Сатиры

Ювенал Децим Юний

 

 

Сатиры Ювенала

Ювенал — последний классик римской сатиры. Вряд ли слова «сатира» и «сатирический» имели бы то значение, которое мы в них вкладываем, если бы не было Ювенала. В европейскую культуру, в историю литературы Ювенал вошел как обобщенный образ поэта-обличителя политического деспотизма и нравственного разложения своего времени.

О жизни Ювенала почти ничего не известно, хотя мы располагаем целой дюжиной его жизнеописаний. Самое древнее из них создано, вероятно, к концу IV века, то есть более чем через 250 лет после смерти поэта. Как правило, ни одно из этих жизнеописаний не заслуживает полного доверия.

На основании косвенных свидетельств можно заключить, что сатирик родился между 50 и 60 гг. н. э. Место его рождения — Аквин, небольшой город близ Рима.

О происхождении Ювенала в лучшем из дошедших до нас жизнеописаний говорится весьма неопределенно: он был сыном или воспитанником состоятельного вольноотпущенника, получившим тщательное грамматическое и риторическое образование. Среди его учителей, возможно, был крупный ритор того времени Марк Фабий Квинтилиан, автор 12 книг «Образования оратора». Известно, что Ювенал почти до середины своей жизни занимался сочинением декламаций, речей на вымышленные темы, причем скорее для собственного удовольствия, нежели для того, чтобы подготовиться к профессиональной деятельности. Впрочем, некоторое время он все же вел адвокатские дела, но, по всей видимости, не был удачлив на этом поприще, которое не принесло ему значительных доходов.

Свою деятельность поэта-сатирика Ювенал начал только после смерти императора Домициана (96 г. н. э.), когда в Риме установилась относительная свобода слова. Насколько можно судить, Ювенал выступал с публичным чтением своих сатир и имел успех, чем, кажется, навлек на себя неприятности: уже в античности была распространена версия, что, несмотря на восьмидесятилетний возраст, он был сослан, под предлогом военного командования, не то в Египет, не то в Британию, где и умер. Однако история с изгнанием поэта производит впечатление легенды. Дата смерти его неизвестна. Несомненно одно: он умер после 127 года.

Сатиры Ювенала сообщают в высшей степени скудные данные об их авторе. В отличие от своих предшественников, сатириков Луцилия и Горация, Ювенал тщательно избегает говорить о себе, и хотя его сатиры дают довольно ясное представление о личности поэта, о его мыслях и устремлениях, они почти не информируют нас о внешних обстоятельствах его жизни. Наоборот, Ювенал старается, насколько это возможно, задвинуть в тень свою фигуру, как будто боится своим присутствием ослабить впечатление своих разоблачительных инвектив. Тем не менее, по некоторым намекам в самих сатирах можно, например, заключить, что Ювенал не был богат. В одной из эпиграмм Марциала (12, 9), он изображен беспокойно снующим по улицам Рима, чтобы засвидетельствовать свое почтение богачам. На то, что Ювенал во время своего пребывания в Риме вел жизнь клиента, указывают его сатиры, в которых поэт с пониманием, сочувствием и горечью говорит о положении римских клиентов. От Ювенала дошло 16 гекзаметрических сатир в 5-ти книгах: они были опубликованы последовательно, в порядке их нумерации, приблизительно между 100 и 127 годами.

Сатиры Ювенала дошли до нас в многочисленных списках. В настоящее время известно около 300 рукописей его сатир; несколько манускриптов хранятся в библиотеках России. Все они, как правило, позднего происхождения, прошли через много рук разных переписчиков и подверглись многим искажениям. Установление редакции текстов сопряжено с немалыми трудностями, так как целый ряд стихов вызывает у издателей сомнения в их подлинности. Хронологические указания в самих сатирах минимальны, однако ясно, что поэтической зрелости Ювенал достиг при императоре Траяне (годы правления 98–117) и продолжал писать сатиры во время правления Адриана (годы правления 117–138). Оба императора почти полностью отвечали представлению сенатской аристократии об идеальном правителе. Ненавидящий тиранию императорского режима, историк Тацит восторженно приветствует принципат Траяна как «зарю счастливого века», как «годы редкого счастья, когда каждый может думать, что хочет, и говорить, что думает» («История», 1, 1).

Антисенатские репрессии, ставшие обычным явлением в последние годы правления Домициана, прекратились. В Рим из ссылки возвращаются изгнанные философы. Проводятся мероприятия против доносчиков, число которых возросло при Домициане. Стираются различия между римлянами и провинциалами; последним открывается широкий доступ к государственной карьере. Между императором и сенатом устанавливается согласие. Особым покровительством императора пользуется та часть интеллигенции, которая была тесно связана с господствующим классом. Адриан лично проявляет заботу о науках и искусствах, интересуется культурной жизнью Афин, поощряет философов, поэтов и ученых. Все недовольные деспотическим правлением Домициана теперь получили возможность открыто изливать свое негодование, уверенные, что их сочинения встретят благосклонный прием. На литературной арене появляются писатели, которые при Домициане предпочитали молчать. В Риме заявляет о себе целая плеяда писателей: Тацит, Плиний, Светоний, Ювенал, сменившие ушедших из жизни Стация, Валерия Флакка, Силия Италика, Квинтилиана, уехавшего в Испанию Марциала.

Хотя в период правления Траяна и Адриана многие противоречия, обострившиеся при Домициане, сглаживаются, тем не менее далеко не все социальные конфликты устраняются. Императоры все меньше руководствуются законами и все больше опираются на военную силу. Политическая активность идет на убыль. Увеличивается пропасть между богатством и бедностью неимущих слоев. В империи получают распространение восточные культы и христианство.

Видимо, Ювенал был захвачен общим энтузиазмом, вызванным смертью Домициана и приходом к власти Траяна. Одушевленный ненавистью к свергнутому тирану, он создает ряд сатир в резкой, инвективной форме, принесших ему в веках славу беспощадного бичующего разоблачителя. Это сатиры его первых трех книг, которые заметно отличаются от последующих, созданных стареющим поэтом в правление Адриана и обычно называемых поздними. В сатирах двух последних книг нет прежней остроты критики и той силы негодования, которая была характерна особенно для первых девяти сатир, наиболее живых по интонации и богатых темами и сатирическими образами. В поздних произведениях Ювенал более склонен поднимать проблемы общего характера, которые касаются не столько людей определенной эпохи, сколько человеческой природы вообще. В поздних сатирах сильнее чувствуется влияние риторики. По остроумному замечанию современного исследователя, в ранних и поздних сатирах Ювенал предстает перед нами как двуликий Янус, с одним лицом, обращенным на полную жизни современную ему действительность, и с другим — обращенным на умершее прошлое.

Что касается содержания его сатир, то оно, по существу, весьма ограничено. Поэт повторяет на разные лады одни и те же нападки на современные ему нравы, правда, оживляя их примерами из жизни, истории и мифологии. Хотя он и утверждает, что вся человеческая жизнь, все, что только делают люди, послужило «начинкой» его книги, за пределами его поэзии остаются многие темы, которые были характерны для его предшественников. Это было сознательное ограничение, позволившее ему сосредоточиться исключительно на разоблачении пороков. Нет в его сатирах и того многообразия форм, которое было присуще произведениям этого жанра у Луцилия и Горация. На окружающую его действительность Ювенал взирает с глубочайшим пессимизмом. Он видит одно лишь зло (по крайней мере, в своих ранних произведениях) и убежден, что оно коренится в самой природе человека. Ювенал не верит в возможность оздоровления общества. Искусный живописатель нравов, он изображает мир таким, каким он его видит, развращенным и развращающим, доходя в своем горьком озлоблении до крайнего фанатизма. Долгу, чести, порядочности предпочитают здесь одни лишь деньги, неважно, каким путем приобретенные. Ноты личной разочарованности и озлобления придают его нападкам жестокий и беспощадный характер. Бескомпромиссная сатира Ювенала не знает ни насмешливой улыбки, ни добродушной шутки, ни психологического проникновения и понимания сути явлений, как в сатирах Горация. Для Ювенала настоящее не содержит ничего хорошего, а будущее не сулит никакой надежды. Остается лишь сожалеть о прошлом, о былом образе жизни и древних установлениях, от которых теперь не осталось и следа. Тоскуя о безвозвратно прошедших временах, поэт не видит выхода из сложившегося положения.

Позиция Ювенала-сатирика — это позиция яростного обличителя. Его нападки на разбогатевших выскочек и защита угнетенных рабов не исходят из убежденности в необходимости социального переустройства. Возмущение Ювенала вызывается противоречием между тем, что, по его мнению, должно быть, и реальным положением дел. Похоже, что из двух основных видов сатиры: одного — оптимистического и радостного (его развивает Гораций), другого — пессимистического и мрачного, Ювенал выбирает этот последний. Если у Горация сатира лечит и убеждает, то у Ювенала она ранит, карает и уничтожает.

Мрачный пессимизм Ювенала все же несколько смягчается в поздних сатирах, в которых, наряду с пороком и злом, он готов видеть и более светлые стороны жизни. Там Ювенал часто возвращается мыслями к прошлому римского народа и идеализирует патриархальную старину. Но глубоко прочувствованного восхищения древней простотой, конечно, недостаточно, чтобы решить общественные проблемы, затронутые поэтом. Оно скорее выполняет роль фона, предназначенного еще резче оттенить убожество современной жизни.

Острие своей сатиры — возможно, из художественных соображений — Ювенал обычно обращает не против настоящего, а против недавнего прошлого, против времени правления Домициана или даже Нерона, оправдывая это доводами осторожности. Конечно, это не давало ему твердой гарантии, что он избежит вражды и мести: слишком близкими являются те времена, которые он задевает. Такого рода камуфляж — скорее риторическая уловка, к которой прибегает сатирик, чтобы еще более усилить чувство отвращения, вызываемого картинами изображаемого им порока. Хотя люди, которых он называет, давно уже умерли и принадлежат прошлому, утверждает он, пороки, которые он бичует, являются пороками всех времен.

Если предшественники Ювенала нередко объясняли свое обращение к сатире внутренней склонностью к этому жанру, который они предпочитали другим, то Ювенал заявляет, что писать сатиры его вынуждает всеобщее разложение нравов. Его решение взяться за сатиру как бы навязано ему извне. «Трудно сатир не писать», — заявляет поэт. Если же недостает таланта, стихи порождает само негодование, которое неизбежно возникает при виде пороков, заполонивших Рим.

Весьма показательно, что приблизительно в то же время, когда Ювенал начинает писать сатиры, к созданию исторических сочинений приступает Тацит, для произведений которого характерен тот же пессимизм, что и для сатир Ювенала. Историк так же не скрывает своей горечи при виде повсеместного разложения нравов, однако он старается, по его собственному утверждению, писать «без гнева и пристрастия». В стихах же Ювенала больше чувства, чем рассудочности. Он не только не пытается сдержать свой гнев, а, наоборот, считает, что негодование — это именно та эмоция, которой поэт-сатирик должен руководствоваться в первую очередь. Риторическое образование Ювенала, его опыт декламатора и вкусы его эпохи, несомненно, оказали на его сатиры самое существенное влияние. Они же определили и некоторые его слабости. Как истому декламатору, Ювеналу порой недостает уравновешенности и отстраненности. Поэт целиком погружается в свой материал и захвачен им настолько, что ему можно вменить в вину чрезмерную субъективность и излишнюю страстность. Ювенал хочет произвести впечатление человека, целиком захваченного моральными проблемами. Действительно, многие исследователи видят в нем серьезного этического проповедника. Репутация поэта-моралиста пришла к Ювеналу во времена поздней античности и в средние века и прочно держалась вплоть до XIX века, когда многие ученые объявили поэзию Ювенала неискренней на том основании, что его наставления не являются результатом разработанной системы этического учения, что он лишь повторяет избитые моралистические истины, пользуясь при этом, причем весьма неумеренно, приемами декламаторской техники. В самом деле, отношение Ювенала к человеческим недостаткам далеко отстоит от объективности, необходимой, чтобы оценивать и различать их по степени их значительности и серьезности, как это должно быть свойственно настоящему моралисту. Ювенал ставит на одну доску простые слабости и гнусные преступления. Так, в 1-й сатире он уравнивает сводника, который рассчитывает получить наследство от любовника жены, подделывателя завещаний, отравительницу и человека, обуреваемого страстью к лошадям. Это нарушение соразмерности является одной из причин впечатления монотонности, которое возникает при долгом чтении сатир Ювенала. Хотя поэт стремится к разнообразию в своих произведениях, но тем не менее в значительной степени пропадает под мрачными красками, которые он обильно налагает повсюду. Уравнивание всех моральных проступков происходит у Ювенала потому, что он, рисуя римское общество, несомненно испорченное и погрязшее в пороках, изображает его гораздо худшим, чем оно было в действительности. Поэт-сатирик, к тому же поэт риторической выучки, он заставляет себя, особенно в ранних сатирах, видеть в окружающей его жизни только зло и мерзости. Излагая в 1-й сатире свою поэтику, Ювенал подчеркивает, что движущей силой его сатир является негодование. Упорядоченный стиль не является главной его заботой, поэт ставит перед собой чрезвычайно трудную задачу — создать у слушателей иллюзию экспромта, иллюзию импульсивной, ничем не сдерживаемой импровизации, внезапно возникшей под влиянием гнева и возмущения. Отсюда эта выставляемая напоказ мнимая небрежность, создающая порой впечатление неестественности. После долгих занятий декламациями Ювенал создает свой особый стиль стихотворной сатиры — обобщенно-безличный, драматически напряженный, величественно-высокопарный и патетический, который является отражением его эпохи с ее резким контрастом реальности и идеала.

Однако не всегда удается Ювеналу сохранять этот пафос негодования и соответствующий ему тон. Случается, что подлинная, художественно оправданная напряженность заменяется напряженностью искусственной, которая достигается за счет риторических вопросов, восклицаний, чрезмерных преувеличений, усилений и других средств риторики, с помощью которых Ювенал стремится вызвать чувство отвращения и гнева. Сатиры Ювенала демонстрируют его основательное знакомство с римской литературой. Лучше других он знал сочинения поэтов Марциала, Овидия, Вергилия и Горация, стихи которых он иногда пародирует, иногда имитирует, иногда использует для простой реминисценции. Из прозаиков он читал Цицерона, Сенеку, Тацита, возможно Плиния Старшего, неплохо знал сатиры Персия. Однако ему весьма далеко до стилистической изощренности сатир Персия, хотя он также питает явную слабость к вычурным стилистическим средствам, резким контрастам, неологизмам. Похоже, что Ювенал отказался от принципа Горация — от языка, близкого к разговорному. Чаще он использует возможности, предоставленные ему риторикой. При этом он стремится найти самый точный, самый характерный штрих для создания образов, которые у него, как правило, предельно конкретны, реальны, жизненны. В сатирах Ювенала нет обилия прилагательных, как можно было бы ожидать; обычно ему вполне хватает существительного и глагола, чтобы создать образ, натуралистично описать действие или ситуацию. Блестящий бытописатель, Ювенал — большой мастер в создании реалистических сцен. Он прекрасно владеет языком эпиграмм и техникой сентенции, так что каждый частный случай в его изображении получает характер всеобщего явления. Таков ювеналовский реализм.

Для достижения правдивости используются разнообразные художественные средства: от всех ухищрений риторики до употребления банальной фразеологии и грубой, часто непристойной лексики. Даже если такая внешняя реалистичность не является действительным отражением реальной жизни, сила поэтического дарования Ювенала такова, что создается иллюзия удивительной жизненности, что далеко не часто встречается в произведениях римской литературы. Видимо, секрет заключается не столько в риторической выучке Ювенала, сколько в том, что поэт прошел суровую школу жизни и запечатлел в сатирах свой личный опыт. Чувство негодования суживает, но вместе с тем и заостряет взгляд поэта. Когда Ювенал заявляет, что «начинкой его книжки» являются «желания, страх, гнев, наслаждение, радость, интриги», то уже самим этим перечислением, нагромождением слов, без видимой их логической связи, он стремится передать впечатление беспорядочности и даже хаотичности, царящих в римском обществе. Главная заслуга Ювенала-сатирика, несомненно, заключается в том, что он, придав сатире характер резкой разоблачительности, навсегда закрепил за ней обличительное содержание. Ни один из римских сатириков, даже Гораций, не оказал на сатирическую литературу Европы такого влияния, как Ювенал, имя которого стало нарицательным для обозначения сатирика как такового.

В России первые известия о сатирах Ювенала восходят к эпохе Петра I. Однажды царь увидел сборник сатир римского поэта у одного немца и заинтересовался их содержанием. Ему прочитали отрывок из десятой сатиры со знаменитым афоризмом «в здоровом теле здоровый дух» (mens sana in corpore sano). Эти стихи настолько понравились Петру, что он выписал себе Ювенала в голландском переводе и заставлял читать себе.

Хорошо знал римского сатирика и подражал ему Антиох Кантемир, который в своих сатирах бичевал современную ему русскую действительность. Обличительные сатиры Кантемира распространялись в России только в списках и были изданы почти два десятилетия после смерти поэта. Многие стихи Кантемира звучат как очень близкий или почти дословный перевод Ювенала.

О Ювенале одобрительно отзывался основоположник русского романтизма В. А. Жуковский, но он видел в нем только поэта-моралиста. Иначе смотрели на Ювенала декабристы, для которых римский сатирик — живой вдохновенный пример политического бунтаря и республиканца. В 1826 году на допросе декабристов, когда у арестованных допытывались, у кого они заимствовали свои революционные взгляды, называлось среди других имя Ювенала. Не случайно, одним из проявлений политического свободомыслия пушкинского Онегина, героя романа в стихах «Евгений Онегин», было то, что он мог «потолковать о Ювенале». Для А. С. Пушкина Ювенал — олицетворение мужественной бичующей сатиры.

Первое упоминание имени Ювенала в стихах А. С. Пушкина относится к 1814 году в стихотворении «К другу стихотворцу», первом печатном стихотворении Пушкина. В стихотворении «Лицинию» (1814 год) есть такие стихи:

О муза пламенной сатиры! Приди на мой призывный клич! Не нужно мне гремящей лиры, Вручи мне Ювеналов бич.

В конце своей жизни Пушкин собрался всерьез заняться Ювеналом, он начал даже переводить его десятую сатиру, так заинтересовавшую в свое время Петра I. Из начатого Пушкиным перевода уцелели стихи 1–4 и 188–195 из десятой сатиры.

Очень высоко оценил творчество Ювенала В. Г. Белинский. «Истинная латинская литература, — писал он, — то есть национальная и самобытная латинская литература, заключается в Таците и сатириках, из которых главнейший — Ювенал. Эта литература, явившаяся в эпоху крайнего разложения стихий общественной жизни римлян, имеет высокое значение высшего нравственного суда над сгнившим в разврате обществом, что и дает ей по преимуществу всемирно-историческое, а следовательно, и никогда не умирающее значение». К этому времени имя Ювенала становится нарицательным для обозначения образцового сатирика вообще.

В 1856 году Н. Г. Чернышевский в рецензии на русский перевод од Горация писал о необходимости перевода на русский язык сатир Ювенала: «Ювенал, без всякого сомнения, будет у нас чрезвычайно популярен, лишь бы только был хорошо переведен».

В 1859 году профессор Петербургского университета Н. М. Благовещенский прочел впервые в России две публичные лекции о Ювенале. Под влиянием этих лекций поэт Д. Минаев переложил в ямбах первую и третью сатиры Ювенала, один из учеников Благовещенского В. Модестов перевел гекзаметром восьмую сатиру. Сам Благовещенский в 1880-х годах опубликовал в научном журнале прозаический перевод III, VII, VIII и Х сатир.

Наиболее полный перевод Ювенала (однако без девятой сатиры) появился только в 1885 году и принадлежал перу известного поэта-лирика А. А. Фета. В 1888 году скромный учитель одной из московских гимназий А. Адольф издал латинский текст сатир Ювенала с параллельным русским переводом в стихах. Перевод этот снабжен обширным комментарием, но некоторые части отдельных сатир не переведены, а сатира IX совсем выпущена. Полный перевод сатир Ювенала на русский язык сделан Д. С. Недовичем (сатиры I–VIII) и Ф. А. Петровским (сатиры IX–XVI) и вышел в 1937 году; частично перепечатан в 1957 году и переиздан в 1989 году. Предлагаемый нами русский Ювенал является перепечаткой последнего издания.

Сатиры Ювенала насыщены большим количеством имен и названий из греко-римской мифологии и истории, поэтому мы сочли необходимым снабдить русский перевод подробным комментарием, который читатель найдет в конце этой книги.

 

 

Книга I

 

Сатира первая

Долго мне слушать еще? Неужели же не отплачу я, Вовсе измученный сам «Тезеидой» охрипшего Корда? Иль безнаказанно будут читать мне — элегии этот, Тот же — тогаты? Займет целый день «Телеф» бесконечный Или «Орест», что полей не оставил в исписанной книге, Занял изнанку страниц и все же еще не окончен? Я ведь совсем у себя, как дома, в Марсовой роще Или в пещере Вулкана, соседней с утесом Эола. Чем занимаются ветры, какие Эак истязает 10  Тени, откуда крадут и увозят руно золотое, Что за огромные ясени мечет Моних по лапифам, — Вот о чем вечно кричат платаны Фронтона, и мрамор, Шаткий уже, и колонны, все в трещинах от декламаций: Эти приемы одни — у больших и у малых поэтов. Ну, так и мы — отнимали же руку от розги, и мы ведь Сулле давали совет — спать спокойно, как частные лица; Школу прошли! Когда столько писак расплодилось повсюду, Глупо бумагу щадить, все равно обреченную смерти. Но почему я избрал состязанье на поприще, где уж 20  Правил конями великий питомец Аврунки — Луцилий, Я объясню, коль досуг у вас есть и терпенье к резонам. Трудно сатир не писать, когда женится евнух раскисший, Мевия тускского вепря разит и копьем потрясает, Грудь обнажив; когда вызов бросает патрициям тот, кто Звонко мне — юноше — брил мою бороду, ставшую жесткой: Если какой-нибудь нильский прохвост, этот раб из Канопа, Этот Криспин поправляет плечом свой пурпурный тирийский Плащ и на потной руке все вращает кольцо золотое, Будто не может снести от жары он бóльшую тяжесть 30  Геммы, — как тут не писать? Кто настолько терпим к извращеньям Рима, настолько стальной, чтоб ему удержаться от гнева, Встретив юриста Матона на новой лектике, что тушей Всю заполняет своей; позади же — доносчик на друга Близкого, быстро хватающий все, что осталось от крахов Знатных людей: его Масса боится, его улещают Кар и дрожащий Латин, свою подсылая Тимелу. Здесь оттеснят тебя те, кто за ночь получает наследство, Те, кого к небу несет наилучшим путем современным Высших успехов — путем услуженья богатой старушке: 40  Унцийка у Прокулея, у Гилла одиннадцать унций, — Каждому доля своя, соответственно силе мужчины. Пусть получает награду за кровь — и бледнеет, как будто Голой ногой наступил на змею или будто оратор, Что принужден говорить перед жертвенником лугудунским. Ясно, каким раздраженьем пылает иссохшая печень, Ежели давят народ провожатых толпой то грабитель Мальчика, им развращенного, то осужденный бесплодным Постановленьем суда: что такое бесчестье — при деньгах? Изгнанный Марий, богов прогневив, уже пьет спозаранку: 50  Он веселится — и стоном провинция правит победу. Это ли мне не считать венузинской лампады достойным? Этим ли мне не заняться? А что еще более важно? Путь Диомеда, Геракла, мычанье внутри Лабиринта Или летящий Дедал и падение в море Икара? Сводник добро у развратника взял, коли права наследства Нет у жены, зато сводник смотреть в потолок научился И наловчился за чашей храпеть недремлющим носом. Ведь на когорту надежду питать считает законным Тот, кто добро промотал на конюшни и вовсе лишился 60  Предков наследия, мчась в колеснице дорóгой Фламинской Автомедоном младым, ибо вожжи держал самолично Он, перед легкой девицей, одетой в лацерну, рисуясь. Разве не хочется груду страниц на самом перекрестке Враз исписать, когда видишь, как шестеро носят на шее Видного всем отовсюду, совсем на открытом сиденье К ложу склоненного мужа, похожего на Мецената, — Делателя подписей на подлогах, что влажной печатью На завещаньях доставил себе и известность и средства. Там вон матрона, из знатных, готова в каленское с мягким 70  Вкусом вино подмешать для мужа отраву из жабы; Лучше Лукусты она своих родственниц неискушенных Учит под говор толпы хоронить почерневших супругов. Хочешь ты кем-то прослыть? Так осмелься на то, что достойно Малых Гиар да тюрьмы: восхваляется честность, но зябнет; Лишь преступленьем себе наживают сады и палаты, Яства, и старый прибор серебра, и кубки с козлами. Даст ли спокойно уснуть вам скупой снохи совратитель Или же гнусные жены да в детской одежде развратник? Коль дарования нет, порождается стих возмущеньем, 80  В меру уменья — будь стих это мой или стих Клувиена. С самой потопа поры, когда при вздувшемся море Девкалион на судне всплыл на гору, судьбы пытая, И понемногу согрелись дыханьем размякшие камни, И предложила мужам обнаженных девушек Пирра, Все, что ни делают люди, — желания, страх, наслажденья, Радости, гнев и раздор, — все это начинка для книжки. Разве когда-либо были запасы пороков обильней, Пазуха жадности шире открыта была и имела Наглость такую игра? Ведь нынче к доске не подходят, 90  Взяв кошелек, но, сундук на карту поставив, играют. Что там за битвы увидишь при оруженосце-кассире! Есть ли безумие хуже, чем бросить сто тысяч сестерций — И не давать на одежду рабу, что от холода дрогнет? Кто за отцов воздвигал столько вилл, кто в домашнем обеде Семь перемен поедал? Теперь же на самом пороге Ставят подачку, — ее расхищает толпа, что одета В тоги. Однако сперва вам в лицо поглядят, опасаясь, Не подставной ли пришел и не ложным ли именем просишь; Признан, — получишь и ты. Чрез глашатая кличет хозяин 100  Даже потомков троян: и они обивают пороги Так же, как мы. — «Вот претору дай, а потом и трибуну». Вольноотпущенник — первый из нас: «Я раньше, мол, прибыл. Что мне бояться и смело свое не отстаивать место: Пусть я рожден у Евфрата, в ушах моих женские дырки, — Сам я не спорю; но пять моих лавок четыреста тысяч Прибыли мне принесут; что желаннее пурпур широкий Даст, коль Корвин сторожит наемных овец в лаврентийском Поле, а я — побогаче Палланта или Лицина». Стало быть, пусть ожидают трибуны и пусть побеждают 110  Деньги: не должен же нам уступать в священном почете Тот, кто недавно был в Рим приведен с ногой набеленной, Раз между нами священней всего — величие денег. Правда, еще роковая Деньга обитает не в храме, Мы не воздвигли еще алтарей, и монетам не создан Культ, как Верности, Миру, как Доблести, или Победе, Или Согласью, что щелкает нам из гнезда на приветы. Если ж почтенный патрон сосчитает в годичном итоге, Сколько подачек сберег и много ль доходу прибавил, — Что он клиентам дает, у которых и тога отсюда, 120  Обувь, и хлеб, и домашний огонь? За сотней квадрантов Так и теснятся носилки: и жены идут за мужьями — Хворая эта, беременна та — всюду тянутся жены. Муж, наторевший в привычном искусстве, для той, кого нету, Просит, а вместо жены — пустое закрытое кресло. «Галла моя, — говорит. — Поскорей отпусти; что ты медлишь? Галла, лицо покажи! Не тревожьте ее, — отдыхает». Распределяется день примерно в таком вот порядке: Утром подачка, там форум, потом Аполлон-юрисконсульт, Статуи знавших триумф, и меж ними нахальная надпись 130  То из Египта неведомых лиц, то арабского князя, Перед которым не грех помочиться, а может, и больше. Вот уж из сеней уходят, устав, пожилые клиенты: Как ни живуча у них надежда — авось пообедать, Но расстаются с мечтой, покупают дрова и капусту; Их же патрон будет жрать между тем все, что лучшего шлет нам Лес или море, и сам возлежать на просторных подушках: Ибо со скольких прекрасных столов, и широких и древних, Так вот в единый присест проедают сразу наследства! Если ж не будет совсем паразитов, то кто перенес бы 140  Роскоши скупость такую? И что это будет за глотка Целых глотать кабанов — животных, рожденных для пиршеств? Впрочем возмездье придет, когда ты снимаешь одежду, Пузо набив, или в баню идешь, объевшись павлином: Без завещания старость отсюда, внезапные смерти, И — для любого обеда совсем не печальная повесть — Тело несут среди мрачных друзей и на радость народу. Нечего будет прибавить потомству к этаким нравам Нашим: такие дела и желанья у внуков пребудут. Всякий порок стоит на стремнине: используй же парус, 150  Все полотно распускай! Но здесь ты, может быть, скажешь: «Где же талант, равносильный предмету? Откуда у древних Эта письма прямота обо всем, что придет сгоряча им В голову?» — Я не осмелюсь назвать какое-то имя? Что мне за дело, простит или нет мои Муций намеки. — «Выставь-ка нам Тигеллина — и ты засветишься, как факел, Стоя, ты будешь пылать и с пронзенною грудью дымиться, Борозду вширь проводя по самой средине арены». — Значит, кто дал аконит трем дядьям, тот может с носилок Нас презирать, поглядев с высоты своих мягких подушек? 160  — «Если ты встретишься с ним, — запечатай уста себе пальцем: Будет доносчиком тот, кто слово вымолвит: «Вот он!» Сталкивать можно спокойно Энея с свирепым Рутулом, Не огорчится никто несчастною долей Ахилла Или пропавшего Гила, ушедшего под воду с урной; Только взмахнет как мечом обнаженным пылкий Луцилий, — Сразу краснеет пред ним охладевший от преступленья Сердцем, и пот прошибет виновника тайных деяний: Слезы отсюда и гнев. Поэтому раньше обдумай Это в душе своей, после ж труби; а в шлеме уж поздно 170  Схватки бежать». — Попробую, что позволительно против Тех, кого пепел зарыт на Фламинской или Латинской.

 

Сатира вторая

Лучше отсюда бежать — к ледяному хотя б океану, За савроматов, лишь только дерзнут заикнуться о нравах Те, что себя выдают за Куриев, сами ж — вакханты: Вовсе невежды они, хотя и найдешь ты повсюду Гипсы с Хрисиппом у них; совершеннее всех у них тот, кто Купит портрет Аристотеля или Питтака, а также Бюстам Клеанфа прикажет стеречь свои книжные полки. Лицам доверия нет, — ведь наши полны переулки Хмурых распутников; ты обличаешь позорное дело, 10   Сам же похабнее всех безобразников школы Сократа. Правда, щетина твоя на руках и косматые члены Дух непреклонный сулят, однако же с гладкого зада Врач у тебя отрезает, смеясь, бородавки большие. Редко они говорят, велика у них похоть к молчанью; Волосы бреют короче бровей. Архигалл Перибомий Более их и правдив и честен: лицом и походкой Он обличает порочность свою, — судьба в том повинна; Этих жалка простота, им в безумстве самом — извиненье. Хуже их те, что порочность громят словесами Геракла, 20  О добродетели речи ведут — и задницей крутят. «Ты, виляющий Секст, — тебя ли я буду стыдиться? Чем же я хуже тебя? — бесчестный Варилл его спросит. — Над кривоногим смеется прямой, и над неграми — белый; Разве терпимо, когда мятежом возмущаются Гракхи? Кто не смешал бы небо с землей и моря с небесами, Если Вересу не нравится вор, а Милону — убийца, Если развратников Клодий винит, Катилина — Цетега, А триумвиры не терпят проскрипций учителя Суллы?» Был соблазнитель такой, недавно запятнанный связью 30  Жуткою; восстановлял он законы суровые; страшны Были не только что людям они, но Венере и Марсу — При бесконечных абортах из плотного Юлии чрева, Что извергало мясные комочки, схожие с дядей. Значит, вполне по заслугам порочные все презирают Деланных Скавров и, если задеть их, кусаются тоже. Раз одного из таких не стерпела Ларония — мрачных, Вечно взывающих: «Где ты, закон о развратниках? Дремлешь?» Молвит с усмешкой ему: «Счастливое время, когда ты Нравы блюдешь, — вся столица теперь стыдливость познает: 40  Третий свалился Катон с небеси. Только где покупаешь Этот бальзам ты, которым несет от твоей волосатой Шеи? Не постыдись — укажи мне хозяина лавки. Но уж когда ворошить и законы и правила, — прежде Всех надо вызвать закон Скантиниев; раньше взгляни ты Да испытай-ка мужчин: проступки их хуже, чем наши; Их защищает количество их и сомкнутый строй их — Кроет разврат круговая порука. Средь нашего пола Ни одного не найдешь безобразного столь же примера: Мевия — Клувию, Флора — Катуллу вовсе не лижут. 50  А вот Гиспон отдается юнцам, от двояких излишеств Чахнет. Мы тяжб не ведем, не знаем гражданского права. Ваши суды не волнуем каким бы то ни было шумом. Женщины редки борцы и рубцами питаются редко; Вы же прядете шерсть, наполняя мотками корзины; Крутите лучше самой Пенелопы, ловчее Арахны Веретено, на котором намотана тонкая нитка, Как у любовницы грязной, сидящей на жалком чурбане. Вот почему в завещанье вошел лишь отпущенник Гистра, Много при жизни жене молодой отдававшего денег: 60  Будет богата она — сам-третей на широкой постели. Замуж выходишь, — молчи: драгоценности будут за тайну Так почему только нам приговор выносят суровый? К воронам милостив суд, но он угнетает голубок». Тут от Ларонии слов, очевидно правдивых, бежали В трепете Стои сыны; налгала она разве? Другие Все станут делать, раз ты надеваешь прозрачные ткани, Кретик, и в этой одежде громишь, к удивленью народа, Разных Прокул да Поллит. Фабулла — распутница, правда: Хочешь — осудят ее, и Карфинию также; однако 70  И подсудимая тоги такой не наденет. — «Мне жарко: Зноен июль!» — Выступай нагишом: полоумным не стыдно; Чем не одежда, в которой тебя — издавай ты законы — Слушать бы стал победитель народ, заживляющий раны, И побросавшая плуги толпа отдыхающих горцев. Не закричишь ли ты сам, увидавши судью в этом платье? Я сомневаюсь, идут ли свидетелю ткани сквозные. Неукротимый и строгий учитель свободы, ты, Кретик, Виден насквозь! Привила эту язву дурная зараза, Многим привьет и впредь, — точно в поле целое стадо 80  Падает из-за парши от одной лишь свиньи шелудивой Или теряет свой цвет виноград от испорченной грозди. Как-нибудь выкинешь ты еще что-нибудь хуже одежды: Сразу никто не бывал негодяем: но мало-помалу Примут тебя те, кто носят на лбу (даже дома) повязки Длинные и украшают всю шею себе ожерельем, Брюхом свиньи молодой и объемистой чашей справляя Доброй Богини обряд; но они, извращая обычай, Гонят всех женщин прочь, не давая ступить на пороги: Только мужчинам доступен алтарь божества. «Убирайтесь, 90  Непосвященные! — слышен их крик, — здесь флейтам не место!» Так же вот, факелы скрыв, справляли оргии бапты; Чтили они Котито — афинянку, чтили без меры. Тот, натерев себе брови размоченной сажей, иголкой Их продолжает кривой и красит ресницы, моргая Сильно глазами, а тот из приапа стеклянного пьет и Пряди отросших волос в золоченую сетку вправляет, В тонкую желтую ткань разодетый иль в синюю с клеткой. Как господин, и рабы по-женски клянутся Юноной. Зеркало держит иной, — эту ношу миньона Отона, — 100  Будто добычу с аврунка Актора: смотрелся в него он Вооруженный, когда приказал уже двигать знамена. Дело достойно анналов, достойно истории новой: Зеркало заняло место в обозе гражданских сражений! Ясно, лишь высший вождь способен и Гальбу угробить, И обеспечить за кожей уход, лишь гражданская доблесть На бебриакских полях и к дворцовой добыче стремится, И покрывает лицо размазанным мякишем хлеба, Как не умела ни лучник Ассирии — Семирамида, Ни Клеопатра, грустя на судне, покинувшем Акций. 110  Нету здесь вовсе стыда за слова, ни почтения к пиру, Мерзость Кибелы свободно звучит голосами кастратов; Здесь исступленный старик, убеленный уже сединами, Таинств блюститель, редчайший пример достопамятной глотки, Дорого стоящий людям наставник. Чего же, однако, Тут ожидают все те, которым пора уже было б — Как у фригийцев — излишнюю плоть отрезать ножами? Гракх в приданое дал четыреста тысяч сестерций За трубачом (если только последний не был горнистом); Вот договор заключен. «В добрый час!» — им сказали, и гости 120  Сели за стол пировать, молодая — на лоне у мужа… Вы — благородные, цензор нам нужен иль, может, гаруспик? Что ж, содрогнулись бы вы и сочли бы за большее чудо, Если б теленка жена родила, а ягненка — корова? Вот в позументах и в платье до пят, в покрывале огнистом — Тот, кто носил на священном ремне всю тяжесть святыни И под щитами скакал и потел. Откуда же, Ромул, Рима отец, нечестье такое в пастушеском роде? Что за крапива, о Марс-Градив, зажгла твоих внуков? Вот за мужчину выходит богатый и знатный мужчина, — 130  Шлемом ты не трясешь, по земле не ударишь копьем ты, Даже не скажешь отцу? Так уйди и покинь этот округ Марсова поля, раз ты пренебрег им. — «Мне завтра с восходом Солнца нужно исполнить дела в долине Квирина». — «Что ж за причина для дел?» — «Не спрашивай: замуж выходит Друг, и не всех приглашал». — Дожить бы нам только: уж будет, Будет все это твориться при всех, занесется и в книги; Женам-невестам меж тем угрожает ужасная пытка — Больше не смогут рожать и, рожая, удерживать мужа. К счастью, природа душе не дает еще права над телом: 140  Эти «супруги» детей не оставят, и им не поможет Толстая бабка-лидийка с ее пузырьками и мазью Или удар по рукам от проворно бегущих луперков. Гаже, чем это, — трезубец одетого в тунику Гракха: Он — гладиатор — пустился бежать посредине арены. Он — родовитее Капитолинов, знатнее Марцеллов, Выше потомков и Павла и Катула, Фабиев старше, Зрителей всех на почетных местах у самой арены, Вплоть до того, кто устраивал сам эти игры для Гракха. Что преисподняя есть, существуют какие-то маны, 150  Шест Харона и черные жабы в пучине стигийской, Возит единственный челн столько тысяч людей через реку, — В это поверят лишь дети, еще не платившие в банях. Ты же серьезно представь, что чувствует Курий покойный, Два Сципиона, что чуют Фабриций и маны Камилла, Фабии с их легионом кремерским и павшие в Каннах Юноши, души погибших в боях, — всякий раз, что отсюда К ним прибывает такая вот тень? — Очищения жаждут, Если бы с факелом серы им дали и влажного лавра. Жалкими входим туда мы! Простерли оружие, правда, 160  Мы за Юверны брега, за Оркады, что взяты недавно, И за британцев — в страну, где совсем мимолетные ночи. Те, кого мы победили, не делают вовсе того, что Ныне творит народ-победитель в столице; однако Ходит молва, что один армянин Залак — развращенней Всех вместе взятых эфебов: живет, мол, с влюбленным трибуном. Только взгляни, что делают связи: заложником прибыл — Здесь человеком стал; удалось бы остаться подольше В городе мальчику, — а уж ему покровитель найдется; Скинут штаны, побросают кинжалы, уздечки и плети: 170  Так в Артаксату несут молодежи столичные нравы.

 

Сатира третья

Правда, я огорчен отъездом старинного друга, Но одобряю решенье его — поселиться в пустынных Кумах, еще одного гражданина даруя Сивилле. Кумы — преддверие Бай, прибрежье достойное сладкой Уединенности: я предпочту хоть Прохиту — Субуре. Как бы ни были жалки места и заброшены видом, — Хуже мне кажется страх пред пожарами, перед развалом Частым домов, пред другими несчастьями жуткого Рима, Вплоть до пиит, что читают стихи даже в августе знойном. 10  Друг мой, пока его скарб размещался в единой повозке, Остановился у старых ворот отсыревшей Капены. Здесь, где Нума бывал по ночам в общенье с подругой, Ныне и роща святого ключа сдана иудеям, И алтари: вся утварь у них — корзина да сено. (Каждое дерево здесь уплачивать подать народу Должно и после Камен дает пристанище нищим.) Вот мы сошли в Эгерии дол и спустились к пещерам Ложным: насколько в водах божество предстало бы ближе, Если б простая трава окаймляла зеленью воды, 20  Если б насильственный мрамор не портил природного туфа. Здесь Умбриций сказал: «Уж раз не находится места В Риме для честных ремесел и труд не приносит дохода, Если имущество нынче не то, что вчера, а назавтра Меньше станет еще, то лучше будет уйти нам В Кумы, где сам Дедал сложил утомленные крылья. Родину брошу, пока седина еще внове и старость Стана не гнет, пока у Лахесы пряжа не вышла, Сам на ногах я хожу и на посох не опираюсь. Пусть остаются себе здесь жить Арторий и Катул, 30  Пусть остаются все те, кто черное делает белым, Те, что на откуп берут и храмы, и реки, и гавань, Чистят клоаки, тела мертвецов на костер выставляют Или продажных рабов ведут под копье господина. Это-то вот трубачи, завсегдатаи бывшие разных Мелких арен, в городах известные всем как горланы, — Зрелища сами дают и по знаку условному черни, Ей угождая, любого убьют, а с игр возвратившись, Уличный нужник на откуп берут; скупили бы все уж! Именно этих людей Судьба ради шутки выводит 40  С самых низов к делам большим и даже почетным. Что мне тут делать еще? Я лгать не могу, не умею Книгу хвалить и просить, когда эта книга плохая; С ходом я звезд не знаком, не желаю предсказывать сыну Смерти отца, никогда не смотрел в утробу лягушки; Несть подарки жене от любовника, несть порученья — Могут другие, а я никогда не пособничал вору. Вот почему я Рим покидаю, не бывши клиентом, Точно калека какой сухорукий, к труду не способный. Кто в наши дни здесь любим? Лишь сообщник с корыстной душою, 50  Алчной до тайн, о которых нельзя нарушить молчанье. Тот, кто сделал тебя участником тайны почтенной, Вовсе как будто не должен тебе и делиться не будет; Верресу дорог лишь тот, кем может немедленно Веррес Быть уличен. Не цени же пески затененного Тага, Злато катящего в море, настолько, чтобы лишиться Сна из-за них и, положенный дар принимая печально, Вечно в страхе держать хотя бы и сильного друга. Высказать я поспешу, — и стыд мне не будет помехой, — Что за народ стал приятнее всем богачам нашим римским: 60  Я ж от него и бегу. Перенесть не могу я, квириты, Греческий Рим! Пусть слой невелик осевших ахейцев, Но ведь давно уж Оронт сирийский стал Тибра притоком, Внес свой обычай, язык, самбуку с косыми струнами, Флейтщиц своих, тимпаны туземные, разных девчонок: Велено им возле цирка стоять. — Идите, кто любит Этих развратных баб в их пестрых варварских лентах! Твой селянин, Квирин, оделся теперь паразитом, Знаком побед цирковых отличил умащенную шею! Греки же все, — кто с высот Сикиона, а кто амидонец, 70  Этот с Андроса, а тот с Самоса, из Тралл, Алабанды, — Все стремятся к холму Эсквилинскому иль Виминалу, В недра знатных домов, где будут они господами. Ум их проворен, отчаянна дерзость, а быстрая речь их Как у Исея течет. Скажи, за кого ты считаешь Этого мужа, что носит в себе кого только хочешь: Ритор, грамматик, авгур, геометр, художник, цирюльник, Канатоходец, и врач, и маг, — все с голоду знает Этот маленький грек; велишь — залезет на небо; Тот, кто на крыльях летал, — не мавр, не сармат, не фракиец, 80  Нет, это был человек, родившийся в самых Афинах Как не бежать мне от их багряниц? Свою руку приложит Раньше меня и почетней, чем я, возляжет на ложе Тот, кто в Рим завезен со сливами вместе и смоквой? Что-нибудь значит, что мы авентинский воздух впивали В детстве, когда мы еще сабинской оливкой питались? Тот же народ, умеющий льстить, наверно, похвалит Неуча речь, кривое лицо покровителя-друга Или сравнит инвалида длинную шею с затылком Хоть Геркулеса, что держит Антея далеко от почвы. 90  Иль восхвалит голосок, которому не уступает Крик петуха, когда он, по обычаю, курицу топчет. Все это можно и нам похвалить, но им только вера. Кто лучше грека в комедии роль сыграет Фаиды, Или же честной жены, иль Дориды совсем неприкрытой, Хоть бы рубашкой? Поверить легко, что не маска актера — Женщина там говорит: настолько пусто и гладко Под животом у нее, где тонкая щелка двоится. Греков нельзя удивить ни Стратоклом, ни Антиохом, Ни обаятельным Гемом с Деметрием: комедианты — 100  Весь их народ. Где смех у тебя — у них сотрясенье Громкого хохота, плач — при виде слезы у другого, Вовсе без скорби. Когда ты зимой попросишь жаровню, Грек оденется в шерсть; скажешь «жарко» — он уж потеет. С ними никак не сравнимся мы: лучший здесь тот, кто умеет Денно и нощно носить на себе чужую личину, Руки свои воздевать, хвалить покровителя-друга, Как он ловко рыгнул, как здорово он помочился, Как он, выпятив зад, затрещал с золоченого судна. Похоти их нет преграды, для них ничего нет святого: 110  Будь то семейства мать, будь дочь-девица, будь даже Сам безбородый жених или сын, дотоле стыдливый; Если нет никого, грек валит и бабушку друга Все-то боятся его: он знает домашние тайны. Раз уж о греках зашла наша речь, прогуляйся в гимнасий, — Слышишь, что говорят о проступках высшего рода: Стоиком слывший старик, уроженец того побережья, Где опустилось перо крылатой клячи Горгоны, Друг и учитель Бареи, Барею угробил доносом. — Римлянам места нет, где уже воцарился какой-то 120  Иль Протоген, иль Дифил, иль Гермарх, что по скверной привычке Другом владеет один, никогда и ни с кем не деляся; Стоит лишь греку вложить в легковерное ухо патрона Малую долю отрав, естественных этой породе, — Гонят с порога меня, и забыты былые услуги: Ценится меньше всего такая утрата клиента. Чтоб и себе не польстить, — какая в общем заслуга, Если бедняк еще ночью бежит, хоть сам он и в тоге, К дому патрона: ведь так же и претор торопит и гонит Ликтора, чтобы поспеть приветствовать раньше коллеги 130  Модию или Альбину, когда уж проснулись старухи. Здесь богача из рабов провожает сын благородных — Тоже клиент, ибо тот Кальвине иль Катиене Столько заплатит за каждый раз, что он ей обладает, Сколько имеет трибун за службу свою в легионе; Если ж тебе приглянется лицо разодетой блудницы, Ты поколеблешься взять Хиону с высокого кресла. Пусть твой свидетель настолько же свят, как идейской богини Гостеприимен, пускай выступает Нума Помпилий Или же тот, кто спас из пламени храма Минерву, — 140  Спросят сперва про ценз (про нравы — после всего лишь): Сколько имеет рабов да сколько земельных угодий, Сколько съедает он блюд за столом и какого размера? Рим доверяет тому, кто хранит в ларце своем деньги: Больше монет — больше веры; клянись алтарем сколько хочешь, Самофракийским иль нашим, — бедняк, говорят, презирает Божьи перуны, его не карают за это и боги. Что ж, когда этот бедняк действительно служит предлогом К шуткам для всех? Накидка его и худа и дырява, Тога уже не чиста, башмак запросил уже каши, 150  Много заплат на заштопанной рвани открыто для взоров, С нитками новыми здесь, а там уж покрытыми салом… Хуже всего эта бедность несчастная тем, что смешными Делает бедных людей, «Уходи, — говорят, — коли стыд есть, Кресла очисти для всадников, раз у тебя не хватает Ценза». Пускай уж в театре сидят хоть сводников дети. Что рождены где-нибудь в непотребном доме; пускай там Хлипает модного сын глашатая вместе с юнцами, Коих учил борец или вождь гладиаторской школы. Так нас Росций Отон разместил с его глупым законом. 160  Разве здесь нравится зять, если он победнее невесты, С меньшим приданым? Бедняк разве здесь бывает наследник? Разве его на свет приглашают эдилы? Когда-то Бедным квиритам пришлось выселяться целой толпою. Тот, кому доблесть мрачат дела стесненные, трудно Снова всплывает наверх; особенно трудны попытки В Риме: ведь здесь дорога и квартира, хотя бы дрянная, И пропитанье рабов, и самая скромная пища; С глиняной плошки здесь стыдно и есть, хоть стыда не увидит Тот, кто к марсам попал или сел за стол у сабеллов, 170  Там, где довольны простой, из грубой ткани накидкой. Правду сказать, в большинстве областей италийских не носит Тоги, как в Риме, никто; лишь покойника кутают в тогу. Празднеств великих дни, — что в театре дерновом справляют, И на подмостках опять играют эксодий известный, Зевом бледных личин пугая сельских мальчишек, К матери севших уже на колени, — тебе не покажут Разных нарядов: и там, на орхестре, и здесь, у народа, Все одинаки одежды; подходят лишь высшим эдилам Белые туники — знак их достоинства и благородства. 180  Здесь же нарядов блеск превосходит силы, здесь тратят Больше чем нужно, притом иногда — из чужого кармана; Это здесь общий порок: у всех нас кичливая бедность. Много тут что говорить? На все-то в Риме цена есть: Сколько заплатишь, чтоб Косса приветствовать как-нибудь лично, Чтоб на тебя Вейентон взглянул, и рта не раскрывши! Бреется тот, а этот стрижет волоса у любимца; Праздничный полон лепешками дом; бери, но — за плату: Мы ведь, клиенты, должны платить своего рода подать Даже нарядным рабам, умножая их сбереженья. 190  Тот, кто в Пренесте холодной живет, в лежащих средь горных Лесом покрытых кряжей Вольсиниях, в Габиях сельских, Там, где высокого Гибура склон, — никогда не боится, Как бы не рухнул дом; а мы населяем столицу Всю среди тонких подпор, которыми держит обвалы Домоправитель: прикрыв зияние трещин давнишних, Нам предлагают спокойно спать в нависших руинах. Жить-то надо бы там, где нет ни пожаров, ни страхов. Укалегон уже просит воды и выносит пожитки, Уж задымился и третий этаж, — а ты и не знаешь: 200  Если с самых низов поднялась тревога у лестниц, После всех погорит живучий под самою крышей, Где черепицы одни, где мирно несутся голубки Ложе у Кодра одно (для Прокулы — коротковато), Шесть горшков на столе да внизу еще маленький кубок, Там же под мрамор доски завалилась фигурка Хирона, Старый ларь бережет сочинения греков на свитках (Мыши-невежды грызут эти дивные стихотворенья). Кодр ничего не имел, — не правда ли? Но от пожара Вовсе попал в нищету, бедняга. Последняя степень 210  Горя скрывается в том, что нагому, просящему корки, Уж не поможет никто — ни пищей, ни дружеским кровом. Рухни огромнейший дом хоть Астурика — и без прически Матери, в трауре — знать, и претор тяжбы отложит. Все мы вздыхаем о римской беде, проклинаем пожары; Дом полыхает еще, а уж други бегут и в подарок Мраморы тащат с собой; обнаженные статуи блещут; Этот творенья несет Евфранора иль Поликлета; Эта — старинный убор божеств азиатского храма; Тот — и книги, и полки под них, и фигуру Минервы; 220  Тот — четверик серебра. Так и Персик, бобыль богатейший, Глядь, поправляет дела и лучше и шире, чем были, — И подозренье растет, не сам ли поджег он хоромы. Если от игр цирковых оторваться ты в силах, то можешь В Соре купить целый дом, в Фабратерии, во Фрузиноне; Цену отдашь, сколько стоит на год городская каморка. Садик там есть, неглубокий колодец (не нужно веревки), С легким духом польешь ты водой простые растенья; Сельского друг жития, хозяйничай на огороде, Где можешь пир задавать хоть для сотни пифагорейцев. 230  Что-нибудь значит — владеть самому хоть кусочком землицы. — Где? — Да не все ли равно, хотя бы в любом захолустье. Большая часть больных умирает здесь от бессонниц; Полный упадок сил производит негодная пища, Давит желудочный жар. А в каких столичных квартирах Можно заснуть? Ведь спится у нас лишь за крупные деньги. Вот потому и болезнь: телеги едут по узким Улиц извивам, и брань слышна у стоящих обозов, — Сон улетит, если спишь ты как Друз, как морская корова. Если богач спешит по делам, — над толпы головами, 240  Всех раздвинув, его понесут на просторной либурне; Там ему можно читать, писать или спать по дороге, — Ежели окна закрыть, то лектика и дрему наводит; Все же поспеет он в срок; а нам, спешащим, мешает Люд впереди, и мнет нам бока огромной толпою Сзади идущий народ: этот локтем толкнет, а тот палкой Крепкой, иной по башке тебе даст бревном иль бочонком; Ноги у нас все в грязи, наступают большие подошвы С разных сторон, и вонзается в пальцы военная шпора. Видишь дым коромыслом? — Справляют в складчину ужин: 250  Сотня гостей, и каждый из них с своей собственной кухней; Сам Корбулон не снесет так много огромных сосудов, Столько вещей, как тот маленький раб, прямой весь, бедняга, Тащит, взяв на макушку, огонь на ходу раздувая. Туники рвутся, едва зачиненные; елку шатает С ходом телеги, сосну привезла другая повозка; Длинных деревьев шатанье с высот угрожает народу. Если сломается ось, что везет лигурийские камни, И над толпой разгрузит эту гору, ее опрокинув, — Что остается от тел? кто члены и кости отыщет? 260  Труп простолюдина стерт и исчезнет бесследно, как воздух. Челядь уже между тем беззаботная моет посуду, Щеки надув, раздувает огонь в жаровне, скребочком Сальным звенит, собирает белье, наполняет флаконы: В спешке различной рабов справляются эти работы. Тот же, погибший, у Стикса сидит и боится Харона: Бедному нет надежды на челн среди грязной пучины, Нет монетки во рту, оплатить перевоз ему нечем. Много других по ночам опасностей разнообразных: Как далеко до вершины крыш, — а с них черепица 270  Бьет тебя по голове! Как часто из окон открытых Вазы осколки летят и, всей тяжестью брякнувшись оземь, Всю мостовую сорят. Всегда оставляй завещанье, Идя на пир, коль ты не ленив и случайность предвидишь: Ночью столько смертей грозит прохожему, сколько Есть на твоем пути отворенных окон неспящих; Ты пожелай и мольбу принеси униженную, дабы Был чрез окно ты облит из горшка ночного большого. Пьяный иной нахал, никого не избивший случайно, Ночью казнится — не спит, как Пелид, скорбящий о друге; 280  То прикорнет он ничком, то на спину он извернется… Как по-иному он мог бы заснуть? Бывают задиры, Что лишь поссорившись спят; но хоть он по годам и строптивый, И подогрет вином, — опасается алой накидки, Свиты богатых людей всегда сторонится невольно, Встретив факелов строй да бронзовую канделябру. Мне же обычно луна освещает мой путь иль мерцанье Жалкой светильни, которой фитиль я верчу, оправляю. Я для буяна — ничто. Ты знаешь преддверие ссоры («Ссора», когда тебя бьют, а ты принимаешь удары!): 290  Он остановится, скажет «стой!» — и слушаться надо; Что тебе делать, раз в бешенстве он и гораздо сильнее? «Ты откуда, — кричит, — на каких бобах ты раздулся? Уксус где пил, среди чьих сапогов нажрался ты луку Вместе с вареной бараньей губой? Чего же молчишь ты? Ну, говори! А не то как пну тебя: все мне расскажешь! Где ты торчишь? В какой мне искать тебя синагоге?» Пробуешь ты отвечать или молча в сторонку отлынешь, — Так или этак, тебя прибьют, а после со злости Тяжбу затеют еще. Такова бедняков уж свобода: 300  Битый, он просит сам, в синяках весь, он умоляет, Зубы хоть целы пока, отпустить его восвояси. Впрочем, опасно не это одно: встречаются люди, Грабить готовые в час, когда заперты двери и тихо В лавках, закрытых на цепь и замкнутых крепким засовом. Вдруг иной раз бандит поножовщину в Риме устроит — Беглый с Понтинских болот, из сосновых лесов галлинарских, Где, безопасность блюдя, охрану военную ставят; Вот и бегут они в Рим, как будто бы на живодерню, Где тот горн, наковальня та где, что цепей не готовят? 310  Столько железа идет для оков, что, боишься, не хватит Плуги простые ковать, железные бороны, грабли. Счастливы были, скажу, далекие пращуры наши В те времена, когда Рим, под властью царей, при трибунах Только одну лишь темницу имел и не требовал больше. Много причин и других я бы мог привести для отъезда, Но уже ехать пора: повозка ждет, вечереет; Знаки своим бичом давно подает мне возница… Помни о нас, прощай! Всякий раз, как будешь из Рима Ты поспешать в родной свой Аквин, где ждет тебя отдых, 320  Ты и меня прихвати из Кум к Гельвинской Церере, К вашей Диане. Приду я, помочь готовый сатире, Коль не гнушаешься мной, на прохладные нивы Аквина».

 

Сатира четвертая

Снова Криспин, — и его нередко еще призову я Роль исполнять: чудовище он, ни одна добродетель Не искупает пороков его и больного распутства: Только в разврате он храбр, незамужних лишь он презирает. Ну, так не важно, на длинном ли поле гоняет коней он, Или раскидисты тени тех рощ, куда его носят, Сколько домов он купил и соседних с базаром участков: Счастлив не будет злодей, а несчастнее всех нечестивец И совратитель, с которым недавно лежала весталка, 10  Должная заживо быть погребенной за девства потерю. Скажем сперва о пустячных делах. И однако, другой кто Так поступи, как Криспин, — его нравов судом осудили б; То, что позорно для честных, — для Тития, Сея, — Криспину Было как будто к лицу: отвратительней всех преступлений Гнусная личность его… Он купил за шесть тысяч барвену: Как говорят о той рыбе любители преувеличить, Весила столько она, сколько стоила тысяч сестерций. Замысел ловкий хвалю, если он подношеньем барвены Первое место схватил в завещанье бездетного старца; 20  Тоньше расчет, если он отослал ее важной подруге — Той, что в закрытых носилках с широкими окнами носят. Нет, ничуть не бывало: он рыбу купил для себя лишь! Видим дела, коих жалкий и честный Апиций не делал. Так чешую эту ценишь, Криспин, что был подпоясан Нильским родным тростником, — неужели? Пожалуй, дешевле Стоит рыбак, чем рыба твоя. В провинции столько Стоят поля; апулийцы дешевле еще продают их. Что же тогда за блюда проглатывал сам император, Можно представить себе, когда столько сестерций — частицу 30  Малую, взятую с края стола за скромным обедом, — Слопал рыгающий шут средь вельможей Великой Палаты! Нынче он первый из всадников, раньше же он громогласно Вел мелочную торговлю родимой сомовиной нильской. О Каллиопа, начни!.. Но лучше — сиди: тут не надо Петь, — говорится о правде. Пиэрии девы, гласите! Пусть мне послужит на пользу, что девами вас называю. Наполовину задушенный мир терзался последним Флавием. Рим пресмыкался пред лысоголовым Нероном… Камбала как-то попалась морская громадных размеров, 40  Около храма Венеры, что выше дорийской Анконы; Рыба заполнила сеть — и запуталась в ней наподобье Льдом меотийским покрытых тунцов (пока лед не растает), После ж несомых на устья бурливого Черного моря, Вялых от спячки и жирными ставших от долгих морозов. Диво такое хозяин челна и сетей обрекает Домициану: ведь кто бы посмел продавать это чудо Или купить, когда берег — и тот был доносчиков полон! Сыщики, скрытые в травах прибрежных, затеяли б дело С тем рыбаком беззащитным; не совестно было б сказать им, 50  Что, дескать, беглая рыба была и долго кормилась В цезаревых садках, удалось ускользнуть ей оттуда, — Значит, к хозяину прежнему ей надлежит и вернуться. Если мы в чем-либо верим Палфурию иль Армиллату, — Все, что найдется в морях красивого, видного, — это Фиска предмет, где ни плавал бы он. Чем камбалу бросить — Лучше ее подарить. Ведь уже уступала морозам Вредная осень, стихала больных лихорадка, и всюду Выла уродка зима, сохраняя свежей добычу. Впрочем, рыбак спешит, будто Австр его подгоняет: 60  Вот и озера внизу, где — хотя и разрушена — Альба Пламя из Трои хранит и Весту Меньшую; на время Путь загорожен при входе ему удивленным народом; Вот расступилась толпа, открываются двери на легких Петлях; сенаторы ждут и смотрят, как рыбу проносят — Прямо к Атриду. «Прими подношение, — молвит пиценец. — Слишком она велика для других очагов. Именинник Будь же сегодня; скорей облегчи свой желудок от пищи, Камбалу кушай, — она для тебя сохранилась такая, Даже поймалась сама». Открытая лесть! И однако, 70  Царь приосанился: есть ли такое, чему не поверит Власть богоравных людей, если их осыпают хвалами? Блюда вот нету для рыбы такой; тогда созывают На совещанье вельмож, ненавидимых Домицианом, Лица которых бледнели от этой великой, но жалкой Дружбы царя. По крику Либурна: «Бегите, воссел уж!» — Первым спешит, захвативши накидку, Пегас, что недавно По назначению старостой стал изумленного Рима. (Чем же другим тогда был префект?) Из них наилучший, Верный толковник законов, он думал, что даже и в злое 80  Время во всем надлежит поступать справедливо и мирно. Прибыл и Крисп — приятный старик, которого нрав был Кроткой природы, подобно тому, как его красноречье. Кажется, где бы уж лучше советник владыке народов Моря и суши, когда бы под гнетом чумы той на троне Было возможно жестокость судить, подавая советы Честно; но уши тирана неистовы: друг приближенный Речь заведет о дожде, о жаре, о весеннем тумане, — Глядь, уж повисла судьба говорящего на волосочке. Так что Крисп никогда и не правил против теченья: 90  Был он совсем не из тех, кто бы мог в откровенной беседе Высказать душу, готовый за правду пожертвовать жизнью, Много уж видел он зим в свои восемь почти что десятков, — Даже при этом дворе его возраст был безопасен. Следом за ним поспешал такой же старый Ацилий С юношей сыном, напрасно настигнутым смертью жестокой От поспешивших мечей властелина. Но стала давно уж Чуду подобной старость людей благородного званья (Я б предпочел быть маленьким братом гиганта без предков!): Сыну Ацилия не помогло, что он на арене 100  Альбы охотником голым колол нумидийских медведиц. Кто же теперь не поймет всех хитростей патрицианских? Кто остроумию старому, Брут, твоему удивится? Труд невелик — обмануть бородатого Домициана. Шел на совет с недовольным лицом, хоть он не из знатных, Рубрий, виновный когда-то в проступке, покрытом молчаньем, Более подлый, чем некий похабник, писавший сатиры. Вот появился и толстый Монтан с его медленным брюхом; Вот и Криспин, с утра источающий запах бальзама, Будто воняет от двух мертвецов; и Помпей, кровожадней 110  Даже Криспина, умевший душить лишь шепотом легким; И приберегший в добычу для коршунов Дакии тело Фуск, разбиравший сраженья, сидя в своей мраморной вилле; И Вейентон осторожный, и рядом Катулл смертоносный, Страстью пылавший к девице, которой совсем не видал он, Злое чудовище, даже в наш век выдающийся изверг, Льстивец жестокий, слепец, — ему бы к лицу, как бродяге, С поводырем у телег арицийских просить подаянье Да посылать благодарность вослед уезжавшей повозке. Камбале он удивился всех больше и высказал много, 120  Весь обернувшись налево (а рыба лежала направо): Так-то уж он прославлял и Килика бои, и удары, Пегму, и мальчиков, что подлетают под занавес цирка. Не уступал Вейентон: пораженный жалом Беллоны, Так говорил изувер, прорицая: «Ты в этом имеешь Знаменье дивное славного, царь, и большого триумфа. Ты полонишь другого царя: с колесницы британской, Верно, слетит Арвираг. Чужеземная рыбина эта; Видишь шипы у нее на спине?» — Фабрицию только Недоставало бы возраст привесть да отечество рыбы. 130  «Что же, как думаешь ты? Разрезать ее? Было бы, право, Это позором, — Монтан говорит. — Пусть глубокое блюдо Сделают, чтобы вместить в его стенки такую громаду; Нужен для блюда второй Прометей, великий искусник. Глину скорей доставайте и круг гончарный; отныне Цезаря сопровождать гончаром бы нужно придворным». Мужа достойный совет был принят: по опыту знал он Роскошь былую двора, ночные попойки Нерона, Новый подъем аппетита, как дух от фалерна захватит. Этак поесть, как Монтан, в мое время никто не сумел бы: 140  Он, лишь едва укусив, узнавал об отечестве устриц, — Будь у Цирцейского мыса их род, у утесов Лукрина, Или же вынуты были они из глубин рутупийских; Только взглянув на морского ежа, называл его берег. Встали: распущен совет; вельможам приказано выйти. Вождь их великий созвал в альбанский дворец изумленных, Всех их заставил спешить, как будто бы он собирался Что-то о хаттах сказать, говорить о диких сикамбрах, Точно бы с самых далеких концов земли прилетело На быстролетном пере письмо о какой-то тревоге. 150  Если б на мелочи эти потратил он все свое время Крайних свирепеть, когда он безнаказанно отнял у Рима Славных людей, знаменитых, без всяких возмездий за это! Сгинул он после того, как его забоялась меньшая Братия: так он погиб, увлажненный Ламиев кровью.

 

Сатира пятая

Если не стыдно тебе и упорствуешь ты, полагая, Будто бы высшее благо — кормиться чужими кусками, Если ты можешь терпеть, что не снес бы Сармент и презренный Габба среди унизительных яств у Августа в доме, — Я не поверю тебе, хоть бы клялся ты мне под присягой. Знаю, желудок покладистей всех; однако представь, что Нету того, что достаточно было б для брюха пустого, — Разве нет места на пристани, разве мостов нет повсюду Или рогожи клочка? Разве стоит обед униженья 10  Столького, разве так голод свиреп? Ты на улице можешь Более честно дрожать, жуя корку собачьего хлеба. Помни всегда: раз тебя пригласили обедать к патрону, Стало быть, ты получаешь расчет за былые услуги; Пища есть плод этой дружбы, ее засчитает «владыка», Как бы редка ни была, — засчитает. Ему захотелось Месяца так через два позабытого видеть клиента, Чтобы подушка на третьем сиденье пустой не лежала. Он говорит: «Пообедаем вместе!» Вот верх вожделений! Больше чего ж? Ради этого Требий прервет сновиденье, 20  Бросит ремни башмаков, беспокоясь, что толпы клиентов Всех-то патронов уже обегут с пожеланьем здоровья В час, когда звезды еще не потухли, когда описует Круг свой холодный повозка медлительного Волопаса. Ну, а каков же обед! Такого вина не стерпела б Для промывания шерсть. Пировать будешь ты с корибантом. Брань — для вступленья, а там, опьянясь, ты запустишь и кубком, Раны свои отирая салфеткою, красной от крови, Как загорится вокруг сагунтинской бутыли сраженье Между когортой отпущенников и отрядом клиентов. 30  «Сам» попивает вино времен консулов долгобородых, Гроздь сберегая, которую жали в союзные войны, Но не подумает чашу послать больному желудком Другу; назавтра он выпьет кой-что из альбанской, сетинской Горной лозы, чье имя и родина старостью стерты С глины старинных сосудов вина, совсем закопченных. Вина такие Тразея пивал и Гельвидий, с венками На головах, в дни рождения Брутов и Кассиев. Держит Только Виррон свою крупную чашу — слезу Гелиады, Много бериллов на ней; но золота не доверяют 40  Вам, а уж если дадут, так тут же приставлен и сторож — Камни считать да смотреть за ногтями хищных клиентов. Уж извини: у него знаменитая чистая яшма, Ибо Виррон переносит на кубки камни из перстней, — Камни, какими всегда украшал свои ножны снаружи Юный Эней, предпочтенный Дидоной сопернику Ярбе. Ты ж осушать будешь кубок сапожника из Беневента: О четырех этот кубок ногах и уж треснувший вовсе, С полуразбитым стеклом, что нуждается в серной замазке. Если хозяйский живот воспален от вина и от пищи, — 50  Нужен отвар холодней, чем иней на родине гетов, Только что я пожалел, что вино подают вам другое: Вы ведь и воду-то пьете не ту! Тебе кубок подносит Гетул-бегун, иль худая рука черномазого мавра, Или такой, с кем бы ты не хотел повстречаться средь ночи, Мимо гробниц проходя по холмистой Латинской дороге; Перед «самим» — всей Азии цвет, что куплен дороже, Нежели стоил весь ценз боевого Тулла иль Анка, Или, короче сказать, всех римских царей состоянье. После всего посмотри на гетульского ты Ганимеда, 60  Если захочется пить: этот мальчик, что куплен за столько Тысяч, — вино наливать беднякам не умеет, но облик, Возраст — задуматься стоит. Неужто к тебе подойдет он? Явится разве на зов твой слуга с кипятком и холодной? Брезгует он, конечно, служить престарелым клиентам; Что-то ты требуешь лежа, а он-то стоит пред тобою. В каждом богатом дому таких гордых рабов сколько хочешь. Вот еще раб — с какой воркотней протянул к тебе руку С хлебом, едва преломленным: как камни куски, на них плесень, Только работа зубам, откусить же его невозможно. 70  Но для хозяина хлеб припасен белоснежный и мягкий, Тонкой пшеничной муки. Не забудь сдержать свою руку, Пусть сохранится почтенье к корзине! А если нахален Будешь, — заставят обратно тебя положить этот хлебец: «Дерзок ты, гость, не угодно ль тебе из обычных корзинок Хлеб выбирать да запомнить, какого он цвета бывает». — «Вот значит, ради чего постоянно, жену покидая, Через холмы я бежал к эсквилинским высотам прохладным, В пору весны, когда небо свирепейшим градом трещало И с плаща моего дождевые потоки стекали!» 80  Глянь, какой длинный лангуст растянулся на блюде всей грудью! Это несут «самому». Какой спаржей он всюду обложен! Хвост-то каков у него! Презирает он всех приглашенных При появленье своем на руках долговязого служки. Ставят тебе — похоронный обед: на крошечном блюде Маленький рак, а приправа к нему — яйца половинка. «Сам»-то рыбу польет венафранским маслом, тебе же, Жалкому, что подадут? Лишь бледный стебель капустный С вонью лампадной: для вас, мол, годится и масло, какое К Риму везет востроносый челнок камышовый миципсов, 90  Из-за которого здесь не моются с Боккаром в бане: Тот, кто потрется им, тот и укуса змеи не боится. Лишь для хозяина будет барвена из вод корсиканских Или от тавроменийской скалы: при жадности глоток Все уж опустошено, истощилось соседнее море, Рынок обшарил ближайшие воды густыми сетями До глубины, и расти не даем мы рыбе тирренской. В кухню припасы идут из провинции: там добывают То, что закупит Лена-ловец, а Аврелия сбудет. Так и Виррону мурену везут преогромную прямо 100  Из сицилийских пучин: коли Австр не дает себе воли, Временно сидя в пещере, и сушит замокшие крылья, Смелые сети судов не боятся пролива Харибды. Вам подадут лишь угря (это родственник змеям ползучим) Или же рыбу из Тибра, всю в пятнах от холода, местных Жительницу берегов, что жирела в пучине клоаки И под Субурой самой проникала в подземные стоки. Я бы сказал кое-что «самому», если ухо подставит: «Знаешь, не просит никто, что давал своим скромным клиентам Сенека, чем одарял их добрейший Пизон или Котта: 110  В те времена угощения слава ценилась дороже, Нежели знатное имя и консула званье. Но только Требуем мы одного — чтоб обедал ты как подобает. Будь ты богат для себя, для друзей же, как водится, беден». Перед хозяином — печень большого гуся да пулярка Тоже с гуся, и дымится кабан, что копья Мелеагра Стоил бы; там подадут трюфеля, что в весеннюю пору После грозы вырастают желанной и круг увеличат Яств за обедом. «Оставь себе хлеб свой, ливиец, — Алледий Скажет, — волов распряги; только мне трюфеля посылай ты!» 120  К вящей досаде теперь созерцай разрезателя мяса, Как он вприпляску орудует, нож его так и летает, Все соблюдая приемы его мастерства и традиций; И, разумеется, здесь очень важно различие жеста В том, как зайца разрежет и как разобьет он пулярку. Только осмелься хоть раз заикнуться, что ты, как свободный, Носишь три имени, — за ноги стащат тебя, будто Кака, Что Геркулесом сражен и выкинут за дверь. Здоровье Пьет ли твое Виррон и возьмет ли твой кубок пригубить? Кто же настолько забывчив из вас и так безрассуден, 130  Чтобы патрону-царю сказать: «Выпей». Ведь слов таких много, Что и сказать не посмеет бедняк в потертой одежде. Если какой-нибудь бог, человек ли богоподобный, Тот, что щедрее Судьбы, подарил бы четыреста тысяч, — Стал бы каким из ничтожества ты, каким другом Виррону! «Требию дай!.. Поставь перед Требием!.. Скушай же, братец, Стегнышко!» Деньги! пред вами кадит он, вы ему — братья. Если, однако же, стать ты хочешь царем и владыкой, Пусть на дворе у тебя не играет малютка Энейчик Или же дочка, нежнее еще и милее сыночка. 140  Только с бездетной женой будет дорог друг и приятен. Правда, Микала твоя пусть рожает и сыплет на лоно Мужнее тройню зараз: будешь тешиться «сам» говорливым Гнездышком этим, велит принести себе панцирь зеленый Или орешков помельче, обещанный асс подарит он, Как лишь к столу подойдет попрошайка — ребенок Микалы. Низким друзьям подаются грибы сомнительных качеств, Лучший же гриб — «самому», из тех, какие ел Клавдий, Вплоть до гриба от жены, ибо после уже не обедал. После Виррон для себя и для прочих Вирронов прикажет 150  Дать такие плоды, что и запахом ты насладишься: Вечная осень феаков такие плоды приносила: Можно подумать, что выкрали их у сестер африканских. Ты ж насладишься корявым яблоком наших предместий, Где их грызут обезьяны верхом на козлах бородатых, В шлемах, с щитами, учась под ударом бича метать копья. Может быть, думаешь ты, что Виррона пугают расходы? Нет, он нарочно изводит тебя; интересней комедий, Мимов занятнее — глотка, что плачет по лакомству. Знай же: Вся та затея к тому, чтобы желчь ты вылил слезами, 160  Чтобы принудить тебя скрежетать зубами подольше. Ты хоть свободный и — думаешь сам — собутыльник патрону, Все ж он считает, что ты привлечен ароматами кухни; Не ошибается он: в самом деле, кто так беззащитен, Чтобы два раза его выносить, если кто носил в детстве Знак из этрусского золота или хоть кожаный шарик? Вас обманула надежда на вкусный обед. — «Вот ужо он Даст нам объедки от зайца, кой-что от кабаньего зада, Вот ужо мелкая птица дойдет до нас». Так, приготовив Хлеб и сминая его, остаетесь в безмолвии все вы. 170  Этак с тобой обращаться умно. Выносить можешь все ты — И выноси! Под щелчки ты подставишь и голову с бритой Маковкой, не побоишься принять и удары жестокой Плети; достоин вполне ты и пира, и друга такого.

 

 

Книга II

 

Сатира шестая

Верю, что в царстве Сатурна Стыдливость с людьми пребывала: Видели долго ее на земле, когда скромным жилищем Грот прохладный служил, которого тень заключала Вместе весь дом — и огонь, и ларов, и скот, и владельца; В те времена, что супруга в горах устилала лесное Ложе соломой, листвой и шкурами дикого зверя. Эта жена не такая была, как ты, Цинтия, или Та, чьи блестящие взоры смутил воробей бездыханный: Эта несла свою грудь для питания рослых младенцев, 10  Вся взлохмачена больше, чем муж, желудями рыгавший, Да, по-другому тогда в молодом этом мире, под новым Небом жил человек; рожденный из трещины дуба Или из глины комка, не имел он родителей вовсе, Может быть, сколько-нибудь следов Стыдливости древней Были заметны еще при Юпитере, но лишь пока он Не отрастил бороды, когда греки еще не решались Клясться чужой головой, никто не боялся покражи Зелени или плодов, и сады оставались открыты. Вскоре затем к высоким богам удалилась Астрея 20  Вместе с Стыдливостью: обе сестры убежали совместно. С самых старинных времен ведется, мой Постум, обычай Портить чужую постель, издеваться над святостью ложа. Скоро железный век все другие принес преступленья, — Первых развратников знали уже и в серебряном веке. Все же готовишься ты к договорным условиям брака. Ищешь помолвки — в наши-то дни! — и прическу наводишь В лучшей цирюльне; пожалуй, уже обручен ты с невестой? Был ты в здравом уме — и вдруг ты женишься, Постум? Гонит тебя Тизифона, ужален ты змеями, что ли? 30  Хочешь терпеть над собой госпожу? Ведь есть же веревки Крепкие, окна открытые есть на жутких высотах; Вон и Эмилиев мост поджидает тебя по соседству. Если из многих смертей ни одна тебе не по вкусу, Разве не лучше тебе ночевать хотя бы с мальчишкой? Ночью не ссорится он, от тебя не потребует, лежа, Разных подарочков там и тебя упрекать он не станет, Что бережешь ты себя и ему не во всем потакаешь. «Принял Урсидий закон о женитьбе, что Юлием издан: Хочет наследника милого дать, — забывает он горлиц, 40  Спинки барвен забывает и все поглощающий рынок». Если кто-то и впрямь за Урсидия замуж выходит, — Может случиться все. Давно всем известный развратник Глупый свой рот протянул к недоуздку, — и это сидевший Столько уж раз в ларе ожидавшего смерти Латина! Что ж, и ему захотелось жены старомодного нрава? Вену открой ему, врач: надулась она черезмерно. Что за нелепый чудак! Если ты повстречаешь матрону С чистой, стыдливой главой, — припади к Тарпейскому храму Ниц и телку Юноне зарежь с позолоченным рогом: 50  Так мало женщин, достойных коснуться повязок Цереры, Чьи поцелуи не страшны отцу их. — Вот и сплетайте Для косяков их венки, для порогов густые гирлянды. Вот, Гиберине единственный муж достаточен? Легче Было б ее убедить — с единственным глазом остаться. Правда, хвалят одну, что живет в отцовской усадьбе Пусть-ка она поживет, как жила в деревне, — в Фиденах, В Габиях, скажем, — и я уступлю отцовский участок. Даже и тут — кто заверит, что с ней ничего не случилось В гротах, в горах? Разве Марс и Юпитер вконец одряхлели? 60 Где бы тебе показать под портиком женщин, достойных Жертвы твоей? Разве можешь найти ты в театре такую, Чтобы ты выбрал ее и мог полюбить безмятежно? Видя Бафилла, как он изнеженно Леду танцует, Тукция вовсе собой не владеет, а Апула с визгом. Будто в объятиях, вдруг издает протяжные стоны, Млеет Тимела (она, деревенщина, учится только); Прочие всякий раз, когда занавес убран, пустынно В долго закрытом театре и только на улицах шумно (После Плебейских игр — перерыв до игр Мегалезских), — 70  Грустно мечтают о маске, о тирсе, переднике Акка. Урбик в эксодии всех насмешит, сыграв Автоною, Как в ателланах; напрасно ты, Элия, Урбика любишь, Бледная: ведь дорога застежка у комедианта! Есть и такие, что петь не дают Хрисогону; Гиспулла Трагика любит. — Не жди, чтоб влюбились в Квинтилиана. Женишься ты, а жене настоящим окажется мужем Иль Эхион-кифаред, иль Глафир, или флейта-Амброзий. Ставьте подмостки в длину всех улиц узких, богато Лавром украсьте все косяки и дверные пороги: 80  Лентула знатный сынок в своей черепаховой люльке Весь в Эвриала пошел иль в другого еще мирмиллона! Бросивши мужа, жена сенатора Эппия с цирком В Фарос бежала, на Нил и к славному городу Лага; Сам Каноп осудил развращенные нравы столицы: Эта блудница, забыв о супруге, о доме, о сестрах, Родиной пренебрегла, позабыла и детские слезы, После же — странно совсем — и Париса забросила с цирком. С детства росла средь великих богатств у отца и привыкла Спать на пуху в своей золоченой, резной колыбели, 90  Но одолела моря, как раньше честь одолела (Дешево стоило честь потерять на мягких сиденьях). Смело и стойко она и терренские вынесла волны, И далеко раздающийся шум Ионийского моря; Много морей ей пришлось переплыть. Но когда предстоит им Выдержать праведный искус и честный, то женщины трусят: Их леденеют сердца и от страха их ноги не держат. Храбрости хватит у них на постыдное только дерзанье. Если прикажет супруг на корабль взойти, — тяжело ей: Трюм противен, вонюч, в глазах все ужасно кружится. 100 Если с развратником едет, она здорова желудком, Эту при муже рвет, а та, с моряками поевши, Бродит себе по корме и охотно хватает канаты. Впрочем, что за краса зажгла, что за юность пленила Эппию? Что увидав, «гладиаторши» прозвище терпит? Сергиол, милый ее, уж давно себе бороду бреет, Скоро уйдет на покой, потому что изранены руки, А на лице у него уж немало следов безобразных: Шлемом натертый желвак огромный по самому носу, Вечно слезятся глаза, причиняя острые боли. 110  Все ж гладиатор он был и, стало быть, схож с Гиацинтом. Стал для нее он дороже, чем родина, дети и сестры, Лучше, чем муж: ведь с оружием он! Получи этот Сергий Меч деревянный — и будет он ей вторым Вейентоном. Эппией ты изумлен? преступлением частного дома? Ну, так взгляни же на равных богам, послушай, что было С Клавдием: как он заснет, жена его, предпочитая Ложу в дворце Палатина простую подстилку, хватала Пару ночных с капюшоном плащей, и с одной лишь служанкой Блудная эта Августа бежала от спящего мужа; 120  Черные волосы скрыв под парик белокурый, стремилась В теплый она лупанар, увешанный ветхим лохмотьем, Лезла в каморку пустую свою — и, голая, с грудью В золоте, всем отдавалась под именем ложным Лициски; Лоно твое, благородный Британник, она открывала, Ласки дарила входящим и плату за это просила; Навзничь лежащую, часто ее колотили мужчины; Лишь когда сводник девчонок своих отпускал, уходила Грустно она после всех, запирая пустую каморку: Все еще зуд в ней пылал и упорное бешенство матки; 130  Так, утомленная лаской мужчин, уходила несытой, Гнусная, с темным лицом, закопченная дымом светильни, Вонь лупанара неся на подушки царского ложа. Стоит ли мне говорить о зельях, заклятьях и ядах, Пасынкам в вареве данных? В припадке страсти и хуже Делают женщины: похоти грех — у них наименьший. «Но почему не нахвалится муж на Цензеннию?» — Взял он Целый мильон сестерций за ней и за это стыдливой Назвал ее; от колчана Венеры он худ, от светильни Жарок ее? Нет, в приданом — огонь, от него идут стрелы. 140  Можно свободу купить, — и жена подмигнет и ответит На объяснение: вроде вдовы — богачиха за скрягой. К Бибуле что же горит таким вожделеньем Серторий? Любит, по правде сказать, не жену он, а только наружность. Стоит морщинкам пойти и коже сухой позавянуть, Стать темнее зубам, а глазам уменьшиться в размере, Скажет ей вольный: «Бери-ка пожитки да вон убирайся! Нам надоело с тобой: сморкаешься часто; скорее, Живо уйди! Вон с носом сухим приходит другая». Жены, пока в цвету, как царицы, требуют с мужа 150  Стад канузийских овец, фалернских лоз, — да чего там? — Требуют всех рабов молодых, все их мастерские; Дома не хватит чего, но есть у соседа, — пусть купит. В зимний же месяц, когда купец Язон загорожен И моряков снаряженных палатки белые держат, — Им доставляется крупный хрусталь, сосуды из мурры Больше еще да алмаз драгоценный, тем знаменитый, Что красовался на пальце самой Береники: когда-то Дал его варвар блуднице, — сестре он подарен Агриппой Там, где цари обнажением ног соблюдают субботу 160  И по старинке еще доживают до старости свиньи. Ты из такой-то толпы ни одной не находишь достойной? Пусть и красива она, и стройна, плодовита, богата, С ликами древних предков по портикам, и целомудра Больше сабинки, что бой прекращает, власы распустивши, Словом, редчайшая птица земли, как черная лебедь, — Вынесешь разве жену, у которой все совершенства? — Пусть венузинку, но лучше ее, чем Корнелию, Гракхов Мать, если только она с добродетелью подлинной вносит Высокомерную гордость, в приданом числит триумфы. 170  Нет, убери своего Ганнибала, Сифакса и лагерь, Где он разбит; убирайся, прошу, ты со всем Карфагеном! «О, пощади, умоляю, Пеан, и ты, о богиня, Стрелы сложи; неповинны сыны! Только мать поражайте». Так кричит Амфион. Аполлон же лук напрягает: Кучу детей уж хоронит Ниоба и вместе супруга Только за то, что считала свой род знатнее Латоны, А плодовитость свою — как у белой свиньи супоросой. Где добродетель и где красота, чтобы стоило вечно Ими тебя попрекать? Удовольствия нет никакого 180  В этом высоком и редком добре, что испорчено духом Гордым: там горечи больше, чем меда. Кто предан супруге Вплоть до того, чтобы часто не злиться, чтоб целыми днями Не ненавидеть жену, которую так превозносит? Правда, иная мала, но для мужа она нестерпима. Хуже всего, что супруга себя не признает красивой, Если не сможет себя из этруски сделать гречанкой, Из сульмонянки — афинянкой чистой: все, как у греков. Хоть и позорнее нашим не знать родимой латыни, Греческой речью боязнь выражается, гнев и забота, 190  Радость и все их душевные тайны. Чего еще больше? Любят, и то — как гречанки! Простительно девушкам это; Ну, а вот ты — девяносто тебе уже скоро ведь — тоже Хочешь по-гречески? Нет, для старух эта речь непристойна, Сколько уж раз говоришь ты по-гречески так похотливо: « Жизнь ты моя и душа »; при всех произносишь, что было Только что под одеялом! Бесстыдно-разнеженный голос Похоть разбудит у всех, захватит, как пальцами; пусть же Перья спадут, и лицо твои годы выдаст, хотя бы Ты говорила нежнее, чем Гем, нежней Карпофора. 200  Ежели ты не намерен любить законной супруги, Значит, нет и причин, чтоб тебе на ком-то жениться, Трат не надо на пир, не нужно и винных лепешек, Тех, что дают в конце церемонии сытому гостю, Ни подношений за первую ночь, когда на роскошном Блюде блестят золотые монеты — Траян и Германик. Если в супружестве ты простоват и к одной лишь привязан Сердцем, — склонись головой и подставь под ярмо свою шею: Ты не найдешь ни одной, что бы любящего пощадила; Если сама влюблена, все же рада и мучить и грабить. 210  Стало быть, меньше всего полезна жена для того, кто Сам обещается быть желанным и добрым супругом: Ты никогда ничего не даришь, коль жена не захочет, Ты ничего не продашь без нее, против воли не купишь; Склонность твою предпишет она и откажет от дома Старому другу, который бывал здесь еще безбородым. Сводники или ланисты вольны составлять завещанья, Право такое ж дано гладиаторам — слугам арены, — Ты же добро завещай соперникам разным в наследство. «Крестную казнь рабу!» — «Разве он заслужил наказанье? 220  В чем преступленье? Свидетели кто? Кто доносит? Послушай: Если на смерть посылать человека, — нельзя торопиться». — «Что ты, глупец? Разве раб человек? Пусть он не преступник, — Так я хочу, так велю, вместо довода будь моя воля!» Так она мужу велит; но скоро она покидает Царство жены и меняет семью, затоптав покрывало, Вновь исчезает — и снова приходит к постылому ложу; Входа недавний убор, занавески она покидает, В доме висящие там, и у двери зеленые ветви. Так возрастает число, и в пять лишь осенних сезонов 230  Восемь будет мужей — достойный надгробия подвиг! Теща покуда жива, не надейся в семье на согласье: Теща научит ценить разорение полное мужа, Теща научит искусно, хитро отвечать на записки, Что соблазнитель прислал; она расположит подачкой Иль проведет сторожей; хоть здорова вполне ее дочка, — Теща зовет Архигена, одежды тяжелые снимет; Скрытый меж тем в потаенных местах, любовник запрятан; Он, нетерпения полный, молчит — и готовит оружье. Ты не дождешься, чтоб мать дала дочери честные нравы — 240  Нравы, каких не имеет сама: ведь гнусной старухе Полный расчет — воспитать такую же гнусную дочку. Чуть не во всех судебных делах начинается тяжба Женщиной: где не ответчик Манилия — глядь, обвиняет. Сами они сочинят заявленье, записку составят, Цельзу подскажут, с чего начинать и в чем аргументы. Кто не видал эндромид тирийских, не знает церомы, Кто на мишени следов не видал от женских ударов? Колет ее непрерывно ударами, щит подставляя, Все выполняя приемы борьбы, — и кто же? — матрона! 250  Ей бы участвовать в играх под трубы на празднике Флоры; Вместо того не стремится ль она к настоящей арене? Разве может быть стыд у этакой женщины в шлеме, Любящей силу, презревшей свой пол? Однако мужчиной Стать не хотела б она: ведь у нас наслаждения мало. Вот тебе будет почет, как затеет жена распродажу: Перевязь там, султан, наручник, полупоножи С левой ноги; что за счастье, когда молодая супруга Свой наколенник продаст, затевая другие сраженья! Этим же женщинам жарко бывает и в тонкой накидке, 260  Нежность их жжет и тонкий платок из шелковой ткани. Видишь, с каким она треском наносит мишени удары, Шлем тяжелый какой ее гнет, как тверды колени, Видишь, плотность коры у нее на коленных повязках. Смейся тому, как оружье сложив, она кубок хватает. Лепида внучки, Метелла слепого иль Фабия Гурга! Разве какая жена гладиатора так наряжалась? Разве Азила жена надрывалась вот так у мишени? Спальня замужней жены всегда-то полна перебранок, Ссор: на постели ее заснуть хорошо не удастся. 270  В тягость бывает жена, тяжелее бездетной тигрицы, В час, когда стонет притворно, задумавши тайный поступок, Или ругает рабов, или плачется, видя наложниц Там, где их нет; ведь слезы всегда в изобилье готовы, Ждут на своем посту, ожидая ее приказанья Течь, как захочется ей; а ты-то, балда, принимаешь Слезы ее за любовь, упоен, поцелуями сушишь! Сколько бы ты прочитал записок любовных и писем, Если б тебе шкатулку открыл ревнивицы грязной! Вот она спит с рабом, вот всадник ее обнимает 280  «Квинтилиан, оправдай, прикрась что-нибудь!» — «Затрудняюсь. Ты уж ответь сама». И она говорит: «Решено ведь, — Ты поступаешь как хочешь, и я уступаю желаньям Так же, как ты. Негодяй, баламуть хоть море, хоть небо: Я — человек!» — Наглее не сыщешь, когда их накроют: Дерзость и гнев почерпают они в самом преступленье. Спросишь: откуда же гнусность такая и в чем ее корни? Некогда скромный удел охранял непорочность латинок, И небольшие дома не давали внедряться порокам Там, где был труд, где недолог был сон, и грубые рук 290  Были от пряжи этрусской жестки, а к самому Риму Шел Ганнибал, и мужья охраняли Коллинскую башню. Ныне же терпим мы зло от долгого мира: свирепей Войн налегла на нас роскошь и мстит за всех побежденных. Римская бедность прошла, с этих пор у нас — все преступленья И всевозможный разврат; на наши холмы просочился Яд Сибариса, Родоса, Милета, отрава Тарента, Где и венки и разгул и где господствует пьянство. Деньги презренные сразу внесли иностранные нравы; Нежит богатство, — оно развратило роскошью гнусной 300  Все поколение: нету забот у прелестницы пьяной; Разницы меж головой и ногами своими не видит Та, что огромные устрицы ест в полуночное время, В час, когда чистый фалерн дает благовониям пену, Пьют из раковин все, когда потолок закружится, Лампы двоятся в глазах, а стол вырастает все больше. Вот и любуйся теперь, как с презрительной фыркнет ужимкой Туллия, Мавры известной сестра молочная, тоже Мавра, коль древний алтарь Стыдливости встретят дорогой. Ночью носилки здесь остановят они — помочиться, 310  Изображенье богиня полить струёй подлиннее, Ерзают в свете луны, верхом друг на друга садятся, После уходят домой; а ты, проходя на рассвете К важным друзьям на поклон, на урину жены наступаешь. Знаешь таинства Доброй Богини, когда возбуждают Флейты их пол, и рог, и вино, и менады Приапа Все в исступленье вопят и, кису разметавши, несутся: Мысль их горит желаньем объятий, кричат от кипящей Страсти, и целый поток из вин, и крепких и старых, Льется по их телам, увлажняя колени безумиц. 320  Здесь об заклад венка Савфея бьется с девчонкой Сводника — и побеждает на конкурсе ляжек отвислых, Но и сама поклоняется зыби бедра Медуллины: Пальма победы равна у двоих — прирожденная доблесть! То не притворства игра, тут все происходит взаправду, Так что готов воспылать с годами давно охладевший Лаомедонтов сын, и Нестор — забыть свою грыжу: Тут похотливость не ждет, тут женщина — чистая самка. Вот по вертепу всему повторяется крик ее дружный: «Можно, пускайте мужчин!» — Когда засыпает любовник, 330  Женщина гонит его, укрытого в плащ с головою. Если же юноши нет, бегут за рабами; надежды Нет на рабов — наймут водоноса: и он пригодится. Если потребность есть, но нет человека, — немедля Самка подставит себя и отдастся ослу молодому. О, если б древний обряд, всенародное богослуженье Пакостью не осквернялось! Но нет: и мавры и инды Знают, как Клодий, одетый арфисткой, пришел с своим членом Толстым, как свиток двойной, вдвое больше «Антикатона», В Цезарев дом на женский обряд, когда убегают 340  Даже и мыши-самцы, где картину велят занавесить, Если увидят на ней фигуры не женского пола. Кто же тогда из людей к божеству относился с презреньем, Кто бы смеяться посмел над жертвенной чашей, над черным Нумы сосудом, над блюдом убогим с холма Ватикана? Ну, а теперь у каких алтарей не находится Клодий? Слышу и знаю, друзья, давнишние ваши советы; «Надо жену стеречь, запирать на замок». Сторожей-то Как устеречь? Ведь она осмотрительно с них начинает. Ведь одинакова похоть у высших, как и у низших: 350  Та, что ходит пешком по улицам грязным, не лучше, Нежели та, что лежит на плечах у рослых сирийцев. Чтобы на игры смотреть, Огульния платье достанет, И провожатых взаймы, и носилки с подушкой, и няньку; Будут подруги по найму и девочка для поручений. Кроме того, она все серебро, от отца что осталось, Вплоть до последней посуды, дарит гладкокожим атлетам. Дома пускай нищета, — ни одна от нее не скромнее И не считается с теми границами, что наложила Бедность, данная ей. Однако мужья временами 360  То, что полезно, предвидят; иные берут руководством Жизнь муравья, опасаясь познать и холод и голод. Ибо мотовка жена не чует имущества гибель: Будто в пустом ларце возрождаются новые деньги, Будто берутся из груды, всегда остающейся полной, — Не размышляет она, сколько стоят ее развлеченья. Женщин иных прельщают бессильные евнухи с вечно Пресными их поцелуями, кожей навек безбородой: С ними не нужен аборт: наслаждение с ними, однако, Полное, так как они отдают врачам свои члены 370  C черным уж мохом, когда обрастала их пылкая юность; Эти шулята, когда-то лишь видные, в росте свободном После того как достигнут двух фунтов, у них отрезает Гелиодор, принося лишь ущерб одному брадобрею. Тот, кто своей госпожой кастратом сделан, вступает В баню заметный для всех, на себя обращая вниманье, Смело взывая к хранителю лоз. Пускай с госпожой он Спит себе; только ты, Постум, смотри не доверься кастрату Вакха, что вырос с тобой и уже приготовился к стрижке. Если жена увлекается пеньем, — никто не спасется 380  Из продающих свой голос претору: их инструменты Вечно у ней в руках, сардониксы сверкают на лире Сплошь, и дрожащий плектр постоянно порхает по струнам, — Нежного плектр Гедимела, пред ней исполнявшего песни: Держит его, утешается им и целует желанный, Женка из Ламиев рода, фамилии Аппиев, молит, Януса с Вестой мукой осыпая, вином орошая, — Дать Поллиону дубовый венок, чтобы струны украсить На состязаниях капитолийских. Не сделала б больше, Муж захворай у нее, беспокойся врачи о сынишке. 390  Пред алтарем предстоя, она не считает зазорным Ради кифары закрыть себе голову, как подобает Произнести мольбу, побледнеть при вскрытии агнца. Ты, из богов древнейший, скажи, прошу тебя, Янус Отче, скажи, отвечаешь ты ей? Верно, на небе скучно; Делать там нечего вам, небожителям, как посмотрю я: Эта о комиках просит тебя, а та предлагает Трагика взять; между тем у гаруспика ноги опухнут. Пусть она лучше поет, чем по городу шляется всюду, Наглая, в кучки мужчин вмешаться готовая смело, 400  Или в присутствии мужа ведет разговоры с вождями (Прямо с похода), глядя им в лицо и совсем не вспотевши. Этакой все, что на свете случилось, бывает известно: Знает она, что у серов, а что у фракийцев, секреты Мачехи, пасынка, кто там влюблен, кто не в меру развратен. Скажет она, кто вдову забрюхатил и сколько ей сроку, Как отдается иная жена и с какими словами; Раньше других она видит комету, опасную царству Парфян, армян; подберет у ворот все слухи и сплетни Или сама сочинит, например, наводненье Нифата, 410  Хлынувшего на людей и ужасно залившего пашни, Будто дрожат города, оседает земля, — и болтает Эта сорока со встречным любым на любом перекрестке. Впрочем, жена и с пороком таким не столь нестерпима, Как приобвыкшая драться с соседями, бить их ремнями, Бедных, вопящих; когда ее сон прерывается лаем, — «Палок скорее несите сюда!» — кричит она, в палки Раньше потребует взять хозяина, после — собаку. Встретиться с ней тяжело; она отвратительна с виду Моется в бане она по ночам: вдруг прикажет тревогу 420  Бить, свои шайки нести — и парится с шумом великим; Руки когда упадут у нее, утомленные гирей, Ловко ее щекотать массажист начинает проворный, Хлопая громко рукой по ляжкам довольной хозяйки; Голодны гости меж тем, несчастные, хочется спать им; Вся раскрасневшись приходит она наконец и готова Выпить корзину вина вместимостью в целую урну; В ноги поставив ее, она тянет второй уж секстарий Перед едой, аппетит возбуждая поистине волчий. После того как на землю сблюет, промывая желудок, 430  Мрамор потоки зальют, золотая лоханка фалерном Пахнет; подобная длинной змее, свалившейся в бочку, Женщина пьет и блюет. Тошнит, понятно, и мужа: Он закрывает глаза, едва свою желчь подавляет, Впрочем, несноснее та, что, едва за столом поместившись, Хвалит Вергилия, смерти Дидоны дает оправданье, Сопоставляет поэтов друг с другом: Марона на эту Чашку кладет, а сюда на весы полагает Гомера. Риторы ей сражены, грамматики не возражают, Все вкруг нее молчат, ни юрист, ни глашатай не пикнут, 440  Женщины даже молчат, — такая тут сыплется куча Слов, будто куча тазов столкнулась с колокольцами; Тут уж не станет никто насиловать медные трубы, Так как она и одна поможет Луне при затменье. Мудрый положен предел увлечениям самым почтенным; Та, что стремится прослыть ученой, речистой не в меру, — Выше колена должна подпоясывать тунику, в жертву Резать Сильвану свинью и платить по квадранту за баню, Пусть же матрона, что рядом с тобой возлежит, не владеет Стилем речей, энтимемы кудрявые не запускает 450  Средь закругленных словес и не все из истории знает, Пусть не поймет и из книг кой-чего; мне прямо противна Та, что твердит и еще раз жует Палемона «Искусство», Вечно законы блюдя и приемы правильной речи, Та, что, древность любя, неизвестный нам стих вспоминает Или напрасно слова поправляет простушки подруги; Нет, уж позвольте мужьям допускать обороты любые. Женщина все позволяет себе, ничего не считает Стыдным, лишь стоит на шею надеть изумрудные бусы Или же ухо себе оттянуть жемчужной сережкой. 460  Что может быть несноснее, чем… богатая баба: Видом противно лицо, смехотворно, от множества теста Вспухшее все, издающее запах Поппеиной мази, — Губы марает себе несчастный муж в поцелуе. С вымытой шеей она к блуднику лишь пойдет: разве дома Хочет казаться красивой она? Блудникам — благовонья! Им покупается все, что пришлют нам инды худые. Вот показала лицо и снимает свою подмалевку, — Можно узнать ее; вот умывается в ванне молочной, Ради которой она погнала бы ослиное стадо 470  Даже в изгнание вплоть до полярных Гипербореев. Это лицо, что намазано все, где меняется столько Снадобий разных, с припарками из подогретого теста Или просто с мукой, — не лицом назовешь ты, а язвой. Стоит труда изучить хорошенько, что делают жены, Чем они заняты целые дни. Если ночью ей спину Муж повернет, — беда экономке, снимай гардеробщик Тунику, поздно пришел носильщик будто бы, значит, Должен страдать за чужую вину — за сонливого мужа: Розги ломают на том, этот до крови исполосован 480  Плетью, кнутом (у иных палачи нанимаются на год). Лупят раба, а она себе мажет лицо да подругу Слушает или глядит на расшитое золотом платье; Порют — читает она на счетах поперечные строчки; Порют, пока изнемогшим секущим хозяйка не крикнет Грозное «вон!», увидав, что закончена эта расправа. Домоправленье жены — не мягче двора Фалариса. Раз уж свиданье назначено ей, должно нарядиться Лучше обычных дней — и спешит к ожидающим в парке Или, быть может, скорей, у святилища сводни — Исиды. 490  Волосы ей прибирает несчастная Псека, — сама-то Вся растрепалась от таски, и плечи и груди открыты. «Локон зачем этот выше?» — И тут же ремень наказует Эту вину волоска в преступно неверной завивке. Псеки в чем недосмотр? Виновата ли девушка, если Нос твой тебе надоел? — Другая налево гребенкой Волосы тянет и чешет и кольцами их завивает. Целый совет: здесь старуха рабыня, что ведает пряжей, Больше за выслугой лет не держащая шпилек хозяйки, — Первое мнение будет ее, а потом уже скажут 500  Те, что моложе годами и опытом, будто вопрос тут — Доброе имя и жизнь: такова наряжаться забота. Ярусов сколько, надстроек возводится зданьем высоким На голове; поглядишь — Андромаха с лица, да и только! Сзади поменьше она, как будто другая. А ну как Ростом не вышла она в Андромаху и, став без котурнов, Будет не выше, чем дева пигмейской породы: тогда ведь Для поцелуев-то ей подниматься на цыпочки нужно. Нет у такой жены ни заботы о муже, ни мысли О разоренье: живет она просто, как мужа соседка, 510  Ближе к нему только тем, что друзей и рабов его хает, Тяжко ложась на приход и расход. Исступленной Беллоны Хор приглашает она иль Кибелы, — приходит огромный Полумужик, что в почете у меньшей братьи бесстыдной, С давних времен оскопивший себя черепком заостренным; Хриплая свита дает ему путь, отступают тимпаны. Толстые щеки его — под завязкой фригийской тиары; Важно кричит он, велит сентября опасаться и Австра, Если она не пожертвует сотню яиц в очищенье. И самому не отдаст багряниц поношенных, дабы 520  Все, что внезапной и тяжкой опасностью ей угрожает, В эти одежды ушло, принося искупление за год. Ради того и зимой через лед нырнет она в реку, Трижды поутру в Тибр окунется, на самых стремнинах Голову вымоет в страхе — и голая, с дрожью в коленях, В кровь исцарапанных, переползет все Марсово поле (Гордого поле царя); прикажет ей белая Ио — Вплоть до Египта пойдет и воду от знойной Мерой, Взяв, принесет, чтобы ей окропить богини Исиды Храм, — возвышается он по соседству с древней овчарней: 530  Верит она, что богиня сама насылает внушенья; Будто с ее-то душой и умом не беседуют боги! Вот почему наивысший почет особливо имеет Тот, кто в плешивой толпе, разодетый в льняные одежды, Ходит Анубисом-псом, глумясь над поникшим народом; Молится он о жене, что нередко была невоздержна В совокупленье на праздничный день или на день запретный: Тяжкая кара грозит за попрание брачного ложа, — Кажется, точно серебряный змей шевельнул головою Слезы жреца и заученный шепот приводят к тому, что 540  Женщины грех отпустить согласится Осирис, — конечно, Жирным гусем соблазненный и тонкого вкуса пирожным. Этот уйти не успел, как еврейка-старуха, оставив Сено свое и корзину, нашепчет ей на ухо тайны, Клянча подачку, — толмач иерусалимских законов, Жрица великая древа и верная вестница неба; Будет подачка и ей, но поменьше: торгуют евреи Бреднями всякого рода за самую низкую плату. Вот из Армении иль Коммагены гадатель посмотрит В легкие теплой голубки — и милого друга сулит ей, 550  Смерть богача холостого и крупные деньги в наследство; Перекопает он груди у кур и нутро собачонки, Даже иной раз младенца, — и сам же доносит на жертвы. Большая вера халдеям: чего ни наскажет астролог, — Жены поверят, что это вещает источник Аммона, Раз уж Дельфийский оракул умолк; а роду людскому Лестно в грядущую тьму заглянуть, насколько возможно. Выше всех ценится тот, кого несколько раз высылали, Чье дружелюбье и чей гороскоп погубили недавно Славную жизнь гражданина, внушившего ужас Отону, 560  Верят искусству его, хотя б кандалами гремел он Справа и слева, хотя б сидел он в остроге военном. Неосужденный астролог совсем не имеет успеха: Гений лишь тот, кто едва не погиб, попав на Циклады В ссылку, кто, наконец, избегнул теснины Серифа. Спросит его и о медленной смерти желтушной мамаши, И о тебе Танаквила твоя, да скоро ли сестры, Дяди помрут, да любовник ее — проживет ли он дольше, Чем Танаквила сама; чего еще боги даруют? Впрочем, иные не знают, чем мрачный Сатурн угрожает 570  Или в каком сочетании звезд благосклонна Венера, Месяц к убытку какой, какое к прибыли время. Не забывай избегать даже встречи с женщиной, если Виден в руках у нее календарь, что лоснится, как будто Жирный янтарь: уж она у других не попросит совета, — Спросят ее самое; она не пойдет с своим мужем В лагерь, домой: не пускают ее вычисленья Трасилла. Если захочется ей хоть до первого камня доехать, — Время берется по книге, а если зачешется веко, Мази попросит она, посоветовавшись с гороскопом. 580  Если больная лежит, то часы для принятия пищи Выберет только такие, которые дал Петосирис. Если она небогата, она, пробежавши пространство Между столбами, отдаст свой жребий, и руку протянет, И предоставит лицо — прорицателю: любит он чмокать. Тем, кто богаты, тем авгур фригийский дает разъясненья, Или индус нанятой, что сведущ и в небе и в звездах, Или этрусский старик, что молнии в Риме хоронит. Жребий плебеек сокрыт на окраинах города, в цирке: Женщины эти, надев золотую цепочку на шею, 590  Возле столбов цирковых и колонн с дельфином гадают, Бросить кабатчика ль им да пойти за старьевщика замуж. Бедные хоть переносят опасности родов и терпят Тяжкий кормилицы труд, принужденные долей замужних: На позолоченном ложе едва ль ты найдешь роженицу: Слишком лекарства сильны и слишком высоко искусство Той, что бесплодье дает и приводит к убийству во чреве Женщин. Ликуй же, несчастный, любое питье подавая: Если бы вдруг захотела жена растянуть себе брюхо, Мучась толчками младенца, то, может быть, ты эфиопа 600  Станешь отцом, — и чернявый наследник, которого «здравствуй» Вовсе противно тебе, не замедлит войти в завещанье. Что говорить о подкидышах? Вместо веселых обетов Часто находят у грязных прудов их, — и вон понтифексы, Салии будут готовы, и Скавров подделано имя В теле чужом. Сторожит по ночам, улыбаясь младенцам Голым, Фортуна коварная, греет их всех, завернувши В пазуху, вводит потом голышей в родовитые семьи. Втайне забаву готовя себе, она их лелеет, Возится с ними, всегда выдвигает их, будто питомцев. 610  Кто принесет заклинанья, а кто фессалийского яду Женке продаст, чтоб супруга она, совсем одурманив, Смело пинала ногой. Потому-то и стал ты безумен, Вот почему и туман в голове, и забыл ты о деле Сразу. Но это еще переносно, пока не впадешь ты В бешенство, вроде того опоенного дяди Нерона, Мужа Цезонии, что налила ему мозг жеребенка (Всякая женщина то же, что царские жены, содеет). Все пред Калигулой было в огне, все рушились связи, Точно Юнона сама поразила безумием мужа. 620  Право же, менее вредным был гриб Агриппины, который Сердце прижал одному старику лишь и дал опуститься Дряхлой его голове, покидавшей землю для неба, Дал опуститься рту со стекавшей длинной слюною. Зелье такое взывает к огню и железу и мучит, Зелье терзает сенаторов кровь и всадников жилы: Вот чего стоит отродье кобылы да женщина-ведьма! Жены не терпят детей от наложниц: никто да не спорит, Не запрещает, — ублюдка (да, да!) надлежит уничтожить; Вас, малолетки с большим состоянием, предупреждаю: 630  Жизнь берегите, к блюдам никаким не имейте доверья, — В этих бледных лепешках кипят материнские яды. Пусть-ка откусит сперва кто-нибудь от того, что предложит Мачеха; пусть-ка пригубит питье опасливый дядька. Выдумка это, конечно? Сатира обулась в котурны, Мы преступили, конечно, границы и правила предков: Точно в Софокловой маске безумствует стих нарочитый, Чуждый рутульским горам, незнакомый латинскому небу… Пусть бы мы лгали, пусть! Но Понтия вслух заявляет: «Да, сознаюсь, приготовила я аконит моим детям; 640  Взяли с поличным меня, — преступленье свершила сама я». — Злая гадюка, обедом одним умертвила двоих ты, Сразу двоих? — «Будь семеро их, семерых бы я тоже…» Лучше поверить всему, что поведал нам трагик о Прокне И о колхидянке лютой: я их не могу опровергнуть; В те времена совершали они чудеса злодеяний Не из-за денег совсем; изумления меньше достоин Верх злодеяний: ведь женщин всегда к преступленью приводит Гнев, и, пылая от бешенства сердцем, они понесутся Вниз головой, как скала, оторвавшаяся от вершины, 650  Если осядет гора и обрушится скользким уклоном. Нет, нестерпимы мне те, что расчетливы в их злодеяньях, В здравом уме их творят. Они смотрят «Алкесту», что мужа Смерть приняла; а вот если бы им предложили замену, Мужниной смертью они сохранили бы жизнь собачонки. Ты что ни день Данаид повстречаешь, найдешь Эрифилу, Каждая улица Рима имеет свою Клитемнестру; Разница только лишь в том, что та Тиндарида хватала В обе руки неудобную вовсе, тупую секиру, Нынче же дело решит незаметное легкое жабы; 660  Ну, а железо — лишь там, где Атрид осмотрительно принял Противоядие битого трижды царя Митридата.

 

 

Книга III

 

Сатира седьмая

Только в Цезаре — смысл и надежда словесной науки: Он ведь один почтил печальных Камен в это время, — Время ненастья, когда знаменитые наши поэты Брали на откуп то в Габиях баню, то в Риме пекарню И не считали позором и срамом глашатая дело, Время, когда из долин Аганиппы, покинув их, Клио, Вовсе голодная, переселилась в приемные залы. Если нельзя увидать и гроша в тени Пиэрии, Ты поневоле возьмешь ремесло и кличку Махеры: 10  Выйдешь толпе продавать на комиссию взятые вещи — Мебель, посуду для вин, треноги, комоды, шкатулки, Пакка и Фавста стихи — «Алцитою», «Фивы», «Терея». Лучше уж так, чем в суде заявлять, что ты очевидец, Сам ничего не видав; хоть и так поступают вифинцы, Разные всадники там азиатские, каппадокийцы Да голопятый народ, что Галлия нам поставляет. Только лишь с этой поры наукам противной работы Взять не захочет никто, вплетающий звучные речи В мерно-певучий размер, никто, отведавший лавра. 20  Помните, юноши: смотрит на вас и вас поощряет Благовещенье вождя, ожидающее оправданья. Если же ты, Телесин, еще откуда-то мыслишь Помощи ждать в делах, заполняя стихами пергамент Книги шафранной, то лучше потребуй немедленно дров ты, Свиток в дар принеси огневому супругу Венеры Или запри его, брось и отдай на съедение моли; Ты, создатель высоких стихов в своей маленькой келье С целью плющ заслужить и тощее изображенье, Жалкий, сломай-ка перо и покинь бессонные битвы: 30  Больше надежды нам нет, — скупой богатей научился Авторов только хвалить, поэтам только дивиться, Как на павлина дивится юнец. А годы уходят Возраст, который сносил и море, и шлем, и лопату; В душу тогда проникает тоска, и красноречивый Голый старик проклинает себя и свою Терпсихору. Знай же уловки того, кого чтишь вместо Муз, Аполлона, — Как он хитрит для того, чтоб тебе поменьше досталось: Сам он пишет стихи, одному уступая Гомеру (Ради тысячи лет), и если ты, сладостью славы 40  Пылкий, читаешь, — тебе приспособит он для выступленья Дом заброшенный, что уж давно за железным засовом, С дверью, подобной воротам, замкнувшимся перед осадой; Даст и отпущенников рассадить на последних скамейках, Громкие даст голоса из среды приближенных, клиентов; Но ведь никто из царей не оплатит цену сидений, Цену подмостков, стоящих на брусьях, что в долг были взяты, Или орхестры, где кресла стоят — заемные тоже. Все же мы дело ведем и по тощему пыльному слою Тащим плуг бороздой на пашне бесплодного поля; 50  Мы как в петле привычки к тщеславному делу; свободы Нам не дано, а зараза писать не у всех излечима. Болью души она держит людей и в них матереет. Лишь выходящий из ряда поэт, особенной крови, Что не привык повторять приведенное, что не чеканит Пошлых стихов одинакой для всех разменной монетой, — Этот поэт — я не знаю его, а чувствую только — Создан духом превыше забот, без горечи вовсе; Он стремится в леса и жадно пьет Аонидин Ключ вдохновенья. Не будет певцом пиэрийского грота, 60  Тирса не сможет держать — бедняк печальный, лишенный Всех тех средств, что нужны его телу днем или ночью: Клич заздравный творя, Гораций, конечно, был сытым! Есть ли таланту простор, когда не только стихами Сердце полно и стремленьем к владыкам Кирры и Нисы, — Сердце, которому трудно нести двойную заботу? Дело великой души — не забота купить покрывало, Но созерцанье коней, колесниц, божественных ликов, Той Эринии, кем приведен в смятение Рутул. Если б Вергилий был без слуги, не имел бы жилища 70  Сносного, то из волос Эринии все гидры упали б, Мощным звуком труба, онемев, не взыграла бы; можно ль Требовать с Лаппы Рубрена все качества древних трагедий, Если «Атрей» пошел под заклад плаща и посуды? Сам Нумитор не бедняга ль? Послать ему нечего другу, Только всего на подарки Квинтилле находятся деньги; Есть и на то, чтоб льва приобресть ручного, что мясо Жрет помногу: ведь зверь, как известно, стоит дешевле, Нежели брюхо поэта, который съест что угодно. Пусть преславный Лукан возлежит среди мраморов сада: 80  Что для Серрана вся слава его, какова ни была бы? Что в ней бедняге Салею, хоть это и слава поэта? Смотришь, бегут на прочтенье приятной для всех «Фиваиды», Только лишь Стаций назначил день и обрадовал город. Что за нежностью он охватил плененные души, Что за страсть у толпы послушать эту поэму! Но хоть скамьи и трещат под народом, — а Стацию кушать Нечего, коль не продаст он новинку «Агаву» Парису: Должности тот раздает почетные часто и щедро И на полгода кольцом золотым обручает поэтов. 90  То, чего знатный не дал, даст актер; чего ж ты хлопочешь У Камеринов, Барей, в просторных приемных вельможи? Ведь «Пелопея» префектов дает, «Филомела» — трибунов; Но не завидуй поэтам, которых лишь сцена питает: Где у тебя Меценат, кто будет тебе Прокулеем, Фабием кто? Где Котта второй и где новый Лентул? В те времена по таланту была и награда; для многих Было полезно бледнеть и декабрь без вина оставаться. Далее, ваши труды, летописцы, намного ль доходней? Больше и времени нужно на них, и масла для лампы. 100  Меру забыв, уже тысячная громоздится страница, Всем на беду нарастая огромных папирусов толщей: Так изобилие дел и законы науки велели. Жатва у вас какова? И дает ли плоды почва? Кто же историку даст, сколько тот — собирателю справок? Вы, мол, ленивый народ, довольный покоем и тенью. Ну, а дают что-нибудь для ходатаев наших гражданских Спутницы их, деловые бумаги в огромных обложках? Эти красно говорят, когда их слыхать кредиторам, — Пуще всего, если их за бока возьмет тот, что покруче, 110  За должником ненадежным придя с объемистым списком: Тут они, как из мехов, изрыгают безмерные враки, Брызжа на платье слюной; но если ты хочешь проверить Цену их жатвы, сюда положи достояние сотни Этих юристов, туда — одного лишь Лацерны из «красных». Вот уж уселись вожди; встает побледневшим Аяксом Спорной свободы защитник пред ликом судьи-свинопаса; Грудь надрывай, несчастный, чтоб после, когда изнеможешь, Пальму зеленую дали тебе — украшение лестниц. Что же в награду за речь? Сухая грудинка да блюдо 120  Пеламид, старый чеснок от твоих мавританских клиентов, Или штук пять бутылей вина, подвезенного Тибром. Если четырежды ты выступал, заработал червонец, То и с него кое-что отпадет прагматикам в долю. Платят Эмилию, сколько должны, хотя бы он хуже Нас говорил, потому что в передней его колесница С рослой четверкой коней из бронзы и сам он, на дикой Воинской лошади сидя, грозится копьем дальнометным, Будто бы бой выбирая своей одноглазой фигурой. Так-то беднеет Педон, и Матон разоряется, близок 130  К краху Тонгилий с его притираньями из носорога, С шумной толпой неопрятных клиентов, когда через площадь Слуги мидийские в длинной лектике несут его, с целью Вилл накупить, серебра, и рабов, и мурринских сосудов, Пурпуром ткани из Тира прельстительно вас убеждая. Все то полезно им: удорожает юриста тот пурпур, Цену дает фиолетовый плащ; им нужно жить с треском, Жить под личиною средств, превышающих их состоянье; Но расточительный Рим не знает предела издержкам. Разве мы верим речам? Ведь никто на доверил бы нынче 140  Двести монет Цицерону, когда бы не перстень блестящий. Смотрит сначала истец, десяток вожатых, клиенты В тогах иль нет. Недаром в чужом выступал сердолике Павел: ведь этим дороже он стоил Басила и Галла. Редко речь бывает красна в убогих лохмотьях. Разве Басилу дадут показать материнские слезы? Кто б красноречие вынес его? Пускай уже лучше Галлия примет тебя, чтоб тебе и за речи платили, Или же Африка — мамка юристов прекрасноречивых. 150  Ты декламации учишь? Какая железная глотка, Веттий, нужна, чтоб твой класс наконец уничтожил тиранов! Сидя читается речь, а потом то же самое стоя Ритору класс преподносит, и то же стихами поет он: Теми же щами совсем убивают наставников бедных. Что за оттенок да что за причина и корень вопроса, Далее, где б усмотреть возможные стрелы ответов, — Всем ведь желательно знать; а платить — никто не желает. «Платы? Да разве я что изучил?» Иными словами, Сам виноват ты, учитель, когда у аркадского парня 160  Сердце еще не взыграло, хотя бы он еженедельно Бедную голову нам забивал «Ганнибалом» ужасным, Что бы он ни разбирал: устремиться ли после сраженья В Каннах на Рим, или после дождей и гроз осторожно Войско свое отвести, отсыревшее от непогоды. Хочешь, побьюсь об заклад — и немедля наличными выдам, Ежели парня отец столько раз его сможет прослушать. То же все шесть или больше софистов кричат в один голос И, побросавши вояк, занимаются подлинным делом: С них уж довольно отрав да мужей этих неблагодарных 170  Или котлов, что слепым старикам возвращают здоровье. Ритор в отставку уйдет, коль поступит по нашим советам, Вступит на пестрый жизненный путь, от школьного мрака В битву жизни сойдет: у него не погибнут деньжонки, Раз он достанет себе тессеру на выдачу хлеба. Это ведь самый высокий доход для ритора. Спросишь, Учит почем Хрисогон, почем Поллион богатеев, И от досады порвешь весь учебник речей Феодора. Тысяч шестьсот стоит баня, да портик — еще подороже, Где господину понежиться в дождик, не дожидаясь 180  Ясной погоды, носилки свои не забрызгавши грязью (Так-то лучше блестят копыта нарядного мула). Сзади — столовый зал, на больших нумидийских колоннах, Высью своей собирает лучи заходящего солнца. Сколько за дом? И сколько тому, кто умеет расставить Кушанья, или тому, кто сладкое к пиру готовит? Перед лицом этих трат полагают, что пары червонцев Хватит вполне заплатить хотя бы Квинтилиану. Сын для отца дешевле всего. «Откуда же столько Квинтилиан имеет лесов?» Не надо примеров 190  Редкой удачи: кому повезет, тот и мудр и прекрасен, Красноречив; кому повезет — родовит, благороден И, как сенатор, — обут в сапоги с застежками лункой; Раз повезло, он великий оратор, искусный стрелок он. Чудно поет (даже если охрип). Вся разница в том лишь, Что за светила тебя с материнского лона приемлют, Слыша твой первый крик рожденного только младенца. Если захочет Судьба, ты из ритора консулом станешь; Волею той же Судьбы ты не консул будешь, а ритор. Хоть бы Вентидий — кто? Кто Туллий? Ими звезда лишь 200  Добрая правит да сила чудесная темного рока: Рок дает царства рабам, доставляет пленным триумфы. Впрочем, счастливец такой реже белой вороны бывает. Многих сомненье берет в их пустой и бесплодной учебе: Плохо свой кончили век Лисимах, Секунд Карринатский; Видели вы бедняком, Афины, даже того, кто С вас не имел ничего, кроме чаши холодной цикуты. Пусть же, о боги, теням наших предков земля будет легкой, Пусть благовонный шафран и весна пребывают в их урнах В честь их желанья, чтоб место отца заступал лишь наставник. 210  Взрослый уже Ахиллес боялся розги, когда он Пенью учился в родимых горах: он не стал бы смеяться Даже теперь над хвостом кентавра, учителя пенья. Нынче же ученики колотят Руфа и прочих, — Руфа, которого все Цицероном-аллоброгом звали. Кто же Келаду отдаст, Палемону ученому столько, Сколько их труд заслужил грамматика? А ведь из этой Мелочи (плата у них куда чем у риторов меньше!) Кой-что откусит на долю свою и дядька безмозглый, И выдающий урежет себе. Палемон, уступи же, 220  Платы убыток стерпи, подобно тому торгашу, что Продешевит простыни, одеяла дешевле уступит, — Лишь бы совсем не пропала работа твоя среди ночи, Труд спозаранку, когда не проснулись и мастеровые, Те, что шерсть начинают прясти кривыми гребнями; Только бы вонь от стольких лампад, сколько было мальчишек, Зря не пропала, когда по ночам казался Горации Вовсе бесцветным и копотью весь покрывался Вергилий. А для получки твоей ведь еще у трибунов дознанье Нужно! Вот так и блюди суровой науки обычай, 230  Ибо учителя долг — языком в совершенстве владея, Помнить историю всю, а авторов литературных Знать, как свои пять пальцев, всегда; и ежели спросят Хоть по дороге в купальню иль в баню, кто у Анхиза Мамкой была, как мачеху звать Анхемола, откуда Родом она, — скажи; да сколько лет было Ацесту, Сколько мехов сицилийских вин подарил он фригийцам. Пусть, мол, наставник оформит рукой еще мягкий характер, Лепит из воска лицо, как скульптор; пусть своей школе Будет отцом, чтоб питомцы его не шалили позорно, 240  Не предавались порокам. Легко ль за руками мальчишек Всех уследить, когда, наблудив, убегают глазами? Вот, мол, забота тебе. А кончится год, получай-ка, Сколько за день собирает с толпы победитель из цирка.

 

Сатира восьмая

Что в родословных за толк? Что пользы, Понтик, считаться Древних кровей, выставлять напоказ своих предков портреты — Эмилианов род, стоящих на колесницах, Куриев с маленькой порчей, Корвина, что стер уже плечи, Гальбу, совсем без ушей и вовсе лишенного носа? Что из того, что в большущей таблице хвастливо укажешь Ты на Корвина, сплетаясь на древе с иными ветвями, Где потемнел уже конный начальник с диктатором вместе, — Если порочишь ты Лепидов честь? К чему эти лица 10  Стольких вояк, если ты пред лицом Сципионов играешь В кости всю ночь, засыпаешь же только с восходом денницы В час, когда эти вожди пробуждали знамена и лагерь? Стоит ли, Фабий, — хоть ты Геркулесова рода потомок, — Радоваться аллоброгам, большим алтарем восхищаться, Раз ты и жаден, и пуст, и слаб, как евганский ягненок? С кожей изнеженной, пемзой катинской натертой, позоришь Ты волосатых отцов и, точно преступник, бесчестишь Весь свой несчастный род портретом своим недостойным. Хоть твоя зала полна восковыми ликами предков, — 20  Знатности нету нигде, как только в доблести духа: Нравом, характером будь иль Коссом, иль Друзом, иль Павлом, — Вот кого ты выставляй перед ликами собственных предков, Вот кто, — если ты консул, — тебе вместо ликторов будут. Выкажи прежде всего богатства души: заслужил ли Праведность ты, за правду держась на словах и на деле, — Значит, ты знатен. «Привет тебе, Лентул, привет тебе, Юний, Кто б ты ни был, хоть крови другой, гражданин необычный, Редкий муж, для родины всей предмет ликованья!» — Так бы и крикнул, совсем как народ, обретя Осириса. 30  Разве можно назвать родовитым того, кто не стоит Рода и только с собой несет знаменитое имя? Правда, и карлика мы иногда называем Атлантом, Лебедем негра зовем, хромую девчонку — Европой; А у ленивых собак, с плешинами, вовсе паршивых, Лижущих край фонаря, в котором нет уже масла, Кличка бывает и «Барс», и «Тигр», и «Лев», и еще там — Кто погромче рычит из зверей. Поэтому бойся. Остерегайся, чтоб не был и ты «Камерин» или «Кретик». Речь для кого я веду? Я к тебе обращаюсь, Рубеллий 40  Бланд. Ты на древнем надут родословном дереве Друзов, Будто бы сам совершил кое-что, благородный заслугой, — Дуешься тем, что рожден от блестящего семени Юла, А не от пряхи наемной, живущей у самых окраин. «Подлые вы, — говоришь, — вы из низшего слоя народа; Можете ль вы указать нам, откуда родители родом? Я же Кекропов внук!» Живи себе и услаждайся, Раз ты уж так родовит. И однако, в низах у плебеев Скрыт тот речистый квирит, что умеет поддерживать тяжбу Знатного неуча; также плебеи, одетые в тоги, 50  Права узлы расплетут, разрешат загадки закона. Юноша-воин спешит на Евфрат иль к орлам, стерегущим Смятых батавов: силен он оружьем; а ты что такое? Внук Кекропа, ты только подобье обрубленной гермы. В чем твоя разница с гермой? Да только лишь в том, что у этой Мраморная голова, у тебя же фигура живая. Тевкров потомок, скажи, разве кто бессловесных животных Кровными будет считать, если силы нет в них? Мы хвалим Борзых коней, на бегу столь легких, что хлопать устанешь В цирке, охрипшем от криков, когда там ликует Победа. 60  Тот лишь породист конь (с каких бы ни был он пастбищ), Кто впереди всех бежит, кто первый пылит на равнине. Конь от кровей Корифея иль хоть бы Гирпина — продажный Скот, если редко Победа стоит на его колеснице. Нет ведь у них почитания предков, нет снисхожденья К теням: прикажут — они по дешевке меняют хозяев; Шею стерев хомутом, их потомки тянут телегу Или крутят жернова на мельнице, на ноги слабы. Чтобы дивиться тебе, — не твоим, — свое покажи нам, То, что можно как надпись врезать, — помимо почета, 70  Что воздаем мы всегда тому, кому всем ты обязан. Этого хватит юнцу, который, как слышно, гордится, Весь до краев переполнен, надут, что родня он Нерону. Верно, что здравый смысл у Судьбы бывает не часто. Я не хотел бы, Понтик, чтоб ты ценился за то лишь, Что было славой предков твоих, без того, чтобы сам ты Честь заслужил. На славу других опираться позорно, Чтоб не упасть и не рухнуть, как крышка, утратив подпору. Так и лоза, стелясь по земле, тоскует по вязу. Будь же добрый солдат, опекун, судья беспристрастный; 80  Если ж свидетелем будешь в делах неясных и темных, То хоть бы сам Фаларис повелел показать тебе ложно И, угрожая быком, вынуждал бы тебя к преступленью, — Помни, что высший позор — предпочесть бесчестие смерти И ради жизни сгубить самое основание жизни. Смерти достойный — погиб, хоть бы сотню устриц лукринских Он поедал за обедом и в Космов котел погружался. В день, когда ты правителем станешь желанных провинций, Нрав свой крутой сумей обуздать, умерь раздраженье, Алчность свою сократи и жалей союзников бедных: 90  Нет ведь у них ничего — только кости, даже без мяса. Что говорят законы, следи, что тебе поручает Курия: сколько наград ожидает правителей добрых! Но от сенатских правых громов Капитон и Нумитор Пали за свой киликийский грабеж. Да что в этом толку? Ты, Херипп, присмотри для своих лохмотьев прекона Да помолчи, ибо Панса возьмет то, что Натта оставил: Просто безумье — терять даже то, что есть на дорогу. Вот в старину процветал покоренный нами союзник: Не было стонов и не было ран понесенной утраты; 100  Полной чашей был дом, повсюду лежали большие Деньги, из Спарты плащи, пурпурные ткани из Коса, И со скульптурой Мирона, с картиной Паррасия жив был Фидий в слоновой кости, и много работ Поликлета; Редкий стол обходился без Ментора славных изделий. Вот откуда тащил Антоний, тащил Долабелла Или безбожный Веррес: в глубине корабельного трюма Тайно добычу везли побольше военных триумфов. Что ж у союзников ныне? Лишь пара волов, табунок лишь Конский, стада вожак, участочек поля, — все взято, 110  Вплоть до ларов самих, коль статуя есть повиднее, Хоть бы одно божество в кивоте: ибо и это Ценно теперь и считается главным. Ты по заслугам, Может быть, сверху глядишь на Коринф умащенный, на Родос Столь невоинственный: что тебе сделают юноши в смолах, Хоть бы и целый народ, что на ляжках выщипал волос? Лишь избегай ты суровых испанцев, и области галлов, Да берегов иллирийских, щади и жнецов, что питают Рим, пока отдает он досуги театру и цирку. Да и какие награды возьмешь ты за счет преступленья, 120  Раз так недавно Марий раздел догола африканцев? Прежде всего воздержись обижать союзников бедных, Но храбрецов; отбери хоть бы золото все, что имеют, И серебро, однако оставь и щиты и мечи им, Дротик и шлем, чтоб оружие все ж у ограбленных было. То, что я высказал здесь, не только мнение, — правда: Верьте, что я прочитал пророческий свиток Сивиллы. Если чиста твоих присных толпа и если решений Не продает твоих долговолос, если нет за супругой Вовсе проступков, и Гарпия эта с когтями кривыми 130  По городам не гуляет твоим, на сборищах грабя, — То хоть от Пика свой род исчисляй, и если прельщают Древних тебя имена, выставляй хоть все войско титанов Как твоих предков и с ними возьми самого Прометея, Или же пращура сам выбирай из любой родословной. Если ж тебя увлекают стремительно гордость и страсти, Если ломаешь ты прутья в союзников крови, прельщаясь Тем, что секиры тупятся в руках твоих ликторов, — значит, Знатность предков самих восстает на тебя и предносит Яркий светоч твоим постыдным делам и поступкам. 140  Ясно, чем выше считается тот, кто грешит, тем заметней Всякий душевный порок, таящий в себе преступленье. Что в тебе, если привык ты подписывать ложные акты В храмах, что дед воздвиг, пред лицом отцовской почетной Статуи, — прелюбодей, ночной гуляка, укрывший Спрятанное лицо под плащом из шерсти сантонской? Вот мимо праха отцов и костей их в лихой колеснице Скачет толстяк Латеран и сам — хоть консул — колеса Тормозом сильным жмет, как возница, правда средь ночи; Но это видит луна, и звезды-свидетели смотрят. 150  Только лишь кончится срок Латерана службы почетной, Он среди бела дня возьмется за бич, не стыдяся Встретиться так с одним из друзей, уже престарелым, Первый хлыстом взмахнет в знак привета, сена достанет, Всыплет сам ячменя своей уставшей запряжке. Он пред Юпитеровым алтарем, по обычаю Нумы В жертву мохнатых овец принося и бурую телку, Только Эпоной клянется и писанными на конюшнях Мордами. Если ж пойти он захочет в ночную харчевню, Тут навстречу ему выбегает сирофиникиец, 160  Влажный от пряностей, бывший жилец ворот Идумейских: Этот харчевник приветствует гостя «царем» и «владыкой», С ним и Киана с коротким подолом вино предлагает. Скажет защитник греха: «И мы, молодые, такими ж Были». Пусть так: но ведь ты перестал и больше ошибкам Не поблажаешь? Пусть будет недолгой позорная удаль: Шалости разные надо сбривать нам с первой бородкой. Только к юнцам снисходи; Латеран же стремится к холщовым Вывескам с надписью, к чаше вина в дешевой харчевне — В пору, когда он созрел для военного дела, охраны 170  Рек арменийских, сирийских, для службы на Рене, на Истре, В возрасте мощном, способном хранить безопасность Нерона, В Остию, Цезарь, его посылай; но легата в харчевне Надо искать: он там выпивает с каким-то бандитом, Вместе с матросами, вместе с ворами, с рабами из беглых, В обществе палачей, мастеров гробовых, среди смолкших Бубнов Кибелы жреца, что лежит на спине, растянувшись. Все там вольны равно, и кубок общий, особых Кресел нет никому, и стол ни к кому не подвинут. С этаким вот рабом ты, Понтик, как поступил бы? 180  Верно, в этрусский острог посадил бы, сослал бы к луканам. Вы же, потомки троянцев, себе позволяете гадость: То, что сапожнику стыдно, достойно Волезов и Брута? Что, если сверх приведенных примеров, постыдных и гнусных, Есть примеры, что нам говорят о худших пороках? Вот Дамасипп, добро расточив, свой голос подмосткам Отдал, желая играть в «Привиденье» крикливом Катулла: Также и Лентул проворный в «Лавреоле» выступил ловко, Став достойным креста не только на сцене — и в жизни. Ты извиняешь народ? Извинения нет меднолобым: 190  Смотрят сидят, как патриции их скоморохами стали, Фабиев смотрят босых, и звук оплеухи Мамеркам В них вызывает лишь смех. И зачем продают свою гибель Эти патриции? Разве Нерон их к тому принуждает? Зря продают, для игры перед претором, севшим высоко. Даже представь, что здесь — мечи, а там вон — подмостки: Что предпочесть? Кому смерть страшна настолько, что станет Мужем ревнивым Тимелы, товарищем глупым Коринфа? Впрочем, странного нет в вельможном актере, когда сам Цезарь кифару взял. Остались дальше лишь игры, — 200  Новый для Рима позор. Не в оружье хотя б мирмиллона, Не со щитом выступает Гракх, не с клинком изогнутым; Он не хочет доспехов таких, отвергает с презреньем, Шлемом не скроет лица; зато он машет трезубцем; Вот, рукой раскачав, висящую сетку он кинул; Если врага не поймал, — он с лицом открытым для взоров Вдоль по арене бежит, и его не узнать невозможно: Туника до подбородка, расшитая золотом, с крупной Бляхой наплечной, с которой висит и болтается лента. Даже секутор, кому приказано с Гракхом сражаться, 210  Худший позор при этом несет, чем рана любая. Если б народу был дан свободный выбор, то кто же — Разве пропащий какой — предпочел бы Нерона Сенеке? Чтобы его казнить, не хватит одной обезьяны, Мало одной змеи, одного мешка для зашивки. Сын Агамемнона то же соделал, но повод другой был: Разница в том, что по воле богов за родителя мстил он. Был Агамемнон убит среди пира; Орест не запятнан Кровью Электры-сестры, ни убийством супруги-спартанки, Он не подмешивал яд никому из родных или близких. 220  Правда, Орест никогда не пел на сцене, «Троады» Не сочинял. За какое из дел, совершенных Нероном В годы его свирепств, кровавой его тирании, Больше должны были мстить Вергиний и с Виндексом Гальба? Что за деяния, что за художества в цезарском роде: Радость позора от скверного пенья на чуждых подмостках, Данная греками честь — заслужить венок из петрушки! Пусть же портреты отцов владеют наградами пенью: Длинную сирму Фиеста, костюм Антигоны иль маску Для Меланиппы сложи Домиция ты к пьедесталу, 230  Ну, а кифару повесь хоть на мрамор родного колосса. Кто, Катилина, найдет высокое происхожденье, Как у тебя, у Цетега? И все же, как варваров дети, Точно отродье сенонов, готовите ночью оружье, Пламя несете домам, угрожаете храмам пожаром — Дерзость, что кару несет зажженных, как факелы, туник! Консул, однако, бдит, укрощает ваши знамена: Новый, незнатный совсем человек из Арпина, недавно Всадником бывший простым, повсюду ставит заставы, Трудится по семихолмому Риму средь граждан смятенных 240  Подвиг такой в стенах столицы принес ему славу И титула, поболее тех, что добыл Октавий Близ Левкады, в полях Фессалии мечом, обагренным Цепью убийств, — и Рим, свободный тогда, Цицерона Провозгласил отцом, отцом отечества даже. В вольских горах другой арпинец, над плугом наемным Изнемогая, просил за работу обычную плату; После того по башке получал суковатою палкой, Если ленилась кирка и медленно шло укрепленье. Он-то и взял на себя опасность великую в деле 250  C кимврами и лишь один защитил весь Рим трепетавший. После побоища кимвров, что поле устлали телами, — Более крупных клевать даже ворону не доводилось, — Знатный товарищ героя имел лишь вторую награду. Дециев дух был плебейским, плебейскими были и сами Их имена, но богам преисподней, земле их отчизны Было довольно двоих за все легионы и войско Римских союзников всех и за все поколенье латинов. Деции сами дороже, чем все, что они сохранили. Самый последний из добрых царей, заслуживший трабею, 260  Прутьев пучки, диадему Квирина, был сыном служанки. Консула же сыновья, которым надо бы сделать Нечто великое ради свободы, что превзошло бы Подвиг Коклекса и Муция подвиг или же девы, Тибр переплывшей, тогда границу всего государства, — Тайно изъяли засов у ворот для возврата тиранов. Раб сенату открыл преступление, зревшее втайне: Плачьте, матроны, об этом рабе! А тех справедливо Палок карает удар и первая римская плаха. Лучше отцом тебе был бы Терсит, лишь бы сам с Ахиллесом 270  Сходен ты был и владел оружьем работы Вулкана, Чем Ахиллес породил бы тебя на Терсита похожим. Сколь бы далеко ни взял и сколь бы вдаль ни подвинул Имя свое, — ты ведешь свой род от подлого сброда. Первый из предков твоих, кто бы ни был он, — или пастух был, Или такой, что о нем и вовсе думать не стоит.

 

Сатира девятая

— Невол, хотел бы я знать, отчего ты всегда такой мрачный, С вечно нахмуренным лбом, словно Марсий, уже побежденный? Ходишь ты с Раволы видом, который недавно был пойман, Тершись о чресла Родопы своей бородой отсыревшей. Так вот дают подзатыльник рабу, что пирожное лижет. Тот Креперей Поллион, что, давая тройные проценты, Всех обошел, не найдя дураков, не имел такой мины Жалостной, как у тебя. И откуда морщины такие Сразу пошли? Ты немногим довольствовался, исполняя 10  Роли домашних шутов, остроумный всегда собутыльник, Шуткой горазд и соленой и едкой, столичного типа Нынче же — наоборот: ты лицом стал серьезен, сухой твой Волос стоит будто лес, и на коже ни чуточки блеска, Что придавали повязки бруттийские жгучей смолою, А на ногах твоих грязных, запущенных — заросли шерсти; Худ, точно ты застарелый больной, которого сушит Четырехдневная, с давней поры угнездясь, лихорадка. Скрытые в теле больном душевные муки мы видим, Также и радость заметна: лицо принимает и этот 20  Облик отсюда, и тот. Но мне кажется, что изменил ты Планы свои и идешь поперек своей прежней дороги. Ты ведь, развратник почище Авфидия, помню, недавно Храмы сквернил Ганимеда и Мира, Исиды, Цереры, Храм Палатина с его таинственным Матери культом (Проституируют женщины всюду, где только есть храмы!), И втихомолку склонял к своей похоти даже супругов. — Многим полезен такой обиход, но мне ни к чему он, Проку в нем нет. Ну, засаленный плащ, оторочка для тоги — Жесткие, толстые, грубой окраски и тканные плохо 30  Где-то у галльских ткачей на гребнях их, — вот все, что получишь Ты как клиент, да порой серебра низкопробного малость. Рок управляет людьми; есть свой рок и у тех наших членов, Что прикрывает одежда. Коль звезды тебе не позволят, То даже уд непомерной длины твой ничем не поможет, Хоть бы и зрел тебя голым Виррон и текли его слюнки, Хоть бы и звали тебя постоянно записочкой сладкой, «Ибо миньон сам собой прилипает к деснице мужчины». Но ничего нет чудовищней, нежели жадность миньона: «Я подарил тебе то, дал это, немало унес ты», — 40  Все сосчитает, виляя. — «Пусть выложат счеты, таблицы Пусть принесут нам рабы. Считай: пять тысяч сестерций В общем итоге, да сверх того труд мой чего-нибудь стоит. Разве легко и удобно вгонять в тебя член мой изрядный — И натыкаться в нутре у тебя на остатки обеда? Менее жалок тот раб, что копает садовую землю, Чем бороздящий господ. Наверно, считал себя нежным Мальчиком ты и красавцем, достойным небес и киафа. Разве патроны дадут что-нибудь своим прихвостням жалким, Разве они снизойдут к нам, клиентам? Дадут лишь болезни. 50  Вот подарил бы ты зонтик зеленый, янтарь покрупнее, Лишь наступает сырая весна иль рождения праздник: И твой любовник лежит на подушках длинного кресла, Перебирая подарки секретные к первому марта. Ну, для кого бережешь ты, голубчик, холмистые земли, Столько в Апулии вилл и пастбищ, что коршун устанет Их облетать? Трифолин в преизбытке несет тебе лозы, Так же как Кумский хребет и склоны пустынного Гавра: Больше, чем нужно, ты бочек смолишь с молодым еще суслом. Что тебе стоит клиента усталого бедра утешить 60  Малым участком земли? Разве лучше детей деревенских С матерью, с хижиной вместе, с игривым щенком предоставить По завещанию другу-скопцу, что кимвалом бряцает?» — «Вот негодяй! — говорит он. — Что требуешь ты?» — Но срок-то: «Требуй, — кричит, — платежа». Это раб мой взывает, единый — Как Полифемово око, что дало удрать Одиссею: Надо второго купить, одного недостаточно; оба Кушать хотят. А зимою в морозы что буду я делать? Что же рабам я скажу в декабре, не одев, не обув их: «Холод, мол, перетерпите — дождетесь и летней цикады»? 70  «Ты притворяешься, будто не понял, услуг ты не помнишь… Ну, так во сколько же ценишь меня ты? Усерден и предан Я как клиент: без меня бы жена твоя девой осталась. Вспомни, какими путями, как часто просил ты об этом. Что мне тогда обещал? Сколько раз удержал я в объятьях Ту, что хотела сбежать? Ведь, бросивши брачную запись, Новой искала она, и за целую ночь я насилу Дело уладил (скулил ты за дверью). Свидетель мне — ложе; Сам ты подслушивал голос жены да скрипенье кровати. Много домов, где непрочный союз, развязаться готовый, 80  И расторгаемый брак прочнее скрепляет любовник. Как отвертишься теперь? Как увяжешь начала с концами? Нету моих здесь заслуг, вероломный ты, неблагодарный? Нету, когда от меня родился твой сыночек иль дочка? Ты признаешь их, ликуешь, и славит гражданская запись Силу мужскую твою. Украшай свои двери венками, Будто отец: я оружие дал тебе толки рассеять; Право отцовства — твое; как наследник войдешь в завещанья. Выморочных наследств чрез меня ты наследником станешь. Если, число увеличив, дойду я до трех, то немало 90  К выморочным преимуществ других ты получишь в придачу». — Невол, ты прав, возмущаясь. Но что он тебе возражает? — «Просто плюет на меня — и другого осла себе ищет… Я доверяюсь тебе одному: сохрани эту тайну, Будь молчалив и, смотри ты, жалоб наших не выдай; Ибо смертельна вражда человека, что пемзой отглажен. Чуть только тайну доверил он мне — уж пылает враждою, Как бы не предал я все, что узнал. Он, не думая долго, Пустит оружие в ход, раскроит мне череп дубиной, Дом подпалит; и нельзя забывать, и нельзя не считаться 100  C тем, что при средствах его и яд ведь не так уже дорог… Значит, секрет береги, как в курии Марса в Афинах». — О Коридон, Коридон! разве есть у богатого тайны? Пусть даже слуги молчат, — говорят его кони, собаки, Двери и мраморы стен. Хотя бы и окна замкнул ты, Щели завесой прикрыл, запер входы и свет потушил бы, Выгнал бы из дому всех, чтоб никто и вблизи не ложился, — Все-таки то, что к вторым петухам будет делать хозяин, До наступления дня уж узнает соседний харчевник: Он будет знать, что решил весовщик, повара и разрезчик, 110  Сколько они сочинят обвинений на этих хозяев, Как они им отомстят, поднимая ужасные крики, И непрерывно по всем перекресткам преследовать будут, Голосом пьяным тебе терзая несчастные уши. Ну-ка, поди, попроси у рабов, чтоб они не болтали, Как ты меня попросил. Разгласить им приятнее тайну, Чем, своровав, упиваться фалернским вином до отказу, Как в виде жертвы за римский народ испивала Савфея. Нужно уметь жить честно и прямо — по многим причинам, Но особливо затем, чтоб рабов болтовню презирать нам. 120  Остерегись, чтобы вес не придать прислужников сплетням, Ибо язык — это злого раба наихудшее свойство. Впрочем, не лучше и тот, кто хранить не умеет свободу Против зависимых душ, что на хлебе его и на деньгах. — «В этом ты дал мне полезный совет, но слишком уж общий. Что ты теперь посоветуешь мне, потерявшему время, После крушенья надежд? Ведь готова отцвесть моя юность — Эта кратчайшая доля пустой, ограниченной жизни. Нынче мы пьем, мы требуем дев, венков, благовоний, А между тем, не замечена нами, крадется и старость». 130  — Не беспокойся: пока эти холмы стоят невредимо, Будет всегда у тебя и развратный дружок; отовсюду Станут сюда приезжать на судах и в тележках такие Гости, что чешут по-бабьи башку. У тебя остается Больше, чем прежде, надежд: лишь грызи хорошенько эруку. — «Эти примеры храни для счастливцев. Мои же Лахеса С Клотой довольны, когда я обед заработаю членом. О наши скромные лары! Как часто я вас почитаю Ладана скромным дымком, или зернами, или веночком, — Скоро ли я изловлю что-нибудь, от чего моя старость 140  Убережется от нужд и побоев? Доходу бы двадцать Тысяч под верный залог да посуды серебряной гладкой Столько, чтоб цензор Фабриций запрет наложил бы, из мезов Пару здоровья рабов, чтоб носили меня на носилках, В цирке крикливом всегда доставали спокойное место; Был бы еще у меня резчик, за работой согбенный, Также художник, что быстро любые бы делал фигуры. Этого бедному хватит. Как жалки желания наши, Да и на них нет надежды: когда умоляю Фортуну, Уши она затыкает себе Одиссеевым воском, 150  От сицилийских Сирен уберегшим гребцов оглушенных».

 

 

Книга IV

 

Сатира десятая

Всюду, во всякой стране, начиная от города Гадов Вплоть до Востока, до Ганга, — немногие только способны Верные блага познать, отличив их от ложных и сбросив Всех заблуждении туман. В самом деле, чего мы боимся Или разумно хотим? К чему приступать так удачно, Чтобы потом не пенять, когда совершится желанье? Боги нередко весь род губили, внимая моленьям Этого рода. Ища гражданской и воинской славы, Ищем себе мы вреда. Смертоносны для многих болтливость 10  Иль красноречье. Кротонец Милон, полагаясь на силу Рук, изумленья достойных, погиб. Еще более часто Душат богатства людей, когда с чрезмерной заботой Их накопили, и ценз, что имущество все превосходит, Как из Британии кит простых превосходит дельфинов. Так вот в жестокое время Нерона его приказаньем Целая рота солдат заперла Лонгина, замкнула Сенеки пышного парк, заняла Латераново зданье Чудное; ну, а в каморки солдаты обычно не входят. Если ты ночью, отправившись в путь, захватишь немного 20  Утвари из серебра, ты меча и копья побоишься И задрожишь, коли тень тростника при луне шевельнется. Идя ж без клади, поет и разбойников встретивший путник. Где есть первее желанье, чем то, что известно всем храмам, То есть желанье богатств, — чтобы средства росли, чтоб полнее Был бы на рынке сундук. Но яд не подносится в кружке Глиняной: страшен нам яд, когда чашку с геммами примешь Или сетинским вином золотой заискрится кубок. Значит, похвально и то, что один-то мудрец все смеялся, Как поднимал от порога, вперед вынося, свою ногу, 30  Ну, а другой был совсем не таков: он больше все плакал, Но ведь любому легко все хулить со строгой посмешкой; Даже чудно, как слез доставало глазам Гераклита. В их городах не водилось претекст, трабей, трибунала, Ликторских связок, лектик, — и все же, веселый учитель, Знай, сотрясал Демокрит свои легкие смехом привычным. Что, если б он увидал, как претор торчит в колеснице Выше толпы или важно стоит среди пыльного цирка В тунике бога и в тоге расшитой сарранской, широкой Слишком, в огромном венке такого обхвата, что, право, 40  Этакому венку никакого затылка не хватит! Держит, потея, его государственный раб и, чтоб консул Не зазнавался, стоит вместе с ним на одной колеснице; Птицу орла не забудь на жезле