Янтарно-желтый, как моча, свет прибранный в границу абажура, об него бьется жирная бабочка, рядом — гигант растопырил тонкие ноги, хрупкие, членистые… Хр-Хррр-ххррр — доносится из темных мест. Какой навязчивый и мерзкий звук! Что же там происходит?

— Ну что, герой? Отвоевался?

Сохраняя деловое выражение лица, Мила снова окунула полотенце в миску с водой.

— Приятно иметь дело с профессиональной работой — ничего не сломали, не повредили. Зато каков эффект! Тебе до них далеко…

— А ребра? — Слава с сомнением ощупывал себя.

— Зуб тебе один только выбили, — Мила протянула на ладошке белый кусочек, — я еле нашла. Можно сказать, что прошел посвящение в мужчины, как австралийский абориген… — от ее многословности загудело в ушах, и Слава слабо откинулся на подушку.

— Что делать-то будем? — разбитые губы слушались плохо.

— А ничего. — забравшись с ногами на его постель, Мила закуталась в синее одеяло, — Что мы можем сделать? Сидеть тихо. Можно сказки рассказывать. Хочешь, песни попоем?

— Нет, песни не надо!!!

Но она уже затянула сиплым надтреснутым голоском:«Ви-ше-ло-верка-а-аам…» В дверь пару раз стукнули, она перестала:

— Видишь, сидеть следует тихо. Там все, наверное, хорошо слышно. В туалет — вон горшок стоит. Тебе как? Не надо? — уставилась на него бешенными глазами, он отметил темную припухлость слева. Неужели и ей тоже досталось? Но тишина, сквозь которую иногда доносилось знакомое хррррр, все же, угнетала.

— А давай им голодовку обьявим!

— Ну обьяви, — она даже не улыбнулась, — Лучше под дверь насрать, больше толку.

— Не хандри, разберемся, — Слава заметил на ее щеках грязные разводы от слез, — Хочешь, я его убью?

— Нет, ты дурак. Я же его всю жизнь отцом считала, он был добрый такой! Маму любил…

От неожиданности Слава даже присел:

— А как же наркотики?

— А, я их сама таскала, и не у него, у Бека. Я как узнала, вешаться собралась, так веревка лопнула. Шнур капроновый достать надо было…

— Ну! — нетерпеливо прервал внезапно наступившее молчание Слава.

— Баранки гну!!! Ты куда мои сигареты дел? — соскочив с кровати, она принялась суетливо рыться в сумке. — Покурить дай, — высунулась на улицу, взяла всю протянутую пачку и вернулась на прежнее место. — Далеко сидят, хорошо глядят, — она с облегчением рассмеялась, — М-да, но бриджи тебе совершенно не идут! Не твой стиль.

Смутившись, Слава прикрыл грязные ноги одеялом.

— Так что делать-то будем? — эта мерзкая девчонка снова раздражала, и одно ребро ему, все-таки, сломали.

— А, — неопределенно махнув рукой, Мила пожла плечами, — Собтвенно, что мы можем делать?

— Ну, хотя бы сбежать отсюда…

— Дальше? — хитро жмурясь, она лениво затягивалась сигаретным дымом и пыталась пускать колечки.

— А ты зачем всю кашу-то заварила: тетка, Прибалтика, пожить на неделю?! Чего ты сама-то добивалась?

— Не знаю. Просто досадить им всем, наверное. Не надо было тебе со мной ехать… — В последних словах притаилась фальшь, а возможно даже — подвох, ловушка. Западня. Но фальшь, во всяком случае, он чувствовал точно.

— Твой отчим — деловой человек?

Короткий кивок головой.

— Ну, из теневой экономики?

Мила фыркнула.

— Так, а крыша у него какая? — Слава старательно вспоминал все, что успел узнать за свою жизнь об этой грани мира и не заметил слегка покровительственной улыбки.

— Он сам себе крыша.

— Он что, самый главный?

На минуту задумавшись, Мила отрицательно покачала головой:

— Нет, наверное, не самый. Толстяков, знаешь ли, тоже было трое.

— Слушай, не морочь мне голову, такие люди по пустякам людей по кустам не гоняют! И за сопливыми девчонками не бегают! Ты врешь. — Заметив ее надувшиеся губы, Слава немного смягчился, — Ну, сочиняешь.

— А тебя никто верить во все это и не обязывал.

— Ну а что же происходит? — он уже скорее рассуждал сам для себя, — Слушай, а ведь тебя никто не собирается убивать!

— Собирается! Я сама слышала, как он Беку приказал, и маму поэтому увезли!!

— Зачем? Зачем ему надо так топорно кого-то убивать? Он что, Раскольников?!

— Нет, должен был быть несчастный случай, на мотоцикле.

— То есть?

— Приняв дозу, я должна была сесть покататься на мотоцикле без тормозов…

— И как?..

— Сесть-то я села, после двух чашек кофе, и с тормозами все о'кей…

— А где мотоцикл?

— Бензин кончился. Только до Москвы и хватило, — она лениво затушила окурок. — А вот что хочет, то пускай и делает!!! Мне плевать! Надоело.

— Ну, знаешь ли! — Слава рассердился, холодок страха пробежал по спине, — А со мной-то что будет?!!

— А ты на мотоцикле можешь?

— Нет, только на мопеде.

— Вот на нем в рай и покатишь! — Мила беззлобно рассмеялась. — Хотя нет, скорее всего, мы имеем больше шансов утонуть в море или упасть со скалы. Случайная драка… Тебе что больше нравиться? Ваше последнее желание?

Слава отметил, как непроизвольно сжал кулаки. Он так просто сдаваться не собирался, лучше жить, сражаясь, чем умирать на коленях… Это, вроде, иначе говорится, но так даже лучше.

— Ну уж нет! — он с силой грохнул кулаком по стене, дверь распахнулась, обозначив темный силуэт. Человек внимательно осмотрел комнату, не заходя внутрь, и молча закрыл их на ключ. Окна в их камере не было, потолок цельный, доски пола плотно пригнаны друг к другу, как будто специально.

— Не шебуршись, без толку.

От этих равнодушно-спокойных слов Слава сел на пол и заплакал.

— Ну, ты что? Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете, а? И бесплатно покажет кино? Сейчас красные войдут в город и всех гадов шашками порубают! Орленок-орленок… — свесившись с кровати, Мила принялась гладить его по волосам, — Помнишь, раньше фильмы такие были, про пионеров, которых фашисты мучают? Как ты думаешь, это так и на самом деле было, или навыдумывали все?

Слава задумался. Раздлся осторожный шелест ключа, он проворачивался как-то долго и осторожно: дверь приоткрылась, и через порог перевалился черный мешок, худая рука со знакомой татуировкой, спрятанной в завитках темных волос, поправила его и втянулась обратно.

Только скрип запираемого замка привел Славу в чувство, он рванулся вперед, но опоздал, нога задела сверток, и он споткнулся, чуть не упав. Из мешка на пол, словно нехотя, выкатилось что-то круглое. Нагнувшись, Мила подняла, стараясь держать подальше от себя на вытянутой руке, человеческую голову. Густые черные волосы свешивались на коричневые доски.

— Ух-ты, пижоны! Вымыли и шанелью полили!!! — мясистый нос с наслаждением прошелся по длинной пряди.

Слава мельком взглянул на красивое тонкое лицо (таитянка с картины Гогена, в мертвых глазах — наивное удивление) и отвернулся. В мешке находилось еще два шарообразные предмета, легкая тошнота подступила к горлу, Слава осторожно вытащил за уголок светлый прямоугольник: «Борис Виан. Мертвые все одного цвета.» С обложки на него смотрело слепыми глазами серое лицо, правое оттопыренное ухо то ли обгрызли крысы, то ли само отломалось слегка по краю. Он не удержался и вырвал, вывалил какие-то дурацкие непереваренные кусочки прямо на человеческую голову, пахнувшую французскими духами.

— Фу, не люблю, когда блевотиной воняет! Пошли отсюда!

Куски мяса, макарон и хлеба застряли в темных волосах головы, окончив там свой путь от ослабевших губ через складки ткани. Слава не знал, чем бы вытереть рот и рубашку.

— Давай скорее, — сунув ему в руки полотенце, Мила собирала вещи в сумку с привычной надписью «ROIAL», — пока там никого нет…

— С чего ты решила, что там никого нет? — хорошо знакомая ватная слабость заставила его сесть на кровать.

— Потом. Вышибай дверь. Ну!!! Чего залип? — она ударила его по щеке, автоматически Слава поймал ее руки и отшвырнул девочку к противоположной стене, — Т-ты чт-тто? — она испугалась, — Я же не виновата! Это не я! Прекрати, — она закрыла голову руками, — Бежим скорей!!!

Слава отвел занесенный над ее лицом кулак и одним ударом вышиб дверь, только крякнула хлипкая фанера, державшая ржавый язычок замка. Слабо тренькнуло выпавшее стекло. Сделав шаг вперед, Слава оступился и налетел на стол, за которым, положив усталые головы на руки, сидело два человека. Они,казалось, спали. От его толчка один неестественно завалился в сторону, на скамейку, и на землю, под ноги. Слава захотел его поднять, но вдруг почему-то передумал.

— Идем-идем, — срывающийся шепот заставил его двинуться вперед, переступив через упавшего, дальше сквозь маленький дворик, на темную аллею. Они шагали быстро, почти бежали, пока не выскочили под свободное черное пространство звездного неба — две сумасшедшие тени, потерявшие всякую ориентировку. Почти под ногами блеснуло ласковое море, перекатывающийся хруст — камушки… Мила была готова мчаться дальше, но Слава остановил ее, поймал за ремень сумки.

— Так. А теперь подумаем, куда мы пойдем, — он заставил ее сесть. — Дальше могут быть люди, совершенно разные…

— Не знаю, я ничего не знаю…

Почувствовав как ее трясет, Слава понял, что сам совершенно спокоен.

— Почему ты сказала, что там никого нет? Там ведь были люди, за столом? — в ответ она только разрыдалась. — Они что? Тоже были мертвые? — он покрепче обнял ее за вздрагивающие плечи.

Вокруг стояла сухая, как пепел, неестественная тишина, даже комаров не слышно. Только где-то вдали, в стороне нудистского пляжа, а может быть вовсе и не там, пару раз что-то хлопнуло, но как-то так, очень рассеянно и несерьезно. Поэтому когда внизу нахальный детский голос остервенело завел «цыпленок жжж-жареный…», от неожиданности Слава чуть не укатился с холма и только сейчас понял, что они сидели на самом верху, открытые и беззащитные перед всем этим ужасным миром.

— Сашок!!! — позвал Слава сиплым шопотом, в ответ бабахнуло и пуля просвистела над самой головой. Одним рывком Слава кинулся вниз и сбил парнишку с ног, стараясь ухватить если не за руку, то хотя бы за шиворот, но в его руках остался только кусок тряпки. — Сашок, отдай оружие! — приказал он как можно убедительнее.

— Славка, кореш! — парнишка повис на его шее, — щас мы их тут всех… — он промычал что-то нечленораздельное. — Где пугач?! — опять отвалил в темноту.

— Давай к нам наверх.

Слава решил вернуться — Мила жалобно поскуливала. Через минуту они услышли сопение и тихий мат, Сашок искал друзей.

— Ну как, хиппи?

Мальчишка лыка не вязал, от него шел густой, словно манная каша с комками, запах алкоголя и еще чего-то, наркотиков, наверное. Слава решил во чтобы то ни стало отобрать пистолет.

— Как твои друзья-панки?

— Дерьмо собачье это, а не панки!!! Поперли мы их из лагеря. Они меня убить хотели.

— Тебя-то за что? — Мила перестала даже всхлипывать.

— Они мясо продавали.

— Ну и что?

— А какое мясо-то? — поинтересовался Слава.

— Маришкино, — Сашок отхаркнулся и сплюнул, — самим жрать нечего, а они его на плов продали, — он глупо хихикнул, — а я им туда в ведро еще всю ихнюю анашу высыпал. За это они меня убить хотели. А я сам кого хошь! — он махнул револьвером, — у меня у самого пушка есть! У меня дед атаманом был!!!

Снизу послышался шелест гравия и сьезжающего песка, мальчишка выстрелил — воздух взорвался, в ответ зашипели автоматные очереди. «Умные ребята, с глушаком работают,» — подумал Слава, одной рукой прижимая к земле брыкающуюся Милу, другой пытаясь отнять у мальчишки пистолет. Сашок вырвался и откатился в сторону. «Ну и черт с ним.» Пальба немного сместилась, и обхватив как можно крепче девочку, Слава начал осторожно сьезжать вниз. Внезапно уклон стал круче, трава кончилась, из-под бока вперед, в темноту посыпались острые камушки. Внизу кто-то чертыхнулся, звякнул металл… Фонарь! Много фонарей!!! Люди ползли вверх, целая толпа — Слава понял, что толпа эта ползет по его душу и по душу Милы.

— Бежим!

Куда бежать? Вверх? А дальше? Слава потащил Милу вниз, навстречу фонарям. Почти отвесный уклон — шаги получались гигантские, как во сне. Кто-то бросился наперерез, Слава его перепрыгнул. Мила летела рядом. При следующем прыжке выставленная вперед нога уперлась во что-то эфемерное, вязкое…

— Мила!.. — Слава потерял ее и тут же снова ухватился — за что-то другое. Кожаный рукав с клепками… Слава дернул рукав на себя, послав наугад навстречу свой кулак. Попал по носу или в челюсть — так или иначе, чье-то тело стало тяжелым и мягко-неподвижным. Оружие? Слава нашел калаш и пару рожков к нему — это хорошо, с калашом Слава мог обращаться в темноте. Может, и гранаты есть? Одна. Хорошо экипированы охотнички, только танков с вертолетами недостает. А дичь-то где? Внизу треск кустов переплетался с яростными детскими матюгами. Сашок, наверное. Слава сделал три гигантских прыжка под уклон и врезался в высокие заросли, сам едва удержавшись от злобной ругани.

— Сашок?

— Нет, это я, — Мила подползла поближе и схватила Славу за ухо.

— Тихо ты, отпусти, — отмахнулся Слава, — Сашок где?

Наверху с деликатным шипением замелькали огоньки выстрелов — в ответ оглушительным салютом набухли гранатные взрывы. Сашок верен себе — и правильно делает: в темноте-то не видно, откуда гранату кинули. Снова тишина. Тихие шаги со всех сторон, темнота уплотнилась, Слава почувствовал себя маленьким ребенком, который прячется под одеялом от ночной буки. Он на всякий случай прикрыл рот рукой, а другой рукой пощупал калаш. Предохранитель опущен для автоматической стрельбы, это хорошо, не нужно зря лязгать железом, привлекать к себе внимание. Бука приближалась, раздвигая кусты и хрипло дыша.

— Здесь они, — сказала Бука спокойно и тихо.

— Да нет, правее, — так же спокойно ответила другая.

— Не найду здесь — поищем правее, — согласилась первая. Вот Бука все ближе, Слава тихонько приподнял калаш и положил палец на курок. Было приятно, наконец, встретиться с этой Букой, доставшей его еще в детстве: теперь для Буки у него есть калаш и пара тренировок с братом в тире. Как там брат говорил? Крест-накрест, этого хватает. Бука остановилась в паре шагов, слегка наклонилась вперед и стала шарить перед собой длинным дулом. «Тепло… Холодно… Почти горячо!» — подумал Слава и сделал, как учил брат — двумя очень быстрыми очередями, крест-накрест. Труп безмолвно повалился на них с Милой, прикрыв их от нескольких ответных очередей. Слава понял, что все буки идут с одной стороны — со стороны холма.

— Ежик! Эй… Ты умер, что ли?

Буки не двигались. Слава прикоснулся губами к милиному уху и еле слышно прошептал:

— Понесли.

— Что? — Так же еле слышно ответила Мила.

— Труп. Ежика. Он будет как щит.

— Ага, — Мила согласилась сразу, не стала спорить. «Наверное, она в шоке,» — решил Слава, и они двинулись. Несколько пуль смачно впились в ежиков труп, но тому уже было все равно. Через несколько метров Слава почувствовал воду, под ногами громко захрустела галька. Буки стреляли на звук, но, в основном, мимо. Вода — по щиколотку, по колено. По грудь.

— Ныряй, — приказал Слава. Труп покачивался на поверхности, словно резиновый матрац. Пряча голову за этим «матрацем», Слава наугад дал в сторону берега несколько очередей. Ответные очереди прошли высоко — Слава закричал, будто в него попали, Мила забеспокоилась, но он резко пригнул ей голову и сам почти ушел под воду, чтобы с берега не было видно. Еще несколько очередей — Слава на них не ответил. Наконец, буки решились зажечь фонарики. Слава и Мила замерли. Лучи, беспорядочно порыскав, уперлись в труп — и сразу же вслед за светом полетели пули. Слава боялся, что Ежик утонет, отяжелев от свинца, но Ежик не подвел. Буки, видимо, решили, что на берегу им больше делать нечего, пора «подумать о главном» — на холме Сашок взорвал еще пару гранат. Слава шумно вздохнул, Мила стояла рядышком и молчала. «Тигренок сидел в чайнике тихо-тихо,» — вспомнился глупый детский рассказик. Внезапно Мила прошептала без всякого выражения:

— А у меня сегодня день рождения.

Она, вроде, успокоилась, и это было само по себе очень подозрительно. Слава испугался, что ее ранили, и стал судорожно ощупывать худое тельце. Мила сразу расслабилась и уверенно обвила ногами его задницу.

— Это… Ты что? — он поправил плавающее в воде тело убитого бандита, — Слушай, а акулы не приплывут?

— Дурак! — она еще крепче прижалась, мешая ему удерживать труп. — Поздравь меня!

— С чем? В тебя попали? — ожидание, что вот-вот шершавая холодная кожа коснется оголеной ноги и зубы твари, привлеченной запахом разливющейся вокруг Ежика крови, вот-вот ка-ак А-А-А-ам!.. Главное, чтобы никого больше не ранило, Господи — почти испытывал Слава религиозный экстаз, — Защити нас от ран, чтобы акулы не приплыли! Мелко тряслись колени.

— Ты что, в морской бой играешь?! — Мила так удивилась, что сказала это в полный голос. На берегу, наверное, кто-то остался дежурить — снова полетели пули. От неожиданности Слава чуть не утонул, увлекая за собой девочку. Ослабевшие ступни безвольно оторвались от неверного дна. Почувствовав спиной долгожданное прикосновение чужого тела, Слава на минуту потерял сознание…

— Ага, в воде еще были, — произнес довольный голос.

— Снял?

— Снял! Куда денутся? Вишь, поплыли…— снова раздалась очередь, чьи-то руки втащили его опять под воду, и он хлебнул соленой жижи. Мила удерживала его с трудом чуть над водой, впритык к мертвецу, глядя на бессмысленно сияюшие звезды — лица захлестывали волны. Было тяжело и противно находиться в таком положении вне времени и событий.

А события были не за горами, события были уже здесь, на берегу. Лучи фонариков сникли под внезапным напором прожекторов, жестяной мегафонный голос проорал пошлую фразу из советского кино:

— Бросить оружие! Руки за голову! Вы окружены!

Но буки любили другое кино — даже не пытаясь пригнуться, четверо бандитов открыли шквальный огонь по прожекторам. Зазвенело стекло, послышались крики и ругань, автоматные очереди — ничем не приглушенные: стреляла милиция. Или не милиция? Славе было все равно, они с Милой по шею в воде спешили вдоль берега, в сорону, прочь от перестрелки. Слава успел рассмотреть бандитов — кожаные куртки с клепками, прически-«ирокезы». Это не Бек, это кто-то еще. Вода мешала двигаться — как в кошмарном сне, когда хочешь убежать от ночной буки, а ноги не слушаются. Слава, правда, таких снов никогда не видел, зато все его знакомые — видели. Что ж, кому — во сне, а кому — наяву…

Выстрелы прекратились, на берегу кто-то копошился. Заурчали моторы, колеса примяли гальку. Тише, тише… Тишина. Пора сушиться.

Берег оказался совсем другим — вместо гальки перпендикулярно морю тянулись огромные камни. Есть, где затаиться в случае чего. Мила держалась за Славу и молчала. Даже не всхлипывала, только держалась, дрожала и молчала. Небо разделилось на три части — две темных и одну пыльно-сизую. Мощный луч — куда мощнее милицейских прожекторов, не говоря уже о бандитских фонариках, спустился на землю издалека, наверное — с той стороны неба.

— Не бойся, — вдруг проворчала Мила, — это каждую ночь бывает, пограничники освещают море. Чтобы враг не прошел…

— А я думал — это Бог.

Луч прополз по пустому пляжу, вернулся, еще раз пошарил: в его пустотелом свете казалось, что убитый Славой бандит пытается вылезти из воды и, совсем как живой, трепыхается на волнах прибоя. Слава попытался отцепить сведенные судорогой пальцы девочки:

— Я на холм поднимусь и все, — уговаривал он, — только проверю. Посмотрю, может Сашок живой… — но сам не верил своим словам, — я быстро, сейчас же вернусь.

Мила не отпускала.

— Ну, Милочка, лапочка… — он совершенно не представлял, что нужно говорить в подобных случаях, — у тебя ноги свело, — он попытался растереть ей лодыжки, ее трясло от холода, но судорога уже прошла, только кожа покрыта колючими мурашками. — Там сумка осталась, тебе переодеться надо…

— Все, я уже могу идти, — она еле встала, тяжело опираясь о его руку. Слава разжал ей пльцы, и она упала. Не оборачиваясь, Слава быстро пошел вдоль берега, чтобы отыскать путь наверх.

На холме никого не осталось. Слава распрямился и прислушался — все тихо. Сумку так и не нашел, пришлось спускаться. Мир и покой, волны плещут, как будто ничего и не было. Заметив впереди неподвижный красный глазок огонька, Слава замер, огонек неохотно по дуге опустился, вздрогнул и вернулся в прежнее положение. Слава приготовился к прыжку.

— Это я, — остановил его тихий милин голос, — Тут тебе новые брюки… И сумка наша. Пошли отсюда, потом переоденешься.

Смело шагнув вперед, Слава споткнулся обо что-то еще мягкое, но неприятно холодноватое.

— Осторожно, здесь труп, — попыталась предупредить Мила.

— Штаны ты с него сняла?

— Ага. Он на нашей сумке лежал. Наверное, в темноте его не заметили, там ямка такая. Я прямо на него свалилась. — они снова шагали в темноту. — Надо в поселок вернуться.

— Зачем?

— Здесь, наверное, все менты прочесывают. Ты совсем закоченел?

Преодолевая брезгливость, Слава натянул грязные штаны, еще сохранившие острый запах чужого человека. Мила протянула ему рубашку:

— Не трясись, это твоя, из стиральной машины. Помнишь? Ты меня за нее ругал. Пригодилась.

Вдалеке послышались голоса и шум мотора.

— Я только теперь врубилась, мы носились вокруг могилы Волошина. Над нудкой. Сейчас выйдем на шоссе и двинем к Кара-Дагу, всех запутаем. А здесь стремно крутиться… — Мила больше не дрожала и, казалось, знала, что говорит.

Сухое пыльное шоссе под мертвыми звездами само казалось мертвым. Дорога в ад, подумал Слава. Кара-Даг не столько виднелся, сколько чувствовался впереди — тяжелая черная туша, в шерсти которой можно было спрятаться, затеряться…

— Вши, — сказал Слава.

— У меня нет.

— Мы сами — вши. Или блохи.

— Не-а, мы — клопы. Нас давят, а мы — воняем.

— Дура ты, Мил, хоть и говоришь, что все понимаешь… Я все понимаю. Мы черти, на самом деле, черти! И идем на Лысую Гору, христианских детей там жрать будем!.. Черти!!!

— Тихо! — Мила дернула Славу за собой, подальше от шоссе, прямо в жесткие кусты. Зажала ему рот ладошкой. Слава не сопротивлялся, только всхлипывал:

— Черти!.. Черти!..

— Тихо, сука! — зашипела вдруг Мила так злобно и хрипло, что Слава замолчал — и услышал звук мотора. Машина прошла еще немного вперед, и остановилась где-то наверху. Дорога, наверное, уходила вверх — значит, здесь и есть конец поселка, пора сворачивать на Кара-Даг.

Хлопнула дверца, кто-то с тихими матюгами продрался сквозь кусты и шаги зашуршали вверх, как раз к Кара-Дагу. Вроде бы, два человека. Пограничники?

— Мил, это кто?

— Не знаю. Но нам — тоже туда.

— А я знаю. Это вурдалаки…

— Тихо ты!

Они выбрались из кустов на тропу, трупно-синюю под звездами. Низкие кривые деревца корчились со всех сторон — иногда на фоне неба мелькал страшный силуэт голого дерева, убитого молнией. Один раз среди звезд проплыл далеко вверху одинокий столб без проводов. И снова полная темнота, только тропа светится как бы изнутри и ведет все выше хитрыми петлями. Славе это показалось скучным:

— Что-то далеко до Лысой Горы. И костра не видно… А ну, как они по бокам спрятались и ща как…

— Не надо, Славик, мне страшно. Вдруг, правда, пограничники выскочат…

Слава не верил в мифических пограничников. Пограничники жили в телевизоре, и только в конце мая выползали оттуда толпой на свой нелепый праздник. Как-то Слава с Савватием забрели в Парк Горького на день пограничника, с ними еще была Анна, и три дурака в зеленых фуражках решили покуражиться… Слава даже вмешаться не успел: Савватий летал вокруг Анны, как самолетик на веревочке, только длинные ноги мелькали. Через несколько секунд брюки и ботинки Савватия были в крови — не в его крови, конечно. Пограничники лежали ничком, все трое, а их ядовито-зеленые фуражки закатились в три разных лужи — каждая в свою. Слава поэтому не верил в пограничников. А в призраков — пожалуйста, вот они: в черных балахонах, надвигаются со всех сторон. Под рваными краями балахонов суетится своя жизнь — та, что и не жизнь вовсе. Черти, саблезубые муравьи, зеленые камнееды, русалки и вурдалаки. Слава не только видел это все, он даже слышал шаги вурдалаков справа и слева. Два огромных вурдалака — два прозрачных силуэта — с обеих сторон. Правый вурдалак прыгнул, крепкие руки вцепились Славе в шею, он упал на колени. Вурдалак голосом Бека прорычал:

— Жора, девку не упусти.

Второй вурдалак мешком переваливался где-то рядом, из-под него жалобно пищала Мила. Слава замер. Холодные лапы крепко дежали за горло, вырваться невозможно. Лучше жить стоя, чем умереть на коленях… Или как там Левка говорил? Лучше быть богатым и здоровым…

— Скрутил, готово, — отозвался мешок, — не убежит. Пошли к папе. Я знал, Бек, я умный. Рыбачьи караси хиппиш с той стороны подняли, а детки сюда побегут. Не зря меня папа командовать назначил… Ох! Пошли.

— Погоди, Жора, погоди, — первый так сжал славино горло, что тьма стала слегка зеленой, — девченку отведем к Цеппелину, засранца я кончу здесь.

Хватка ослабла — теперь Славу держала за горло только одна рука, а другой рукой вурдалак что-то искал у себя то ли за пазухой, то ли в кармане. Жертвенный нож! — понял Слава, — а я и есть христианский младенец!

Кровь из ног, казалось, вся ушла в землю, даже пальцем пошевелить было невозможно. Мила глухо скулила — ей заткнули рот.

— Бек, обиды свои для ментов побереги, как понял? А если не понял, то как? Я командую, Цеппелин тебе сказал и мне сказал. Обиды твои — фуфло, и сам ты…

Хватка отпустила совсем, Слава упал лицом в жесткую пыль. Над головой что-то массивное пронеслось и резко затормозило совсем рядом. Послышался один удар — будто плеткой ударили по ковру, но ударили всего один раз. Так не бывает.

Жорин голос завизжал на длинной высокой ноте:

— Гад! Петух топтаный! Урюк! Сука… — и затих. Мешок упал, скулеж Милы вдруг перешел в визг, потом оборвался. Заскрипели ветки. А мешок лежал и не двигался, будто его убили… Так ведь убили же! На самом деле, Бек зарезал Жору жертвенным ножом!

Тут Слава понял, что нож был вовсе не жертвенный, а самый простой, и вурдалаки исчезли, ведь вурдалаки не умирают, а это всего лишь Бек хотел его убить за сломанные зубы. Кровь снова наполнила ноги — земля отдала ее моментально вместе с силой и зрением. Не так уж кругом и темно! Вот Бек, черный, но зубы блестят, и нож тоже, а Жора лежит, и Милы нет, сбежала. Справа дерево мертвое, крепкое, в человеческий рост, слева какая-то дрянь, колючки, наверное. Слава сгруппировался, перекатился на корточки и прыгнул к мертвому дереву. Вот две большие ветки — мертвец протянул ему руки помощи. Слава схватился за верхнюю ветку и, сложившись почти пополам, бросил тело спиной вперед между ветками. Бек ринулся следом и взвыл — напоролся лицом на острый сучек. Слава скатился под нижнюю ветку, уцепился за нее рукой, другой рукой уперся в землю и крутанул в воздухе ногами — получилось что-то типа упражнения на «коне», Слава баловался в школе легкой атлетикой и еще не забыл, как это делается. Удар пришелся Беку над самой лодыжкой, кроссовки — те самые, видимо, — опять предательски заскользили и Бек упал, стукнувшись лбом о нижнюю ветку.

Бежать? Догонит, а еще надо Милу найти. Так потеряемся в темноте. Слава снова сгруппировался — теперь толчок! Схватиться опять за верхнюю ветку, и еще выше, вот еще одна… Бек не успел распрямиться, Слава свалился на него сверху, прямо на голову, вдавив носом в сучья. Нельзя останавливаться, скорее на землю… Приземлившись, Слава еще раз, продолжая движение, съездил Беку по затылку обеими руками. Что-то хрустнуло… Ветка сломалась? Нет, ветка оказалась крепкая, а сломался, скорее всего, нос Бека. Теперь на тропе лежало два мешка — два фальшивых вурдалака. Один из них был мертвый, второй, Бек, стонал, но не двигался. А где Мила?

— Милка!

— Я тут была. Клево ты, как Джеки Чан, прямо…

В голубом свете прожектора капельки пота на милином лице казались бриллиантами. Или льдинками.

Прожектора?!

Мила уже орала:

— Погранцы! Шухер!

Она тащила Славу через колючки, то вниз, то, наоборот, вверх — как можно дальше от плотоядного луча. Луч был быстрее, он оказывался спереди, сзади, со всех сторон, иногда пролетал над головой в поисках добычи. Из далекого морского гула иногда выплескивались чьи-то сердитые голоса. Уклон под ногами становился все круче, Слава хотел свернуть в сторону, нырнуть в кусты — но темная стена сбоку оказалась вовсе не кустами. Она была сделана из камня. И под ногами тоже камень, и с другой стороны. Гул моря стал громче, голоса пограничников, наоборот, тише. Луч больше не шарил — наверное, он обнаружил жорин труп и решил удовлетвориться падалью.

Мила ползла впереди — то есть, сверху, как маленький сизый паучок, все выше. Слава упирался ногами в трещины, руки, не находя опоры, скользили по морщинистой скале. За растения нельзя хвататься, это Слава понял сразу, когда чуть не сорвался вниз. А хоть бы и сорвался… Внизу теперь тоже было небо, только без звезд. Небо, то, которое со звездами, опустилось совсем низко, а впереди морским звуком шумело еще одно небо.

Пора отдыхать. Скала оборвалась ровной площадкой с гротом, метра четыре квадратных, не больше. В гроте кто-то нагадил — Слава почуял этот запах и даже обрадовался: место не дикое, люди сюда уже лазили, значит утром можно будет спуститься.

Мила плюхнулась ничком у самого края, свесила голову в пропасть. Слава пристроился рядышком, тоже головой к пропасти, стараясь не попасть ногами в дерьмо. Вокруг были звезды, огромные, похожие не на светлячков, а на круглые лампы, как в метро.

— Мил, ты профи?

— Про что? — Мила вглядывалась в мутную темноту внизу, ее почему-то не интересовали звезды.

— Ты скалолаз?

— Нет, я вообще в первый раз лезла.

— Круто.

Слава перевернулся на спину. В нескольких метрах над ними твердо обозначилась вершина. Она не давала небу упасть. Мила заерзала, придвигаясь к Славе поближе.

— Это случайно. Я просто погранцов испугалась.

* * *

Шелестело равнодушное море, выплывал из туманного марева поселок — крошечные домики, яхта — белая сигара у причала, сварливые крики чаек. Хотелось закрыть глаза и уснуть, но это было немыслимо. Ноги почти не помещались на узеньком карнизе, правой рукой Слава держался за хлипкий куст, растущий прямо из скалы вперед, в сторону Турции. В левую руку вцепилась Мила. Уютная площадка с вонючим гротом дразнила в трех метрах слева. Вперед дороги не было: карниз кончался, с площадки Слава не разглядел, что карниз так скоро кончается. Но и назад дороги не было. Мила не желала двигаться, она деревянно замерла, уставившись без всякого выражения на огромное восходящее солнце. Цветом и гладкостью солнце напоминало свежеобгоревшую половинку задницы. Слава не мог так просто стоять, ему хотелось одновременно спать и куда-нибудь идти. На минуту зажмурившись, он вдруг решил, что падает, и заорал.

— Заткнись, погранцов накличешь.

Голос Милы был тихий и бесцветный, такой же, как и взгляд. И чего она пограничников боится? Наоборот!

— Так пусть нас погранцы снимут отсюда…

— Ты завел, ты и снимай.

— Им легче, у них должен быть вертолет.

— Мудак!!! — Наконец деревянная заслонка внутри Милы рухнула, девочка на миг отпустила славину руку, но тут же схватилась за нее снова.

— Мудак!!!

«… Як-як-як-як», — глумливо подхватили чайки.

— Вертолет тебе! Шестьсот баков за взлет, штука — за работу. Сам заплатишь, или братик твой?

— Я думал, они всех спасают, не только богатых.

— Всех и спасают, кто просит и кто не просит. И бабки со всех трясут. А нам эти погранцы вообще — как пальме яйца. Здесь же запретная зона. Они нас арестуют, будут выяснять — то, се, жуки-пуки… Тебе — ладно, а мне — нельзя. А ты, идиот, разорался, тряпка, ты, альпинист херов!..

Мила говорила все быстрее и все громче — Слава понял, что начинается вторая половина истерики. Дать пощечину — невозможно, даже гаркнуть на нее нельзя: дернется, упадет. Но Мила сама вдруг затихла. Слава вздохнул:

— Дура! Красота-то какая!

Он облокотился спиной о растрескавшуюся скалу и чуть расслабился. Мила больше не была деревянной и перестала кричать. Можно посмотреть на небо и на море. Можно понюхать ветер. Жалко только, что нельзя спать и нельзя никуда идти.

— Ты так орала, сейчас погранцы и прийдут.

Мила не ответила. Из-под ее ноги сорвался мелкий камешек и, отскакивая от уступов, устремился к воде. А может, и не к воде. Как он упал, слышно не было.

Мила сказала:

— Слав, что мне делать, чтоб не бояться, а?

— Закрой глаза.

Она попробовала и сейчас же еще сильнее вцепилась ногтями ему в руку:

— Так еще хуже.

Он заметил набрякшие мешки у нее под глазами.

— И вообще, я есть хочу.

Сумка болталась у Славы на шее, почему-то было жалко выкинуть — именно теперь, перед смертью. Слава осторожно, рискуя потерять равновесие, полез в сумку, достал узенькую банку без этикетки.

— Нож давай.

— Какой нож? — Мила удивилась.

— Ну, этот, с рисунком…

— Нет.

Медленно, как во сне, Слава отправил банку обратно.

— Не сломай только, — подумав, Мила отпустила славину руку и достала из внутреннего кармана куртки маленький нож. Странно, подумал Слава, вроде еле стоим, а тут — пируэты с ножом, и я еще сейчас буду банку вскрывать. Он был почему-то уверен, что вскроет банку и при этом не упадет с карниза. Может, карниз не такой уж и узкий?..

Вспоротая ножом банка приоткрыла неровную жестяную пасть, брызнул сок — рыбные фрикадельки. Мила аккуратно поставила банку на карниз. Слава вернул нож, Мила оглянулась, не зная, обо что вытереть лезвие. Неловкий поворот, кусок карниза поехал вниз, слабо прочпокали камни. Схватившись за нависающий сверху куст, Мила дернулась, и банка, переваливаясь в воздухе, полетела следом. Слава провожал ее взглядом, пока не услышал щелчок — банка упала на гальку. И снова тишина, только море и чайки, а слева — долина, карликовый лес, в котором по ночам охотятся вурдалаки, скалы и какой-то казарменного типа домик-замок. К замку вела серпантиновая игрушечная дорожка. «Наверное там Синяя Борода живет» — понял Слава.

Из замка вышел маленький человечек в военной форме, похожий на одичавшего лягушенка, и принялся разглядывать скалы в биноколь. Слава показал человечку язык, потом повернулся к Миле:

— Вот твои погранцы, сама дооралась.

Мила поглядела в сторону домика и опять одервенела — на пару секунд.

— Ты… Ты — гадкая сволочь!!! Сволочь!!!

— Да?

— Да! Да-да-да!!! — она резко вскочила и чуть не полетела вниз, Слава успел ее вовремя подхватить, но вдруг почувствовал сильную боль в плече. Капнула кровь. В свободной руке Мила держала нож.

— В эту игру могут играть и двое, — сдавив зубами ее ухо, он не сразу почувствовал, что рот наполнился солоноватой жижей. Мила обмякла.

— Ты мне ухо откусил, — она безучастно размазывала грязь по шее.

— Покажи. Да нет, только мочку слегка прихватило… Пройдет, — Слава потрогал порезанный бицепс. — Стерва ты. И дура.

— Спасибо.

Может, думал Слава, ангел прилетит и нас спасет? Где же этот вертолет гребаный за две штуки грина? Пускай две штуки, жизнь-то дороже… А если ангел прилетит — это, наверное, все. Это за нами, чтобы в рай забрать.

И ангел прилетел. Он был белый и треугольный, сзади у него рокотал моторчик, а в легкой гондоле сидели два человека. Дельтаплан — то есть, самолетик из дельтаплана, на нем катают всех желающих за двадцать баксов, можно и купонами платить по курсу.

— Эй! Помоги-и-ите!

Мила замахала руками, пару раз подпрыгнула, опять чуть не свалилась. Слава молча улыбался и тоже махал руками. Дельтаплан кругами подлетел поближе, совсем близко, стали даже видны заклепки на кожаных куртках пассажира и пилота, розовое солнце отразилось в черных очках и в черном ребристом боку автомата «узи». Пули сухо застучали над головой и справа, стрелок промахнулся. Дельтаплан разворачивался по красивой дуге, готовясь к следующему заходу. Слава не мог оторвать от него взгляда, он понял, что перед ним — настоящий ангел, но вовсе не тот, которого он ждал. Ангел смерти. Ангел летел теперь прямо на него, под крыльями мигали злые смертоносные огоньки. Теперь пули стучали чуть ниже карниза. Наконец, Слава услышал и звуки выстрелов — они по ритму не совпадали с миганием ангельских огоньков и доносились тоже не от дельтаплана, а откуда-то слева. Слава скосил глаза налево: Мила снова одервенела, а чуть дальше, на площадке, находился Бек. Привстав на одно колено, Бек вытянул обе руки вперед — в руках у него был пистолет — и неторопливо палил по дельтаплану. Еще Слава заметил, что нос Бека потерял благородную восточную форму и был теперь больше похож на негритянский — или на такой, какой бывает у сифилитиков. Впрочем, сифилитиков Слава никогда не встречал, он только слышал, что у них обычно куда-то проваливаются носы.

Дельтаплан подлетел почти вплотную к скале и вдруг нервно качнулся в сторону. Злобные огоньки погасли, пассажир скрючился в своем седле, «узи» выпал у него из рук и через несколько секунд бесшумно скрылся под водой. Бек выпрямился и спокойно посмотрел прямо в глаза Славе. Слава тоже был спокоен — только почему-то потерял слух… Нет, это просто грохот, невозможный, окутывающий все кругом небесный грохот.

Сверху, из-за вершины горы выкатился, разгоняя задумчивый утренний воздух, большой зеленый гроб. Вертолет! Лягушенок в казеном замке, видимо, решил, что пора зарабатывать свои баксы.

Вертолет сам чем-то напоминал гибрид гигантской жабы и авоськи с картошкой: из уродливых выпуклостей и шишек на его теле во все стороны торчали толстые стволы. Вертолет завис над морем, мордой к Кара-Дагу, вылупив на Славу слепые плоские глаза. Бек резко развернулся к вертолету, потом так же резко направил пистолет куда-то вниз. Слава увидел, что под вертолетом кружит дельтаплан. Вот дельтаплан ушел в сторону, поднялся выше по плавной спирали… Теперь было видно, что пассажир исчез, остался только пилот. Бек снова упал на одно колено и, не обращая внимания на вертолет, занялся дельтапланом. Выстрелов слышно не было — все съедал грохот вертолета. Внезапно Слава опять услышал выстрелы — но совсем другие: мощную ровную дробь, словно Бог на небе вздумал сыграть на барабанах. Снова заплясали огоньки — теперь уже на концах вертолетных стволов. Бек не шелохнулся, пули с оглушительным треском врезались в скалу у него над головой. Наверное, это была предупредительная очередь — Бек не внял предупреждению и продолжал целиться в дельтаплан, пытаясь достать пилота.

Но предупреждение оказалось слишком суровым: кусок скалы величиной с арбуз откололся от недалекой вершины и медленно, как показалось Славе, опустился прямо Беку на темечко. Бек упал, рука его свесилась за край пропасти, продолжая сжимать пистолет.

Дельтаплан маячил где-то позади вертолета. Вертолет стал медленно разворачиваться: лягушата решили устроить охоту на мух. Но дельтаплан быстро ушел вниз и вынырнул за спиной у лягушат, совсем близко от скалы. Слава чуть не попытался прыгнуть и ухватиться за шасси дельтаплана, но передумал — вовсе не от страха, а потому, что случайно увидел лицо пилота. Лицо было спокойное. Слишком спокойное, противоестественно спокойное. Дельтаплан взмыл к белесому утреннему небу и оказался прямо над вертолетом. Вертолет все еще глупо поворачивался в поисках ускользнувшей добычи. Пилот дельтаплана что-то достал из кармана куртки, поднес ко рту и сразу отдернул руку. Вынул чеку, понял Слава. Маленькая еле заметная точка упала на гладкий мелькающий диск винта… Слава почему-то вспомнил детскую сказку про серебряное блюдечко и наливное чблочко…

Вертолет взорвался сразу весь целиком — казалось, от него не осталось ни одной твердой детали, только рассыпчатый огонь. По лицу Славы ударила горячая волна воздуха, плотного, как ватная колотушка.

Рядом с огненным шаром мелькнуло отдельное слабое пламя — дельтаплан вспыхнул, словно мотылек, дорвавшийся, наконец, до свечки. Вспыхнул, сразу же погас, с предсмертным жужжанием понесся вниз по идеальной прямой и врезался в воду. Следом тяжело рухнули обломки вертолета.

И тишина, только чайки кричат. Долина все еще стыдливо прикрывается полупрозрачным туманом, солнце все еще не сбросило розовую кожицу. Раннее утро, отдыхающие дрыхнут.

Как же выбраться с этого карниза? Пограничники не помогли, ангел не помог…

— Эй, там! — донесся сверху слабый голос, — Вы чо залипли?! Ща эти набегут… — откуда-то сверху, из невообразимой вышины смотрела маленькая лохматая голова.

— Сашок, — не поверил глазам Слава.

— Давайте, вон по тропке. Тропку, что ль, не видите? Вот она, вверх, левее. Там говно будет, не вляпайтесь… — голова исчезла и через минуту была уже гораздо ближе. Слава увидел тропку, истоптанную множеством ног.

— Пошли, — закинув сумку на плечо, Слава поморщился, мышцы бешенно ныли. — Ну! — прикрикнул на растерявшуюся девочку, — Давай вперед! — подтолкнул ее к едва заметному проходу. Слава был рад, что не прийдется перешагивать через Бека.

Сразу за камнем дорожка пошла ровнее и не так круто, место оказалось часто посещаемым, поэтому ступать приходилось осторожно: не все успевали добежать до грота. Сашок, не дожидаясь, исчез среди кустов.

Утренние горы выглядели мирно, даже захотелось на миг просто лечь под деревьями, под барбарисом, и послать всех к чертовой матери. Слава вздохнул и остановился. «Должно подкрепление подойти, оцепление установят, — мысль была какая-то отрешенная, совсем абстрактная, как будто его и не касалась вовсе, — что там Сашок сказал?»

Снова перед глазами проплыл огненный цветок взорвавшегося вертолета. Слава не выдержал, сел на жесткую траву, привалился к тонкому стволу — не то дерево, не то куст такой. Эх, хорошо!.. За спиной послышались шаги.

— И шо там у них взорвалось!

— А хрен их разберет! У капитана что хошь взорвется, лишь бы нас погонять лишний раз…

— Володь, а правда, шо там на пляжу уси голые?

— Та голые, голые, и с вышки за полтинник в биноколь посмотреть дают…

— Ты видал?

— Ты шо, в ночное по берегу не ходил?

— Не…

— А!

Вот и подкрепление с оцеплением. Слава рассеянно проводил пограничников взглядом, устало вздохнув, снова поднялся, взвалив сумку. Ну сколько же можно! Невольно позавидовал тем парням, их простой и понятной жизни. Нужно было идти дальше. Спустившись к дороге, увидел сидевшую на обочине Милу и Сашка. Опять они курят!

— Ну? — Слава устало опустился рядом. Мила подняла голову, но ничего не сказала. — Не надоели еще приключения?

— Не, — радостно хмыкнул мальчишка, — Ка-а-ак он рванул! Ка-а-ак рванул, а?! Класс!!!

— Да? А как тебя на берегу-то не пришили?

— Ну, что я, дурак, что ли? — Сашок слегка обиделся, — Я ж сразу деру дал… Прям за вами. Они по своим стреляли. Жалко в лагере всех забрали, даже девчонок. Я в Рыбачье двину, или в Керчь, у меня там сестра.

— Ты куда пистолет-то дел? — осторожно подала голос Мила.

— А хрен его знает, — растерялся Сашок, — пока по горам бегал, потерял, — по лицу было видно, что врет. — Ребята там хорошие, и негр этот из Харькова. Чудной такой. Веселый. Ладно, — он встал и пожал Славе руку, — Пора в Рыбачье двигать. А то жара скоро.

Сашок развернулся и пошел по дороге куда-то вперед.

— Эй, — Мила дернулась следом, — нельзя же его вот так!

— А куда ему? С нами?

— Но мы же пока живы…

— Он прав, нужно куда-нибудь двигать. В Симферополь и домой!

— У меня нет дома. — Мила вызывающе поджала губы. — Возвращайся сам.

С сомнением он оглядел ее и себя:

— Знаешь, по-моемому, нам необходимо вымыться… Мы похожи на бомжей каких-то.

— Ну и что?

— Да нас любой миллиционер остановит!

Пожав плечами, она встала и подняла руку. Новенький «Москвич» на полной скорости просвистел мимо.

— Наверное, ты прав.

Но следующая машина неожиданно притормозила. На них глянули знакомые остекленевшие от пьянства глаза. Слава вспомнил ночной кемпинг, шумные поиски какой-то бутылки шампанского. Рядом с водителем сидел длинноволосый Витя. Третьего, на заднем сиденье, Слава не знал, но догадался, что он из той же компании: на широком мясистом лице застыла общая для всех трех мучительная тоска похмелья.

— Мы в Судак едем, авось там удастся что-нибудь взять. А то универмаг закрыт еще, нигде ничего нет. А нам лечиться надо.

— Мы тоже в Судак, — Мила с каким-то внутренним достоинством села на заднее сиденье, Слава втиснулся следом. Он едва успел захлопнуть за собой дверцу — машина рванула с места и понеслась по пустому узкому шоссе, то возносясь, то ныряя и все глубже зарываясь в желтоватые телеса гор. Моря видно не было, людей тоже. Водитель нервно вцепился в баранку — Слава боялся, что похмельная дрожь рук передастся рулю, но пока что машина шла ровно, только очень быстро..

Какое-то время ехали молча. Тягостное ожидание новых неприятностей сплотило рой разбросанных мыслей в один тугой и колючий комок, Слава ощущал его в своем горле и желудке одновременно.

— Что вчера-то было? — осторожно спросила Мила.

— Говорят, харьки день мести перенесли.

— Да не, «Беркут» буянил. Перепились, к нам полезли.

— А, так это они? — Витя глядел вперед, ему было трудно поворачивать голову.

— Ага, оружие, говорят, ищем.

— Там ихних шестерых кто-то в камышах отметелил. Злющие были, — Водитель довольно ухмыльнулся. — Парень какой-то с девушкой отдыхал…

— Это я отдыхал, — подал голос третий, — с Греткой. А до этого мы в гриле отдохнули.

— Весело отдохнули? — Мила решила поддержать беседу.

Третий со стоном потер бок:

— Ничего так. Бармен мне что-то сказал такое, я не помню… Да я и не знаю, что он сказал. Но тут Гретка, сучка, как заорет, мол, что ты моему парню сказал? И мне еще: Нурик, давай его, давай. Обычно бабы мужиков оттаскивают, а эта — наоборот.

Витя заинтересовался, даже головой дернул, пытаясь оглянуться.

— И чего?

— Пришлось воевать. Я через стойку прыгнул и бармену нож в жопу воткнул. У меня ножик маленький, туристический. Еще там кто-то сунулся, я обратно на стойку вскочил и ногами его… А тут два омоновца. Эти, «беркуты». Ну я их тоже…

— А потом они тебя нашли, значит.

— Они не меня искали, какого-то парня с девушкой. А нашли меня… Вот и решили, что я — тот самый, кто им нужен. А их человек десять было, прямо на микроавтобусе подъехали… Ох!.. — он снова потрогал свой бок.

— Мафию нашли! — Витя слабо хохотнул.

— Во-во, ящик армянского коньяка конфисковали…

— Это у кого?! — от неожиданности водитель выкрутил руль, машина чуть не налетела на бетонный столб.

— Да, ладно. Было, так уже нету.

— Вот суки.

Снова замолчали.

— Может лучше в Старый Крым махнем? — предложил Витя.

— Да ну его, в Судаке в разлив возьмем.

— А где девочка Марина и ее машина?

— В этакую рань?

— На, Марина, чашку, лей, Марина, бражку! Это только с трех, — вздохнул водитель.

— В Судаке тоже может не быть…

— Сейчас, может и в Судак не надо переться. Здесь посмотрим.

Справа вдруг открылась долина, похожая на воронку, вся в виноградниках. Белые домики-мазанки неловко скатились к центру воронки. Туда вела кособокая грунтовка. Водитель знал, куда едет — он притормозил прямо у зеленого досчатого ларька, вылез из машины и принялся методично барабанить кулаком в запертую дверь:

— Дядя Дима! Вставай, твою мать!.. Вот говно старое, — он повернулся к остальным, — спит. Вставай, сволочь!

Витя остался сидеть в машине, Нурик вылез и стоял рядом, осоловело промокая небольшую лысину.

— Кто это? — спросил Слава.

— Кто кто? — переспросил Витя.

— Ну, этот, который пошел?

— А, — покровительственно ухмыльнувшись, Витя представил друга, — великий русский писатель Тимофеев!

— А что он написал? — оживилась сразу Мила, ее глаза зажглись охотничьим азартом.

— Истинному Великому Писателю не обязательно что-то писать — он и так уже велик!!! — Витя тоже вылез из машины.

Странно-покореженный мир деревьев с белесой листвой, отражающей свет, мелкие холмы с пролысинами, как побитая молью шерсть, большие горы — хребет гигантского зверя. Вспомнилась картинка — мирный город на ките. Что, если кит нырнет?

Слава хотел было выйти навстречу этому зверю, когда рядом притормозил зеленый жигуль. В жигуле сидели головы — наверное, не одни лишь головы, но Слава видел только четыре одинаковых бритых головы. Голова за рулем что-то процедила. Нурик что-то ответил. Тогда цедить принялись одновременно все головы, Нурик снова что-то ответил.

— Ага, — Витя почесал свалявшиеся волосы, — свинья грязь найдет.

— Какая свинья? — не понял Слава.

— Нурик опять решил покуролесить.

Головы продолжали цедить, все громче и громче. Слава даже разобрал слово «сынок».

— Я вас на елде вертел, сосунки, — отчетливо ответил Нурик.

Головы одновременно дернулись, из правого окна, величаво помахивая, высунулась рука с большим черным пистолетом. Писатель Тимофеев как ни в чем не бывало продолжал барабанить в дверь и крыть дядю Диму, Витя стоял молча. Слава и Мила тоже решили промолчать. Нурик нагнулся к машине — Слава отметил брезгливое выражение его лица — и достал железный лом, бережно закутанный в чистую газету. Дальше Слава успел только запомнить, как самоуверенная рука, только что направленная под углом в небо, оказалась направленной под тем же углом вниз. В этом было что-то неестественное. Локоть просто не умел так гнуться. Постояв мгновенье в безмолвной тишине, зеленый жигуль резко рванул назад, развернулся юзом и помчался, ослепленный сияющим солнцем, по извивам уходящей вверх к горам грунтовки.

Писатель Тимофеев перестал барабанить.

— За ними?

— Ага.

Нурик спокойно заполз на свое место, Тимофеев плюхнулся за руль.

Бессмысленность происходящего не сразу дошла до славиного сознания, он смотрел на пролетающие мимо обрывы — где-то внизу, далеко-далеко, зеленое — деревья и кусты, посаженный ровными рядами виноград, серо-коричневое — земля. Все это несло тихую радость, как в детстве маленькие домики и семафорчики у игрушечнй железной дороги. Будто сбылась детская мечта, и летит он сейчас по пластмассовому кругу на месте вооборожаемого машиниста! Слава опомнился, только когда случайно увидел в узком зеркальце свою идиотскую улыбку.

Зеленый жигуль никак не мог от них оторваться, бритые головы испуганно оглядывались. Машины опасно подпрыгивали на ухабах, Слава чувствовал себя космонавтом в центрифуге. Мила сидела спокойно. Витя закурил. Грунтовка петляла, иногда сворачивая под острым углом — тогда машины шли юзом, поднимая плотные клубы белой пыли. Пыль забиралась в нос, хрустела на зубах. Кругом уже ничего не было видно, только какая-то мутная каша проносящегося мимо пространства и зеленый жигуль — все ближе и ближе. После очередного прыжка раздался тяжелый удар, у жигуля оказалась разбитой задняя фара.

— Догоняем, — констатировал Тимофеев.

Внезапно Нурик заорал фальцетом:

— Налево! Поворачивай!

Машина, не сбавляя хода, свернула на колею — пару секунд ехали на двух колесах. Жигуль, сопровождаемый белой пылью, исчез за поворотом. Колея резко уходила вниз, Тимофеев не сбавлял скорости — машину кидало во все стороны. Витя выплюнул окуроук в окно.

— Нурик, а зачем свернули-то?

— К татарам, за самогоном.

— К каким еще татарам? — озабоченно нахмурился Тимофеев.

— У меня здесь родственники живут.

— Нурик, ты что, татарин?

— Ну, да — Нуриджан, но я не крымский, мы — поволжские…

— Это как немцы, что ль?

— А родственники твои?

— Не, они, наверное, крымские… Там тетка замужем, сестра двоюродная и жена брата, и еще бабка. Родня, короче.

— А самогон-то хороший? — забеспокоился Витя.

— Проверим.

— Нормально, едем, — Тимофеев прибавил газу. Но тут закричала Мила:

— Тормози!

Машина остановилась так резко, что Слава чуть не выпал на переднее сидение, прямо к Вите на колени. Тимофеев обернулся и непонимающе уставился на Милу:

— Чего тормози?

Мила вдруг смутилась:

— Нам надо дальше ехать…

Витя пытался возразить, но Тимофеев развернул машину.

— В Судак?

— Да, а то здесь шумно как-то…

— Может им на автобусе лучше? — зевнул Нурик.

— До остановки и довезу. А потом — за самогоном.

Жестяная раскаленная коробка остановки не спасала от жары. Мила изучала полустертое расписание, долго, прищурясь, смотрела на солнце — и опять на расписание.

— По идее, через полчаса должен быть.

Она села на лавочку в тени, брезгливо скинув в пыльную грязь окурок.

— Поехали в Судак генуэзскую крепость смотреть?

— Откуда здесь генуэзская крепость?

— Скорее всего, ее построили генуэзцы.

— Генуэзцы — это где Генуя? — вспомнил Слава. Откуда здесь Генуя?..

— Генуя, Генуя, — раскрыв потрепанную книжицу, Мила принялась изучать черно-белые фотографии, — вот, видищь?

— Что это?

— Путеводитель какой-то, — отогнув картинку, она посмотрела на обложку, — в сумке нашла. Тут страницы слиплись, — Мила сковырнула какую-то темную корочку. — Карту кровью заляпали, сволочи. Короче, в Судак едем? Одно название чего стоит! А?!

Рассеянно Слава пожал плечами.

— Сначала надо разобраться с делами…

— Нет, сначала мы посмотрим крепость. Ты когда-нибудь видел настоящую генуэзскую крепость?!

— Нет.

— Ну вот, увидишь!

Спорить было бесполезно, да и не нужно — кругом совершенно непривычный, другой мир. Хорошо хоть все по-русски понимают. Дикость какая! И вроде «магазин» написано, а не тот, не московский со стеклянной витриной и цветными щедрыми этикетками: доски, крашенные синим, прземистое все, пыльное. Сельпо, как в глубоком подмосковье… Слава не любил глубокое подмосковье, отсутствие асфальта на грязных улицах — не поймешь, то ли тропа, то ли дорога. Лес любил, а этот переходный ландшафт просто ненавидел: или дикий лес, или прямой асфальт, третьего быть не могло… Странные сетчатые заборы, странные люди, помятые и сытно-довольные, тетки в халатах и шлепанцах, идущие в магазин, козы, перед остановкой щиплющие траву свинцового цвета. Мимо проскрипел велосепедист лет шестидесяти в ватнике на голое тело и помятой кепке, ему навстречу прошла девушка — слишком вылизанная, прямая и стройная, рассекает мощной грудью жаркое пыльное марево в квадратной, слишком чистой белой кофточке с длинным рукавом. Слишком городская… В Москве так тщательно не одеваются.

— Ну, ты чего на солнце тут, — подвинулсь Мила, — Садись! Башку напечет. Чего на людей вылупился, как китайский агент? Никогда в Крыму не был?

— Был. В санатории.

— В каком?

— Не знаю, лет в шесть. В Евпатории.

— Ну и как?

— Так… розы, море, песок.

Слава был ошеломлен, он помнил совсем другое: обилие зелени, мягкий песок под ступнями влажно пружинил и набивался в плавки, поэтому он их всегда снимал, а над ним все смеялись и воспиттельница ругалась. В конце-концов он просто закопал плавки поглубже в песок под водой, но его заставили купаться в трусиках. Приходилось плакать ночами тихо-тихо, чтоб никто не узнал.

— Да ты совсем раскис!

В ответ Слава только посмотрел на милины ввалившиеся глаза.

— Может, позавтракаем?

— Не, не хочу…

Над урной, полной обьедков и непонятных бумаг, важно суетились мухи.