Интерес народа к Генеральным штатам непрерывно рос. С первого дня, как они открылись, в Версаль, где происходили заседания Штатов, направлялись из столицы толпы людей, желающих послушать, как выступают их делегаты. Среди них было немало женщин.

От Парижа до Версаля и обратно было около тридцати пяти километров, а так как у простолюдинов не было ни экипажей, ни верховых лошадей, им приходилось проделывать этот путь пешком. Но настолько велико было стремление парижан так или иначе принять участие в политической жизни, что, невзирая на трудности, преодолевая усталость, люди шли и шли, заполняя всю ширину версальских улиц.

По распоряжению короля третье сословие собиралось отдельно от остальных двух. И самым энергичным и решительным оказалось то самое третье сословие, которым так пренебрегал король и которое он старался как мог унизить.

17 июня на одном из заседаний третьего сословия, которые велись теперь почти непрерывно, депутат Легран, обращаясь к своим собратьям — представителям третьего сословия, вопросил: «Кто мы такие?» И сам же ответил: «Делегаты, которые образуют настоящее Собрание, — единственные законно и гласно избранные представители народа. Мы — представители нации, значит, наше Собрание должно называться тем именем, которое ему пристало, — Национальным собранием».

Присутствовавшие громко высказали свое одобрение. Депутат аббат Сийес поднялся на трибуну и повторил слова Леграна:

— Да, наше Собрание заслужило право называться Национальным. А Национальное собрание должно немедленно заняться выработкой Конституции.

Оба предложения были восторженно приняты собравшимися. Каждый депутат почувствовал, что на него смотрят как на представителя всей нации, а это налагало на него еще большую ответственность перед народом.

На этом же заседании депутаты признали все существующие налоги недействительными, как введенные без согласия нации. Однако третье сословие временно разрешило их взимать — до тех пор, пока заседает Национальное собрание.

Эта маленькая хитрость предусматривала, что роспуск Национального собрания будет означать и уничтожение всей системы налогов.

Король был возмущен, что третье сословие поднимает голову, что оно выступает от имени народа. До сих пор от имени французов выступал только он, Людовик XVI. В прежние времена Генеральные штаты созывали, когда надо было ввести какой-нибудь экстренный налог. А теперь депутаты желают, чтобы он передал им распоряжение всеми налогами! Подчиниться третьему сословию? Ни король, ни аристократы, ни высшее духовенство на это не пойдут! И король повелел:

— Закрыть залы заседаний! Пусть дворяне и духовенство также покинут залы. Они могут затем собраться вновь для обсуждения интересующих их вопросов. Что касается делегатов третьего сословия, распустить их по домам!

Распорядитель церемониала заседаний Генеральных штатов был ошеломлен: дворянство и часть духовенства подчинились приказу беспрекословно, но депутаты третьего сословия; как один, остались сидеть на своих скамьях. К ним присоединилась наибеднейшая часть духовенства.

Тогда распорядитель церемониала подошел к председателю Национального собрания Байи и спросил:

— Разве вы не слышали приказ короля?

— Слышал, — почтительно ответил Байи, — но теперь я хочу выслушать приказ Национального собрания.

Тут поднялся один из лучших ораторов своего времени — адвокат Мирабо. Он умел говорить с такой силой, что потрясал стены зала; когда же он хотел проникнуть в сердца слушателей, в его голосе звучали задушевные, ласковые ноты.

— У вас нет здесь ни места, ни права, ни голоса! — крикнул он. — Прочь отсюда! И передайте вашему повелителю, что мы — избранные волей народа — покинем этот зал, только уступая штыку!

И король применил штык. 20 июня депутаты увидели у входа в зал заседаний отряд вооруженных солдат.

— Вход закрыт, потому что в зале внезапно скончался королевский секретарь, — объявил распорядитель церемониала.

— Да, но мы хотим быть уверены, что в зал не войдут аристократы и духовные лица! — нашелся Сийес.

А подошедший офицер королевской стражи, не зная, какой предлог выдвинул распорядитель, сказал:

— Господа, я очень сожалею, но впустить вас не могу. Зал закрыт для ремонта. Двадцать третьего июня здесь состоится торжественное заседание в присутствии короля, и залу надо придать надлежащий вид.

Версаль был населен лакеями и прочей дворцовой челядью, живущей подачками придворных вельмож. У кого здесь искать сочувствия! Шел проливной дождь. Шестьсот представителей народа, пришедшие пешком из Парижа, промокшие насквозь, по колено в грязи, под порывами сильного ветра, но бодрые духом не захотели расходиться, несмотря на непогоду.

Неподалеку от дворца находилось помещение с залом для любимой в те годы игры — игры в мяч. Его содержал небогатый человек.

К нему-то и обратился один из делегатов, который понял, что на короля надеяться нечего: он ни за что не откроет двери для третьего сословия.

Выслушав просьбу делегата, хозяин помещения возмущенно спросил:

— Неужели король оставил вас на улице?

— Потому-то я и обратился к вам, что мы остались на улице. Мы уплатим за зал сколько полагается.

Хозяин перебил его:

— Друг мой, я согласен отдать мой зал представителям народа. Но только если вы примете мое условие.

— Любое. Говорите!

— Мое условие: ни слова о деньгах! Представителям народа я могу отдать свое помещение лишь бесплатно.

Так, один из тех, кто занимал самое незаметное положение в обществе, но входил в могучее сейчас третье сословие, дал приют представителям народа, которых Людовик XVI прогнал с их депутатских мест.

Взволнованный делегат снял свой черный берет и низко поклонился хозяину.

— От имени народных представителей спасибо истинному гражданину Франции.

И началось заседание. Полутемный зал с трудом вместил шестьсот человек. Стены зала были черные, без единого украшения, для того чтобы легче было следить за полетом кожаных мячей и считать очки. У проживавшего рядом портного одолжили деревянный некрашеный стол, стульев не нашлось. Вот какова была обстановка этого торжественного собрания, ставшего историческим. За столом занял место, тоже стоя, председатель Байи. Вокруг него столпились делегаты. Кто-то раздобыл кресло и предложил его Байи, но тот наотрез отказался: он не хотел сидеть, когда остальные депутаты были вынуждены стоять.

В зале царил безупречный порядок: ораторы выступали один за другим.

Они настойчиво повторяли, что намерены обсуждать не только финансовые вопросы, как того требовал король, но и общее положение дел во Франции. Они хотели ограничить власть короля, править вместе с ним.

Слово «конституция» стало все чаще слышаться в речах депутатов. Казалось, произносимые здесь слова подтачивают устои трона, на котором по-прежнему беспечно сидит король; он еще не понимает или не хочет понять, как важно для Франции то, что происходит сейчас в этом невзрачном на вид помещении.

Весь день длились прения, а к концу заседания выступил Робеспьер, в то время мало кому известный адвокат. От имени депутатов департамента Артуа, который представлял и он, Робеспьер предложил текст присяги. Делегаты единодушно приняли текст, и эта присяга вошла в историю под названием клятвы в зале для игры в мяч.

«Нам не нужны ни пышный зал, ни торжественная обстановка; где бы ни собирались впредь депутаты данной Ассамблеи, это всегда будут заседания Национального собрания.

Депутаты приносят торжественную клятву, что не перестанут собираться до той поры, пока не будет прочно установлена Конституция».

23 июня король созвал представителей всех трех сословий на торжественное заседание. Оно показало, что абсолютной монархии во Франции уже не существует. Король был вынужден даровать свободу печати и согласиться с тем, что отныне налоги будет устанавливать Национальное собрание.

А как только король удалился, депутаты третьего сословия, к которым присоединилось низшее духовенство, немедленно приняли постановление о том, что личность избранников народа неприкосновенна. Каждый, посягнувший на делегата, кто бы он ни был, будет объявлен предателем по отношению к нации и виновным в тяжком государственном преступлении.

Людовик XVI считал, что уступки, на которые ему пришлось согласиться, останутся пустым обещанием. И с легким сердцем он отправился в Марни на охоту — развлечение, которое он больше всего любил.

Но гнев Марии-Антуанетты был беспределен. Народ «смеет» требовать Конституции, он посягает на уничтожение налогов! Она считала непозволительной слабостью короля, что он не решается разогнать Генеральные штаты.

— Люди, принадлежащие к этому пресловутому третьему сословию, которое сейчас у всех на устах, то же, что псы на охоте: их можно остановить только ударами плетки. Да и то, если бить их плеткой прямо по морде! Войско! Войско! Вот, что необходимо, чтобы их усмирить!

Когда же один из вельмож осмелился заметить, что народ в Париже возбужден, потому что голоден, потому что нет хлеба, Мария-Антуанетта переспросила:

— Голодны? У них нет хлеба? Ну так пусть едят камни — мало их разве на парижской мостовой!

И вместе со своими приближенными королева лихорадочно принялась составлять список, куда каждый вносил имена людей, казавшихся ему опасными для трона. В списки попали самые разные лица, начиная с тех, кто и впрямь помышлял о свержении короля и королевы, и кончая умеренными депутатами, мечтавшими видеть Людовика XVI во главе конституционного правления. Все они должны были быть безжалостно уничтожены. А еще через несколько дней Мария-Антуанетта вызвала к себе барона де Бретейль.

— Вы знаете, для чего я пригласила вас? — спросила королева.

— Знаю.

— Надо применить решительные меры.

— Против черни я не знаю других.

— Возможно, придется уничтожить половину мятежников.

— Можете на меня положиться.

— А если понадобится — сжечь Париж!

— Мы его сожжем.

— В таком случае, — заключила беседу королева, сопровождая свои слова самой очаровательной улыбкой, — я вижу, что в вашем лице провидение посылает нам именно того человека, который будет способствовать укреплению монархии во Франции!

И с этого дня к Парижу начали срочно подтягивать войска.