Ежегодная диспансеризация с освобождением на день от работы — радость, или беда.

Каждый год работники завода на медкомиссии рас-сказывали и показывали врачам свои болячки или здоровье — так штангист хвастается перед балериной горой мускулов на ягодицах.

Для молодых рабочих диспансеризация — радость, потому что — отгул, можно выпить, поговорить в компа-нии, в поликлинике в туалете поржать над девками.

Для пожилых работников медосмотр — трагедия, так как по состоянию здоровья могут освободить от занимае-мой должности и списать на помойку пенсии с яблоками и домино.

Лёха не опасался диспансеризации — так волк в ку-рятнике не боится лягушек.

Здоровье — практически здоров, для должности сле-саря — в самый раз, как на голову керогаз.

Глазника Лёха прошел легко, не разглядел с утра — глаза слипаются — только две последние строчки.

Глазник строго посмотрел на Лёху, но затем выраже-ние укоризны и журьбы сменилось пониманием — так по-года меняется на Мадагаскаре:

— Употребляете? — окулист старательно дышал в сторону от Лёхи.

— По праздникам немного, — Лёха привычно соврал, и тоже отвернулся, дышал в сторону, пугал взглядом тара-канов.

Глазник подписал направление, не сходил с ума, не заснул, и за это Лёха его мысленно похвалил, назвал фре-зеровщиком от медицины.

Ушник выяснил, что слух у Лёхи притупленный, но от заводского шума, слегка, словно Лёха ушами две строч-ки не слышал.

— Употребляете? — ушник отвернулся и дышал в сторону, на клизьму для вымывания пробок из ушей.

— По праздникам, почти не употребляю, — Лёха с интересом рассматривал грязную плевательницу, в которой лежали окурки сигарет и папирос.

Ушник тоже пролетел со свистом, словно болт над станком.

Лёха воспрял духом, медосмотр проходил в темпе бального танца, и к обеду — свобода и шалман с пивом, рыбой и дружескими разговорами: кто в цехе самый луч-ший, а кто — самый дурак.

Около двери следующего кабинета Лёха задержался, из кабинета с хохотом выскочил молодой слесарь, но уже подающий надежды с красным носом Витёк.

Витёк, красный, как креветка в борще, хохотал, нарочно зажимал одной рукой рот, а другой рукой с кар-точкой прикрывал причинное место, словно не в одежде, а голый загорает на пляже в Серебряном Бору.

— ГЫЫЫ! Лёха, там девка молодая в яйца лазит, рассматривает в лупу, как у воробья.

Я думал, что она сумасшедшая, или выдумала рас-сматривание гениталий для своего удовольствия, потому что глядит с видимым удовольствием, а она говорит, что важно, чтобы каждый работник с пониманием относился к своим обязанностям, тогда и лобковых вшей ни у кого на производстве не будет.

Врачиха недавно окончила институт, поэтому рабо-тает с усердием, дерматолог, мать её так и разэдак.

Медсестрой у неё на подхвате Ильинична, пенсио-нерка, так Ильинична голову воротит, нарочно в окно смотрит, но не на мужские штуки.

Иди, Лёха, иди, только хозяйство своё у врачихи не оставь на разведение, — Витёк снова захохотал, вызвал ин-терес у парней около другого кабинета — так морской ко-тик подзывает самку тюленя.

Витёк пошел к парням с интересной новостью, а Лёха застыл у дверей, не решался войти, хотя очередь его, и сзади напирали, подталкивали, требовали отойти, если Лёха передумал, словно на вилы напоролся на уборке картофеля.

— Следующий, — из кабинета окатило звонким деви-чьим голосом, и сигнальная красная лампа втолкнула за-гипнотизированного Лёху в кабинет — так инструктор вы-брасывает из самолета новичков парашютистов.

Лёха вошел, почувствовал, что ноги подкашиваются, как после пяти бутылок «Девятка крепкое».

Молодая, не старше двадцати пяти лет, врачиха пи-сала что-то в карточку; её длинные волосы лежали на пле-чах, и у Лёхи мелькнула мысль, что в волосах этих много вшей.

Разумеется, что у аккуратной врачихи, по профессии вшевыводительницы, вшей нет, но, если она так интересу-ется мандавошками, то воображение рисует вшей и в её волосах.

Ильинична скользнула взглядом по Лёхе, зевнула — не нужны ей мужики, свой — Афанасьич еще хорош.

Врачиха, не глядя на Лёху, протянула медным голо-сочком:

— Раздевайтесь до трусов!

Лёха возликовал: Витька заставили снять трусы, а ему — только до трусов, как стыдливому балерону.

Чувствует молодая врачиха, что у Лёхи нет и не мо-жет быть мандавошек, потому что следит за собой Лёха, особенно тщательно моется и дезинфицирует (если не за-будет) после встречи с девушками.

Лёха разделся до трусов, подумал, а, если бы не надел сегодня трусы под брюки?

Вот стыд, вот позор, словно бадью с помоями на го-лову вылили в заводской столовой.

Но трусы чистые, Лёха подозревал, что до трусов разденут, а дальше его воображение не шло, потому что не нужно, когда слесарю врачи между ног без причины загля-дывают, словно вертухаи, которые в заду ищут деньги.

Врачиха с серьезным и глубокомысленным видом академика педагогических наук встала из-за стола, граци-озной походкой балерины подплыла; волосы её летели бе-лыми голубями, и не похожа она на врачиху, а так — чисто-сердечная кадровичка или молодая помощница слесаря.

Лицо белое, ухоженное, без следов порока, без тени ночных клубов, но только в уголках губ застыла улыбка молодого специалиста венеролога.

Врачиха запустила тонкие пальцы в волосы Лёхи, шевелила, выискивала вшей — но в ежике волос вше не удержаться, как на корабле в бурю.

Затем девушка провела пальцами по коже Лёхи, при этом ни один мускул на лице её не шевельнулся, словно она гладила доску для гроба.

Лёха подумал, что также врачиха запускает руки в волосы женщин, старух, стариков и нет ей интереса до личности, а интересуют её только вши, будто она жената на клопе.

Если бы она стала женой Лёхи, то он бы не воспри-нимал бы врачиху, как женщину, а относился к ней, как относится шофер-дальнобойщик к попутчице.

Впрочем, Лёха не уверен в своих чувствах, и никогда у него не было жены врачихи, и другой жены, даже кадровички не было.

— Чисто, — врачиха выдохнула, а затем выплеснула новый приказ — так командир полка огорошивает спящих солдат и офицеров: — Спустите трусы, мужчина. — Ника-кого особого выражения глаз, будто в глазницы залили расплавленное серебро.

Лёха трусы не снимал, стоял завороженный, будто ждал последний дилижанс на Лондон.

Наступил момент истины, подошла под ноги, а затем поднялась выше колен черта, за которой — новая жизнь, позор, унижения, и ничего иного, кроме позора и униже-ния в медицинском кабинете.

В седьмом классе Лёха тоже стоял перед выбором: герой, или не герой, но серая личность с проницательным взглядом.

С пацанами пошли на речку, взяли на пятерых три бутылки «Агдам» а, и счастливы в непорочном детстве — так радуются только моряки и виолончелисты.

Погода прекрасная, портвейн гадкий, вонючий, лез обратно из горла, но его пили, потому что других вкусов не знали, и портвейн издевался над личностью, как Европа смеется над Россией.

Тимоха показал наколку: ему старший брат на плече вытатуировал орла с пистолетом в клюве.

Брат Тимохи ходил в тюрьму, знает правила наколки, так что татуировка вызывала жгучую зависть у ребят, а Лёха подумал, что когда вырастет, когда сядет в тюрьму, то обязательно на правом плече наколет танк, а на левом — голую девушку с корзинкой.

Пили «Агдам» за дружбу, за татуировку Тимохи, за всё хорошее, что случится в жизни молодых ребят с доб-рыми словами и светлыми, как у альбиносов, чувствами.

«Агдам» быстро закончился, сельмаг далеко, да и де-нег нет, будто деньги улетели в дальние края, где ананасы и папуасы.

Около речки в поле стоял трактор, настоящий трак-тор из железа, а не из фанеры, как сейчас делают китайцы для нужд Российского сельского хозяйства.

Виталик предложил, но при этом долго думал, пыт-ливо смотрел в глаза товарищей, проверял перед нелегким делом:

«Давайте у трактора сольем горючее и по маленькой выпьем?

Люди пьют денатурат, пьют одеколон, корвалол, а мы — керосин, потому что — белые люди.

Не помрем, а, если худо станет — то два пальца в рот, для очищения организма от вредных веществ».

Пацаны задумались, но «Агдам» помогал, и Лёха с сомнением спросил, как на уроке обществознания:

«Трактор на керосине ходит, как самолет?

Может, в трактор солярку заливают?

В солярке и в керосине свинец, а свинец вредный, от него под глазами круги».

«Свинец, не свинец! Опа дрица, ца-ца! — Тимоха за-смеялся и похлопал Лёху по правой ягодице, будто снимал пыльцу юности. — Мы же по маленькой, а потом — выблю-ем — так плюют верблюды в пустыне.

Если верблюд сожрет гадость, то немедленно её вы-плюнет, пусть даже в харю надсмотрщика.

У них надсмотрщики ходят в красных туфлях с за-гнутыми концами, будто волшебники!

Тьфу на них!» — Тимоха сплюнул под ноги Лёхи — так вышло, не специально.

Авторитетный орел с пистолетом на плече Тимохи завершил дело, и пацаны пошли к трактору, как на осен-ний бал летчиков дальней авиации.

Около машины во всей красе спал сельский механи-затор: классический парень с вихрами и красным носом деда Мороза.

Парень храпел, а на губах его сидели три жирные зе-леные мухи с выразительными фасеточными глазами.

Мухи сказали Лёхе о многом: о близком конце сель-ского механизатора, но вслух Лёха свои догадки не выска-зал, иначе пацаны назвали бы его колдуном, наваляли по первое число, хотя и не сожгли бы на костре, потому что уже не принято сжигать колдунов.

«Во как! — Лёха догадался, потрогал щеку механиза-тора правым кроссовком. Кроссовок старый, грязный, но механизатор не обидится, потому что не узнает. — Напился горючего и дрыхнет в страду деревенскую.

У него бухла полный бензобак, как у беженца мешок полон хлебными корками».

Ребята слили в литровую банку горючего из бензоба-ка: воняло отвратительно, хуже, чем в сортире с хлоркой.

Банку с пойлом пустили по кругу — так индейцы за-пускают трубку Мира в полет.

Сначала по глоточку, на пробу, а очередь Лёхи — по-следний, и он надеялся, тянул время, что когда до него дойдет чаша, то на первом глотнувшем — Витьке уже ска-жется действие горючего из бака трактора.

Пацаны цедили сквозь зубы:

«Нормалёк!»

«Терпимо!»

«Можно жить!»

«Лафа!»

Вот тогда Лёха встал на черту между прошлым и бу-дущим, черту, за которой — адское пламя и хохот из без-дны, где голод, мор, болезни и дурные пороки; но по жела-нию Судьбы пороки, голод и мор обернутся благоденстви-ем здоровьем и богатством.

Никто не знает на шаг вперед, и Лёха не знал: пить горючее или не пить?

Перед глазами промелькнули газеты с сушеными ли-стьями яблони — первые сигары; Алёна в резиновых сапо-гах и короткой юбке; пёс Шарик над неподъемной костью коня.

Лёха сделал шаг — глоток керосина, свободы, равен-ства и братства с товарищами.

Выжили, кроме Виталика, он залпом из жадности до-пил остатки, будто три года не видел жижи.

Детство, веселое детство с денатуратом и керосином.

Сейчас, в медицинском кабинете возмужавший и за-матеревший Лёха задумался: имеет ли смысл испытывать Судьбу ещё раз — перейти черту повторно?

Один раз повезло, но один раз — не педераст, а второй раз?

Если он снимет трусы перед молодой врачихой, то навсегда останется эпизод на коре головного мозга — так отпечаток ступни полицейского остается в жидком бетоне надолго.

Врачиха забудет Лёху, не вспомнит и других, более ярких пациентов: людей не вспомнит, а вшей запомнит навсегда, и найдет во вшах утешение в старости.

Лёха в старости, когда медсестра подаст ему немощ-ному, больному стакан воды вспомнит: и врачиху, и позор со сниманием трусов, оттого, возможно, и покинет жизнь раньше срока.

Раздумья затянулись резиновой лентой.

Врачиха не торопила Лёху, давала ему возможности найти себя в медицинском кабинете.

— Вы справедливо судите и наобум не скидываете трусы, как поступают молодые неопытные слесари, — вра-чиха улыбнулась своему, далекому, выражение её лица — мягкое, домашнее. — Вы думаете о своем, ненавидите Пра-вительство за то, что оно сделало вас слесарем, а не Пре-зидентом или, на худой конец, банкиром с красными штиблетами.

Поверьте, мужчина, в красных штиблетах нет особо-го шика, если к ним не приложится черный «Мерседес».

За мной ухаживал банкир, но не самого высокого ранга, а так — плюшка с миллионами долларов США.

Я честная девушка, поэтому не шла с ним в рестора-ны, не ездила на хату, а проводила время в парке, или на скамейке около метро, где мы обсуждали планы на буду-щее и осуждали людей, которые, как городские свиньи, бросают мусор мимо урны.

В один не прекрасный день банкир сделал мне пред-ложение руки и сердца с довеском денежного содержания наших будущих детей и любовников.

Я думала долго, очень долго, больше рабочего дня, а затем попросила банкира, также как и вас прошу сейчас, чтобы он снял трусы.

Жених по-своему истолковал мою просьбу, потому что на его лице мелькало выражение самолюбие со смета-ной цинизма и сумасшествия.

Повторяю, что я — скромная девушка, поэтому не знала и не знаю, о чем думал жених, когда я попросила его снять трусы, но, кажется, что он не думал о садах Семира-миды.

Я люблю сады Семирамиды, обожаю их, представ-ляю, что я древняя царица Семирамида и отдыхаю в вися-чих садах, загораю почти обнаженная, потому что древний воздух и солнечные лучи омолаживают без того молодую кожу. — Врачиха, вдруг пробежала вокруг Лёхи, сделала ещё два круга, при этом раскраснелась, как шаловливая школьница, глаза её сияли, щеки горели: — Вот так я бы бегала по садам висячим с вишнями и грушами, на кото-рых любуются японцы в кимоно.

Но нет висячих садов Семирамиды, они канули в ис-торию вместе с бочками черной икры.

Правительство думает о пандусах для инвалидов, о школах с музыкальным уклоном, но не подумало о вися-чих садах по плану Семирамиды, садах, где каждый чело-век почувствует себя в Раю, словно из рога изобилия по-сыпали золотой пылью.

Мой жених снял трусы — дорогие трусы от Калвина Клейна, и под трусами я увидела безобразие, ужас и мрак бездны с адским хохотом.

Три лобковые вши, представляете: три вши!

Вши и венерино созвездие сифилиса — пятнышки и прыщи постыдные.

Откуда банкир принес заболевание и вшей? Он же не бомж из подворотни, похожей на Триумфальную арку в городе Париж.

Я высказала банкиру всё, что думаю о политике бес-принципных мужчин, которые шастают по помойкам, вы-искивают самых вшивых и больных бомжих, а, может быть, и бомжей — я не знаю вкусы богатеньких.

Жених ответил без тени смущения, что вшей и сифи-лис выведет за один, день, как кредит даст Анголе.

Я же порвала с женихом, не вышла за него замуж, потому что вши, сифилис не совместимы со званием Рос-сийского чистого врача венеролога. — Врачиха подмигнула Лёхе, как другу по несчастью: — Снимайте, снимайте же трусы, мужчина.

— Я еще не готов морально, не чувствую в себе сил перейти черту робости, — Лёха держался за резинку трусов — так улитка присасывается к стенке аквариума в зоопарке. — Не доходите до зверства, хотя вас травмировал ваш же-них с сифилисом и вшами, похожими на железные опилки.

Опилки притягиваются к магниту, а вши к лобкам людей, грязных не только телом, но и мыслями.

— Обстановка кабинета пугает вас, поэтому вы разо-злены и держите на меня камень за пазухой, — врачиха медленно потянула трусы Лёхи вниз (Лёха не сдавался, держался за резинку Судьбы). — Но поймите меня, честную незамужнюю женщину: я не имею возможности принимать пациентов на дому, где бы вы чувствовали себя расковано в домашней непринужденной, как в загородном кафе, обстановке.

Моя больная мама — не помеха, но кодекс врача, дело чести, клятва Гиппократа не на нашей стороне, словно я предала Родину.

Вы не отплатите мне злом за добро, если я сниму с вас трусы и осмотрю на предмет вшей и венерических за-болеваний!

Мои действия профессионального медицинского ра-ботника избавят вас от необходимости самому принимать решение о переходе черты робости и надежд — так поли-цейский берет на себя вину за извержение вулкана на Кам-чатке.

Я буду вам обязана, и не только из обыденной веж-ливости, но из-за реликтового стыда, который кроется за гадкой маской нравственной цинизма человекообразной обезьяны в вашем атавизме.

Люблю обезьян, обезьяны в цирке катаются на соба-ках, а в Японии обезьяны по улицам разгуливают в соло-менных шляпках и соломенных плащах.

Потешно: обезьяна в плаще из соломы!

Соломенная обезьянка, как соломенный бычок.

— Для что вы мучаете меня? — Лёха не удержал тру-сы, врачиха ловко стянула с него, сорвала через ступни и помахала трусами в воздухе, а Лёха ладошками закрыл стыд и срам: — Вы показываете на мне свою профессио-нальность, а я проницательно вижу, что вы имеете и дру-гие интересы, например — скрытая камера.

После осмотра, когда вы глазами пощупаете мои ге-ниталии, вы засмеетесь, а я предвижу ваш смех — зарази-тельно показной, для кинокамеры, и скажите, а рукой по-машете в сторону вешалки: — ХАХАХА! Вас снимала скрытая камера!

Улыбочку, пожалуйста! ХАХАХА-ХА-ХА!

Ради скрытой камеры вы рассказали о женихе, о его лобковых вшах и сняли с меня трусы, словно с индейца содрали скальп.

Вы поступаете так, как велит вам служебный долг и долг перед телезрителями: и осмотр пациента проведете, и поставите шариковой ручкой «Паркер» жирную галочку в моей истории болезни, и с телевидения за участие в пере-даче «Скрытая камера» получите гонорар и славу.

Я же рабочий, не получу ничего, кроме нравственно-го падения в сортирную яму, где опарыши белого цвета.

С другой стороны, вы же меня осмотрите бесплатно, потому что диспансеризация — бесплатная, выдадите мне путевку в жизнь, на продолжение работы в должности сле-саря, так что — равновесие, но рук с гениталий я не уберу, не в силах.

Искусство древней Греции и других стран Мира по-казывает стыдливых женщин с одной рукой на лобке — так принято, так нас в школе учили, хотя я не женщина, но ру-ки мои на гениталиях, и они лежат там по генетической памяти.

Вероятно, мой предок или несколько предков попали в ситуацию, когда руки на гениталиях — обязательны, вы-званы случаем, к которому необходимо, чтобы гениталии закрыли руками, как футболисты поступают во время штрафного удара.

— Генетическая память — широкий вопрос, и вы не напрасно его затронули, потому что с ним дрогнула и струна в моей душе, — врачиха говорила серьезно, глаза её подернуты дымкой воспоминаний. Но вдруг, будто заяц лапками ударил по глазам, врачиха переменила тон на добродушный: — Вы упомянули прежде, чем сказали о ге-нетике, вы затронули вопрос скрытой камеры.

Да, у меня не раз возникала мысль снимать прием пациентов на скрытую камеру для потомков.

Что узнают о нас наши потомки: фильмы? останкин-ские телебашни? французские шарманки?

Это все несерьезно, а прием рабочих в медицинском кабинете венеролога — жизненно важно, и для потомков, несомненно, интереснее, чем картинки из Камасутры.

Я купила камеру китайского производства, но она сломалась, и я теперь коплю на новую камеру, компакт-ную, но в то же время с высоким разрешением, а она — до-рогая, как золото на мировом рынке.

Скрытые съемки в моем кабинете — познавательно для науки; я дома по записям прочту эмоции пациентов на осмотре, что станет полезным для моей дальнейшей карье-ры, а я поступлю ещё и на психолога.

Венеролог-психолог — новое в Российской меди-цине.

Флаг России давно поменялся, но остается новым, и я считаю полоски: правильно ли — на русских, или на французских они местах?

Вы не снимали трусы, а трусы ваши — флаг, но иного, не российского цвета.

Полагаю, что только пираты развешивали черные флаги, а у вас на трусах нет черепа с костями, так что они не пойдут на пиратский флаг для увеселения пиратов и их барышень.

Не люблю пиратских барышень, потому что они — дурного поведения, и, наверняка, все с венерическими бо-лезнями и лобковыми вшами.

Представляете, вы сейчас выйдете из поликлиники, довольный медосмотром, найдете на улице красивую ба-рышню в белом свадебном платье или в норковой дорогой шубке Царицы.

У меня нет денег на шубку, и в скором времени не заработаю, потому что коплю на камеру для скрытой съемки — так повар копит деньги на новый котел вместо дырявого старого.

Вы поцелуете барышню, а с барышни на вас прыгнет вша залетная!

Ужас! Ужас!! Ужас!!! — врачиха прикрыла глаза ла-дошками, затем жалобно, но с настырностью протянула: — Мужчина, у вас трусы пиратские, ну, уберите, уберите ру-ки с гениталий.

Что вы там от меня прячете запретное?

Ваша скромность наводит меня на дурные мысли, что вы непременно прячете лобковых вшей и сифиломы — чем дольше стоите, прикрывая срам, тем больше у меня подозрений — так каннибалы варят миссионера.

Мой бюст обвиснет от старости, пока я жду вас, осанка сменится, вырастет горб, а ноги растолстеют, и ве-ны надуются, как змеи.

Сейчас я посмотрю на вас строго, величаво и недо-ступно для простых слесарей.

Вы почувствуете на себе мой леденящий взгляд, он вас запугает, и грозная добродетель слетит с вас вместе с робостью. — Врачиха пристально взглянула Лёхе в глаза, будто карала его за убийство судьи, пропустившего апел-ляцию.

Лёха не поддавался на взгляд врачихи, держался за гениталии и проклинал медицину и испанских конкиста-доров, которые изобрели сифилис и подарили его индей-цам Южной Америки.

Врачиха перехитрила Лёху, она, посмотрела в окно, Лёха проследил за её взглядом, будто в окно рвался вам-пир, и тут же сильно, двумя ладошками девушка ударила Лёху по ушам (которые недавно осматривал ушник).

Лёху контузило, он почувствовал себя в тракторе, а трактор подорвался на мине времен войны, и из бензобака хлещет алкогольный керосин.

В ушах звенело Ростовскими колоколами, Лёха ма-шинально схватился за уши:

— Ай, больно!

Молодая врачиха упала перед Лёхой на колени, слов-но молила царя о пощаде.

Она жадно смотрела на редкие волосики на лобке Лёхи, на сам лобок, на пенис — нет ли сифилом?… и Лёха, когда на миг открыл глаза, понял, что самые добрые и са-мые жестокие геи Амстердама, а также проститутки даль-нобойщицы, шаромойки и директора заводов, включая бухгалтерию и плановый отдел, признали бы высочайший профессионализм врачихи.

— Одевайтесь! Все у вас чисто и благородно, как на похоронах на Красной площади, — врачиха мигом потеряла к общению с Лёхой интерес, пошла к столу, присела и писала в его карточке положительный отзыв — так учитель даёт характеристику школьнику в тюрьму.

Лёха надел трусы, оделся, воровато схватил карточ-ку, попрощался с холодной врачихой и выскочил за дверь, будто приём пошел по второму кругу.

— Во как! — Лёха сообщил очереди и в глубокой за-думчивости пошел к туалету — так скрипач идет к роялю.