— Я все знаю, — торжественно объявила Анна, допивая чай.

— Прекрасно. Так кто убил Степана Степановича? — спросила я, рассчитывая, что мы с дочерью настроены на одну волну.

Аня подняла голову и посмотрела на меня с нескрываемым изумлением. Да, согласна, я не перестаю удивлять окружающих меня людей. Я даже несколько устала от этого.

— Не в том смысле. Я все знаю про это. Ну мама… Про «это». — Моя дочь чуть покраснела и опустила глаза. — Я знаю не только откуда появляются дети, но и как они туда попадают, — выдала она реплику и грустно уставилась на дно чашки.

Штрейкбрехер Яша грозно двинул крышкой кастрюли и покинул кухню. Я оставалась один на один с вопросом о процессе воспроизводства населения.

— Ничего страшного. Знание — сила. — Я прикинулась бодренькой идиоткой и блестяще завершила мысль: — Тем более, что кое-кто попадает туда по-другому.

— Да? — оживилась Аня. — Вот и я говорила всем, что из пробирки. А что по телику показывают — это просто реклама презервативов. Нужно же их как-то продавать. Но надо мной посмеялись. — Она всхлипнула и быстро заревела.

— Да не слушай ты своих одноклассников, что они в этом понимают! Особенно мальчики! Особенно мальчики. Они проживут всю жизнь, так и не разобравшись, откуда берутся дети, а главное, как они превращаются во взрослых.

— Это не мальчики, — запротестовала Анна. — Это учительница. Сказала, что докажет на практике…

Сопение у дверей на кухню стало синхронным и грозно солидарным. Стукач Яша вызвал на подмогу прокурорский надзор. Мне показалось, что в квартире уже позвякивают наручники.

— Скажи, это отвратительно? Ну если ради ребенка, потерпеть можно… Если соберешься, отдай меня бабушке. Мне тебя так жалко…

А мне себя как жалко! Я же человек занятой, общественный, уже после второго брака имена стали путаться и сливаться в нечленораздельное «дорогой». Если в двадцать с хвостиком я дотошно изучала Камасутру и бессмертную Руфь Диксон, то теперь только методические пособия по имитации полного полового удовлетворения. А главное, если бы ради своего ребенка, а то ради чужого, немолодого и невоспитанного.

— Аня, что значит — докажет на практике? — Во мне наконец заговорил материнский инстинкт. — У вас это что, в школьной программе? Мы уходим. Мы забираем документы. Мы будем учиться в Швейцарии, в монастыре. Один мафиози должен мне американку, так пусть оплатит тебе приличное консервативное образование. Я не допущу.

У двери одобрительно затихли и начали переговоры. Я представила себе, как Яша будет жить при монастыре кармелиток, чтобы удостовериться в Анином благополучии, и пожелала всем участникам процесса глубокого личного мужества.

— Так я сегодня в школу не иду? — обрадовалась Аня и сразу просияла.

— Сегодня в школу иду я! Кто ведет курс этики и психологии семейной жизни? Когда у вас будет этот урок?

— Это факультатив на продленке, — опечалилась Анна, расценивая свои шансы на прогул как нулевые. — Ведет наша первая учительница. Она наш классный руководитель на общественных началах.

— А на государственных есть? — спросила я.

— Есть, — кивнула Аня. — Только кто же за десять рублей будет про письки рассказывать.

— Аня, — укоризненно прошептала я, подбирая достойный аналог детскому слову «письки». — Нельзя так говорить. Половые органы. И то в крайнем случае.

Вот именно. Потому что органы — это в крайнем случае. Сейчас один из представителей их топтался за дверью и создавал ненужный ажиотаж.

— Нет, мама, это еще хуже, сама подумай…

Взъерошенный Яша влетел на кухню и замер в позе оскорбленной добродетели.

— И зачем эти терминологические споры, когда нашего ребенка развращают? Что ты сидишь? Что ты тут высиживаешь? Какая гадость! Мерзость! Немедленно надо принимать меры и прекратить это безобразие! — бушевал Яша.

Тошкин мелко-мелко кивал из-за двери. Входить он пока боялся. С ним предстояло разобраться по поводу ночной отлучки. А скандал в школе отдалял его казнь на очень неопределенное время.

— Надя, собирайся. Мы идем к директору. Я ему покажу практические занятия!

— А вот это называется гомосексуализм, — подытожила Аня, окончательно успокоившись.

— Ты слышишь? Нет, ты слышишь? Что она такое говорит? Кто научил ее этой гадости? Еще и практические занятия. Да хуже придумать трудно.

— Разумеется, я пойду в школу. — Примирительный тон мне удался на славу.

Расслабившийся Тошкин на носочках вышел к очагу конфликта и явно принял сторону Яши.

— Где шлялся?! — мгновенно отреагировала я. — Отвечай, пожалуйста, при всей семье.

Дмитрий Савельевич вжал голову в плечи и невнятно проблеял:

— Дела!

— Разберемся! — грозно рыкнул Яша на нарушителя семейной дисциплины и погладил хитрую Анечку по голове.

Через полчаса я вышла на остановке «Библиотека имени Луначарского» и направилась к школе. Местечко для засева пустых голов разумным, добрым и вечным было выбрано большим шутником. Во время немецкой оккупации в этом здании располагался госпиталь для офицеров вермахта. Не выдерживая нашего климата и собственной гнилой захватнической сущности, фашисты мерли в нем как мухи. Текучесть койко-мест была огромной и вполне соответствовала заполняемости кладбища, которое ныне было укатано под скверик имени Демьяна Бедного и небольшую спортивную площадку. Недавно отцы города решили улучшить архитектурный ансамбль города за счет святых мест. В результате в двухстах метрах от школы начали возводить Свято-Преображенский храм, в трехстах — очередной стриптиз-клуб под экзотическим названием «Таиланд», напротив школы выстроили бутик «Мимино», цены на лифчик в котором иногда равнялись моей годичной зарплате. На входе в магазин следовало поставить начальника налоговой инспекции — это значительно облегчило бы передачу взяток на местах. А чуть поодаль от храмового котлована, вырытого два года назад, мирно расположились лица арабской национальности, деятельность которых не была лицензирована, но в народе называлась «Арабанк». В любое время дня и ночи здесь можно было купить, продать или просто посмотреть на деньги с портретами президентов разных стран. Когда в школе не хватало исторических или географических пособий, детей вели на бесплатную экскурсию в «Арабанк». Здесь же, видимо, проходили профподготовку и начали свою карьеру все процветающие банкиры нашего города.

В целом застройка возле очага знаний сильно впечатляла.

Главу образовательной секс-миссии звали Луизиана Федоровна. Учительница сразу произвела на меня неизгладимое впечатление. Во-первых, именем, в котором чувствовалась мощная поступь последних юморин шестидесятых, наш ответ президенту Никсону и желание поспособствовать разрядке международной напряженности. Но к концу первого Анькиного класса я выяснила, что мама учительницы грезила о Луизе, папа настаивал на Анне, в результате семейного компромисса родился американский штат и море насмешек. Во-вторых, Луизиана Федоровна была очень необычно, но гармонично сложена. В целом она казалась похожей на пороховую бочку с фитилем из непросушенной соломы. Не знаю, где она доставала краску, но ее волосы всегда носили мой любимый зеленый оттенок. В-третьих, первая учительница моей дочери была новатором с претензией на членство во всех семьях ее подопечных. Многие родители страшно стеснялись, когда Луизиана Федоровна интимным шепотом сообщала точную стоимость шубок мам Аниных одноклассников и даже примерный адрес их дарителей. Мне лично ни стесняться, ни скрывать было нечего. Обо мне и так писали все газеты, и к статусу общественного достояния я давно привыкла. Луизиане Федоровне со мной было скучно, и Анну оставили в покое. Как выяснилось, до лучших времен.

В школе шли уроки. В коридорах было относительно тихо. На подоконниках сидели старшеклассники и пили пиво, из туалетов потягивало марихуаной, милая уборщица тетя Рина, напевая под нос «ночами пропадаю я», гоняла по линолеуму жидкую грязь. Я поднялась на второй этаж и присела на корточки у дверей первого класса «А», который взялась обрабатывать Луизиана. Конечно, мне хотелось застать ее на месте преступления, но Луизиана Федоровна, как назло, писала на доске патриотические лозунги из новых творений детской литературы. Судя по всему, она действительно развращала школьников только во внеурочное время и на общественных началах. От напряженного ожидания у меня затекли ноги и взмокла челка. Я достала пудреницу, чтобы восстановить статус-кво на голове. И так увлеклась этим мероприятием, что не заметила подозрительного скрипа половиц, раздавшегося по ту сторону пропасти. Дверь тихонько приоткрылась и легонько стукнула меня по лбу, но я не удержала равновесия и шлепнулась на влажный пол.

— Что вы здесь делаете? — удивилась замершая на пороге классной комнаты Луизиана Федоровна.

— Да вот, поскользнулась. Пол мокрый. — Мое наивное признание было призвано усыпить бдительность учительницы. Я еще точно не решила, сразу ли мне вцепиться в ее зеленые волосы или сначала немного подискутировать.

— Я спрашиваю, что вы здесь делаете? — В голосе Луизианы зазвенела начальственная сталь. — У меня учебный процесс! Я, знаете, такой человек, что, если со мной поссориться, вовек не отмоешься.

Она многозначительно посмотрела на темное пятно, образовавшееся на моем бежевом, к счастью, не новом плаще.

— Все бастуете, — укоризненно покачала головой тетя Рина, пришедшая на второй этаж сменить в ведре воду. — Вот и звонок уже…

Мне стало стыдно подавать плохой пример детям, и я приобрела вертикальное положение.

— Вы сейчас свободны? — спросила я у Луизианы.

— В течение десяти минут, — с достоинством ответила она.

— Я успею. Этого времени мне хватит с лихвой. — Я надвигалась на Луизиану как грозовая туча и просто чувствовала, что глаза у меня горят от кровожадности. — Если вы, паскуда (жаль, что мы не пили с ней на брудершафт!), если ты, растлительница малолетних (а и черт с ним, что не пили!), только попробуешь провести с моим ребенком практические занятия, я тебя убью! Заявляю официально и при свидетелях. — Тетя Рина важно кивнула и осуждающе глянула на Луизиану. — Я убью тебя собственными руками.

Луизиана Федоровна лучезарно улыбалась. В моем лице ее жизнь, кажется, приобретала смысл. Она наслаждалась звуками моего голоса и, как толстая кошка, мягко щурилась на солнце. Похоже, содержание моего спича не совсем доходило до ее сознания. Для вящей убедительности я пнула ногой массивную дубовую дверь. Безнадежно испорченный носок туфли я потом предъявлю Яше в качестве трофея. Пусть, в конце концов, разделит хотя бы материальную ответственность за содеянное. Потому что уголовную я с удовольствием возьму на себя.

— Я убью тебя, Луизиана.

— Напрасно вы так кипятитесь, — сказала учительница абсолютно спокойно (а ведь поговаривали, что она давно привыкла к посулам, подобным моему). — Я занимаюсь воспитанием ваших семей. Я раскрываю преступления против детей и человечества в целом. Но это не главная сфера моей деятельности. Вы ведь такие занятые. Вам всегда некогда, а дети растут. Им не порнография нужна, а чистая светлая эротика.

Моя бровь слегка дернулась и изогнулась красивой тонкой дугой. Мягкое выражение моего лица несколько портил волчий оскал, который эта дура, кажется, приняла за понимающую улыбку.

— Ну вот и хорошо, — примирительно сказала учительница, — вот и славненько. И обязательно подумайте на досуге о своем моральном облике. Правильно ли, что в вашей квартире, оставшейся от седьмого… — тут она картинно закатила глаза, — от седьмого, Боже мой, какая гадость, мужа, живут сразу два других?

— Да, последний и один из прежних, — кивнула я, мысленно соглашаясь, что седьмой брак действительно оказался гадостью. — Так вы еще и сплетни собираете?

— Ну что вы. Мне дети сами все рассказывают, — проворковала Луизиана Федоровна и легко повела могучими плечами.

Я содрогнулась, представляя, сколько закрытой для общего пользования информации могла вынести из дому наивная Анька.

— Нет, я тебя все-таки убью!

Вопль раненой тигрицы по сравнению с моим рыком показался бы просто неслышным дуновением ветерка. На нас, кажется, стали обращать внимание. Вокруг собралась толпа болельщиков, состоящая из старшеклассников, родителей и перепуганных назревающим скандалом учителей.

— Жаль! — подытожила Луизиана. — Я собиралась поделиться с вами кое-какой оперативной информацией.

«Боже, какая прелесть!»

— Но раз так, я буду считать, что ваша угроза сделана совершенно сознательно.

— Добро пожаловать в прокуратуру! — заявила я и, сделав приветственный жест толпе, гордо спустилась по лестнице.

В холле, возле зеркала, мне пришлось приостановить свое триумфальное шествие. Бежевый плащ был безнадежно испорчен, и никакими платочками-салфеточками мне не удавалось придать темному пятну мало-мальски первоначальный цвет. Вот если бы пошел дождь… Но я продолжала усердно тереть полу, пока не обратила внимание на то, что в зеркале кроме моего лица отражается еще чье-то — незнакомое, кажется, женское и излишне подвижное. Сначала в зеркале запрыгали глаза, потом скривился рот, потом снова запрыгали глаза. Казалось, что некто исследует возможности своих мимических мышц. Такое подергивание оказалось таким же заразным, как зевота. Я подмигнула незнакомому отражению. Оно сделало то же самое. Неужели меня заколдовали? И это косоглазое, криворотое, усатое создание — я сама? Для проверки прискорбного факта пришлось закусить нижнюю губу. Отражение последовало моему примеру, но с чуть заметным опозданием. Слава Богу, пронесло. Я повернулась к той, что стояла у меня за спиной.

— Мы с вами одноклассницы, — прошептала невысокая женщина, протягивая мне маленькую ладошку. — Здравствуйте.

Нет, среди своих я ее не помнила. Впрочем, к женщинам я всегда была несколько равнодушна. Скажем прямо, я ими не интересовалась.

— Надя Крылова. — Я пожала ладошку своей новой, пока безымянной знакомой.

— Люда Кривенцова. Я мама Сережи. Мы пришли в этот класс в начале года. Вы, конечно, можете меня не знать. — По тому, как она вздохнула, я поняла, что слава моя всегда идет на пару шагов впереди. — Я невольно стала свидетелем вашего разговора с этим монстром от педагогики. Кстати, я заканчивала романо-германский факультет. Наверное, даже в один год с вами. Так вот. С этим монстром нужно бороться всем вместе. Кое-какой коллектив уже подобрался, присоединяйтесь. Тут нет ничего криминального. Все по закону. Я сейчас как раз осваиваю эту грамоту. Мы должны дать ей отпор. Бить в подъезде уже пробовали — она сразу звонит в милицию. Очень много неприятностей. Но по закону Луизиана не имеет никакого права на наш класс! Абсолютно никакого! Если собрать подписи и отправить в министерство, то нас могут оградить от ее деятельности. Вы согласны? Или будете действовать методом индивидуального террора? Я два года проучилась на историческом и поняла, что это не мое. Отсюда у меня и терминология. Не обращайте внимания. Я вижу, что вы наш человек. Поэтому давайте выйдем на свежий воздух, я покажу подготовленный документ. А вы посоветуйтесь с Димой…

Еще немного — и на воздух меня бы вынесли. Заговоренную и добитую всуе упомянутым именем моего не так давно образовавшегося мужа. Надо же, как я отвыкла от женщин.

Люда Кривенцова плотно взяла меня под локоток и аккуратно вывела из школы.

— Вам куда? Впрочем, я пока не работаю. Знаете, сижу дома, подыскиваю варианты. Вам, кстати, косметика не нужна? Дешевая качественная косметика. И от той же фирмы — чистящие и моющие средства. Все — с одной линии и высшего качества. Да, так я вас провожу. Видите ли, эта Семенова в буквальном смысле слова лезет в душу нашим детям, это просто невыносимо. Ребенка приходится учить врать. А что делать? Не стоит же, право слово, всем знать, что изредка я луплю своего мужа. За дело, не волнуйтесь, за дело. В крайнем случае я сама об этом расскажу. Как вам, например. Так вы согласны? Вы будете подписывать?

Несколько очень хороших, грамотных мыслей, зародившихся в моей голове, были сметены Людочкиной активностью. Но одна-две все же зацепились и требовали выхода.

— Зачем писать в министерство? Можно в мэрию. Это проще. И откуда вы знаете Диму?

— Нет, но вы сами подумайте! Школа центральная? Центральная. Без блата можно было устроиться? Нет. Да ее папа, Семенов Федор, в свое время заправлял всем областным комсомолом. А тот, кто сейчас мэр, был у него на побегушках.

— А тот, кто сейчас министром, был его непосредственным начальником, — устало заметила я.

Мне не нравилось Людочкино нежелание отвечать на простые вопросы. И уж тем более, она совершенно не нужна в том месте, куда я направлялась, чтобы опросить свидетелей, которые одновременно были подозреваемыми.

— Так вы считаете, что дешевле будет просто убить? — задумчиво констатировала Людочка, все еще придерживая меня за локоть. Объятия у нее были чересчур цепкими. Не Людочка — мечта лесбиянки. Я попыталась высвободить руку. — Нет, мы теперь, Наденька, с вами одной веревкой связаны. Кроме того, мы даже дальние родственники. Мой муж Гена и ваш муж Дима — многоюродные братья. Если хотите, я постараюсь поподробнее.

Она набрала в легкие воздуха и приготовилась к очередной интеллектуальной атаке. Я почему-то ей сразу поверила. У Тошкина просто должны быть именно такие родственники.

— Жаль, что вас не было на нашей свадьбе.

— Мы были, — обиделась Людочка. — Мы просто люди деликатные, понимаем, дело молодое, посидели недолго, но сто долларов в таком розовом конвертике с сердечком помните? Ой, я столько выбирала конвертик, чтобы он хоть чем-то отличался от этих почтовых уродств! Так вот, сто долларов? Неужели не помните? Жаль.

Косые глаза Людочки от обиды немного собрались и выстроились по линии. В момент глубокого молчания ей даже шли усики над верхней губой. Мне стало ее жалко. В сущности, она, видимо, была очень-очень одинокой домохозяйкой с амбициями, часто страдала бессонницей. В борьбе за существование она выработала стиль словесного вихревого потока и в случае чего могла легко заехать в ухо мужу-гуляке или, того хуже, алкоголику. Нет, пожалуй, все же гуляке. Алкоголик не мог бы одевать Людочку в наряды из «Мимино».

А хорошо-то как. Сухо, солнечно. Асфальт серенький, деревья чуть голенькие, небо голубое, народ дикий, улыбающийся, пахнет развратом. А у меня, как всегда, работа. Мысли выстроились в нужном направлении, и мягкое тарахтение Людочки мне уже не мешало.

По моему делу проходили две подозреваемые: Николаева А.И. и Костенок Г.Н. Обе пенсионерки, активистки, бывшие красавицы. В доме живут с основания империи. Периодически дежурят на лавочке. В пьянках, торговле наркотиками, содержании притона замечены не были. Участковый ими даже гордился. По поводу хранения трофейного оружия — все отрицают. Отпечатков пальцев на «вальтере» не обнаружено. Алиби у старушек шаткое, а повод для убийства, кажется, был. Глухой бригадир мешал им наслаждаться тишиной. По нынешним временам убивают и за меньшие неприятности. Важно установить, имел ли место преступный сговор и кто организатор акции, и на всякий случай проверить алиби старушек, которое уже сейчас кажется мне притянутым за уши.

— А куда мы, собственно, идем? — забеспокоилась Людочка, оглядываясь по сторонам.

На мой взгляд, ничего подозрительного в нашем маршруте не было. Центр города, проспект Мира, хорошие большие сталинские дворы.

— Вы не знаете, который здесь двенадцатый? — спросила я.

— Вот этот! — Людочка ткнула указательным пальчиком и немного смутилась. — Только мне, кажется, пора. И точно пора. И как я забыла. Ну, все, привет Димочке, — затараторила она, разбегаясь глазами туда и обратно.

Уже перебегая улицу, Людочка вдруг остановилась на самой середине и выкрикнула из потока машин:

— А вы в какую квартиру?

Эти Тошкины вообще никакого понятия не имели ни о тайне вклада, ни о секретах следствия, ни даже о врачебной этике. Создавалось впечатление, что где-то в глубине веков кто-то из женщин этого рода согрешил с бульдозером. Я оставила Людочку без ответа и решительно вошла в подъезд. Вопрос к Николаевой А.И., а именно ее я считала главной виновницей происшедшего в квартире 21, был уже подготовлен и несколько раз отрепетирован перед зеркалом. Вся его красота заключалась в напоре, честности и открытом забрале. Бывшая продавщица должна быть шокирована. «Это вы убили бригадира Пономарева, русского, беспартийного, неженатого, 1935 года рождения?» Согласно сценарию, разработанному Штепселем и Тарапунькой, она должна была сказать: «Да, а что?» А я ей: «Пройдемте!» И все.

— Анна Ивановна, прокуратура. Откройте.

Я изо всех сил вжала кнопку звонка.

— Кто там?

— Прокуратура. Опрос свидетелей.

— Уже, — ответили мне из-за двери.

— Что «уже»? — изумилась я.

Подлец, ах, какой подлец этот Тошкин, обещал же не трогать. Не лезть не в свое уже дело. Ну ладно.

— Что «уже», Анна Ивановна? Вы были на допросе? Так нам надо кое-что уточнить.

— Уже уточняем, — проворчала старушка слегка надтреснутым от переживаний голосом. — Покажите документик, и я вас впущу. Правильно, товарищ?..

Фамилия коварного гостя прозвучала неразборчиво. Анна Ивановна явно была не одна и уже делилась с кем-то сведениями о совершенном преступлении.

— Ладно, тогда просто ответьте на вопрос: «За что?»

— А пошла ты! — выкрикнула свидетельница-подозреваемая, и я снова убедилась, что была очень близка к истине, когда именно ее и подозревала в хранении и применении огнестрельного оружия.

Я присела на ступенечки, потому что хуже заделать свой плащ уже не могла бы. В нем теперь можно было ездить только на кровавые задержания и в туристические походы. Правда, ни тот, ни другой активный вид отдыха я для себя не принимала. Со свидетельницей Костенок следовало придерживаться какой-то иной тактики. Она женщина интеллигентная, старый конторский работник, разбирается в социальной иерархии, должна иметь тренированную память и внимательно относиться к людям. По оперативным данным, собранным следственной группой, недавно Галина Николаевна примкнула к какой-то религиозной секте. Хорошо, если не к той, которую возглавляли мои прежние родственники…

В любом случае приход к Галине Николаевне под девизом «Христа ради!» отменялся. Свобода совести для меня закрытая тема. Другие варианты проникновения в квартиру Костенок для опроса свидетельницы были зыбкими. Для беженки-побирушки мой чуть припачканый плащ смотрелся вызывающе модным, для распространительницы витаминов или шампуня я была слишком здорова, для требования одолжить стаканчик мне по меньшей мере не хватало собутыльника. Оставались еще длительная осада и штурм. Но как Галина Николаевна догадается, что это я? И что я — к ней? Я устало вздохнула и медленно побрела к квартире, кляня что есть сил предателя Тошкина. Собрав последние душевные силы, забарабанила в дверь.

— Энергонадзор, бабуля. У вас недорасход. Что же вы лишнее платите?

Ход был не новым, но, по крайней мере, динамичным. От ударов по дерматиновой поверхности мои кровеносные сосуды заработали лучше. Я поумнела и замолчала. А дверь, как ни странно, распахнулась. Высокая худая старушка с кротким, немного детским лицом внимательно осматривала меня и площадку.

— А чего ж сразу не ко мне? — похоже, обиделась она. — Чего ж сразу к Аньке? Все ей да ей… А как ей вообще можно доверять, если она все на меня спихнуть хочет?

Не дожидаясь особого приглашения, я уверенно вошла в квартиру и сменила шпильки на тапочки. На душе стало спокойно и даже радостно. Опытным криминальным взором я окинула помещение и уловила, что все окна квартиры выходят во двор. Наблюдательный пункт Галины Николаевны был оборудован по последнему слову пенсионерской техники. На кухонном подоконнике стояли чашка, сахарница, конфетница, лежала раскрытая брошюра, напечатанная крупными буквами, очки в толстой роговой оправе, вязанье, блокнот для записей, телефон и небольшая переносная аптечка. Стул, придвинутый к самому окну, либо был сделан по спецзаказу, либо перенесен из гостиной, либо был подарен благодарными сослуживцами из ЖЭКа. Он обладал несомненными достоинствами, в ряду которых была обитая дерматином высокая спинка и вышитая крестиком небольшая подушечка. С таким окном никакой телевизор не нужен, удовлетворенно заметила я, мысленно составляя план покупок на старость.

— Галина Николаевна, — улыбаясь своей тренированной улыбкой, сказала я. — Давайте сразу разберемся, за что Анна Ивановна убила Пономарева, и разойдемся с миром.

— Ну не было этого, — смущенно развела руками Галина Николаевна. — Вот хотела бы сказать, но не могу. Не было такого потому что. — Костенок заметно покраснела и драматическим жестом поправила жидкий пучок на голове.

Кажется, сейчас последует признание… Я напряглась, не веря в собственную удачу. И тут же решилась переквалифицироваться в адвокаты. Эту ранее несудимую, не привлекавшуюся, не участвующую интеллигентную старушку трудно было представить на нарах. Ей, в сущности, повезло, что дело веду я и без протокола. Надо выяснить все подробности нападения и немедленно состряпать версию о необходимой самообороне. Может быть, Пономарев крал у нее инструменты, оскорблял человеческое достоинство, сектантский фанатизм. А может, вообще — того… Бывает же. Старушка-разбойница!

— Не волнуйтесь, Галина Николаевна, я с вами. Так за что?

— Да ни за что! Да не мы это! — Костенок как-то нехорошо, агрессивно подбоченилась и подозрительно уставилась на мои волосы. Я, кажется, недооценила соперника, предполагая, что в промежутках между стрельбой из трофейного оружия она может нанести удар только домовой книгой. — Сто раз уже сказано! — Она досадливо притопнула ногой.

— Хорошо, — быстро согласилась я, подумывая, как бы вытащить у Тошкина из сейфа государственный пистолет. Мне бы он очень пошел к сумочке, к замшевой. Нет, к замшевой плохо. Придется купить кожаную, похожую на планшетку… — Тогда кто? Вот вы лично как думаете?

— Любовница, — прошептала Галина Николаевна и скромно потупила глазки.

— Надо же! — удивилась я, потому что сама не додумалась до такой элементарной вещи. Пономарев закрутил тут с какой-то бабкой роман, а она не выдержала мучений и избавила себя от него. Радикально. — А вы ее видели? Или чувствуете? Подозреваете?

Костенок кивнула, убрала руки с талии, пригласила меня за стол и даже налила чаю. У нас с ней явно наметилась интеллектуальная солидарность.

— Видела. Один раз. В окно. В тот день. Вечером.

— Когда вечером? — шепотом спросила я, боясь спугнуть удачу.

— Аня ходила на митинг. Я оставалась на дежурстве. И знаете, как бывает, задремала. Только вы ей не говорите. Я ее недоверия боюсь. Неудобно очень. Так вот, а как проснулась — на всякий случай в окно поглядела. А там она. Приехала на машине. Вся такая расфуфыренная. Шасть в подъезд, убила Степаныча и назад. Очень быстро.

— Вы и выстрелы слышали? — Я на удачу сжала кулаки, кажется, даже сломала ноготь, он как бы сгорел на работе.

— Нет, — уныло покачала головой Галина Николаевна. — Вот выстрела не слыхала. Они по другому стояку. И я ж не знала, что она убивать его приехала.

— Может, она не к нему?

— А больше не к кому. Там только Анна, Ксеня и алкоголики, к которым уже давно, кроме милиции, никто не ходит. К нему, говорю вам; она как ошпаренная выбежала. Кто б ее так напугал, если у нас в подъезде даже не писает никто… Темно очень.

Логично — с чего бы это в самом деле женщине бегать по подъезду туда-сюда?

— А номер? — спросила я дрожащим от вожделения голосом. — Случайно? А?

— Да. — Костенок кивнула и протянула мне листок бумаги с цифрами и текстом песни Филиппа Киркорова «Единственная моя». — Только вы перепишите, мне это нужно.

Я посмотрела на Галину Николаевну повнимательнее и оценила вероятность убийства на почве ревности. Эта старушка явно была романтической натурой и вполне могла соответствовать увлечениям художника по стенам. М-да. День прожит не зря, что только написать в объяснительной по поводу прогула в академии… Ходила предупреждать учительницу, что убью ее, или раскрывала преступления на почве неразделенной любви? С этими умными и тяжелыми мыслями я вышла из подъезда и нос к носу столкнулась с замешкавшейся женщиной.

— Люда? — искренне удивилась я. — Вы тоже здесь живете? Или вы за мной следите?

Последний вопрос я задавала, глядя на ее быстро, очень быстро удаляющуюся спину.

— Люда! — еще раз, но теперь уже очень громко крикнула я, но она не замедлила движения.