Родилась я в Санкт-Петербурге 21 мая 1913 года, накануне Первой мировой войны. Моего отца, врача Александра Жемчужного, правительство направило в деревню для борьбы с эпидемией холеры. Моя мама, Зинаида (урожденная Волкова), молодая и неопытная, осталась одна. Я была первым и довольно долго единственным ее ребенком. Вскоре она отвезла меня в имение своей бабушки Волковой под Воронежем. Мама осталась сиротой в десять лет, и единственным ее домом было это имение. По обычаю женщин ее круга, мама оставила меня на попечение няни и вернулась в Петербург.

Моя няня Аграфена была крестьянкой одной из принадлежащих Волковым деревень. У нее только что умер ребенок, мужа, кажется, не было, и семья ее с радостью отдала Аграфену служить в барский дом. В деревне считалось почетным попасть в помещичий дом на должность ответственную и доверенную.

Воронежские родственники очень обрадовались прибавлению семейства. Веселого спокойного ребенка, туго запеленутого, хорошо евшего и крепко спавшего, передавали из одних любящих рук в другие, как маленький сверток. (Английский антрополог Джефри Горер уверял, что именно пеленание является истинной причиной того, что русские приняли коммунистическую диктатуру так покорно.)

Когда я выросла из пеленок и начала исследовать мир, Аграфена оставалась постоянно со мной, окружая меня своей любовью и заботой. Она рассказывала мне разные истории и сказки, слышанные ею в собственном детстве, пела грустные крестьянские песни и учила первым молитвам. Аграфене, простой крестьянке, нелегко было привыкнуть к жизни в помещичьем доме и взять на себя заботу о ребенке «благородного происхождения». Иногда моя прабабушка делала ей замечание: «Ну, Аграфена, не забывай, чей это ребенок. Следи за ней как следует!» И она следила... Маленькие девочки носили тогда накрахмаленные платьица с оборками, волосы их аккуратно укладывали в кудри и завязывали лентами. Не разрешалось играть во дворе с детьми слуг или бегать по комнатам огромного дома.

Мама навещала нас и, считая себя современной эмансипированной женщиной, протестовала: «Аграфена, не возись так с ее одеждой. Пусть побегает и поиграет с другими детьми». Но после ее отъездов няня, с одобрения прабабушки, вновь надевала на меня «приличную» одежду и восстанавливала прежние нормы поведения. Я была послушным ребенком (возможно, пеленание все же оказало на меня определенное влияние!) и нисколько не сомневалась, что няне обязана повиноваться.

В 1914 году началась Первая мировая война, и мой отец вступил в армию в качестве офицера медицинской службы, а мама — сестрой милосердия в один из петроградских госпиталей. Наши войска терпели неудачи; в Петрограде, тогда все еще российской столице, происходили беспорядки. Улицы Петрограда захлестнули мятежные толпы, протестующие против способа ведения войны и требующие отречения Николая II.

Мама не получала регулярных известий от отца и к тому же начала сомневаться в целесообразности своей добровольной работы в госпитале. Будучи независимо мыслящей современной женщиной, она решила, что может найти себе более полезное занятие и жить собственной жизнью. Имея университетский диплом биолога, мама согласилась на место учительницы на юге Российской империи, в районе Кавказа. Она должна была преподавать естественные науки в новой школе в маленьком городке около Екатеринодара, центра преуспевающей общины кубанских казаков.

Казаки происходили от наемных «солдат удачи», беглых крепостных и тому подобных людей, осевших в мало населенных деревнях среди жителей приграничной полосы. Цари даровали им свободу и земли в обмен на защиту границ Российской империи. Донские казаки, например, поселились вдоль границы по реке Дон. После революции 1917 года группа эмигрантов организовала хор и танцевальный ансамбль донских казаков, с огромным успехом гастролировавший по всему миру. Вдоль Урала тоже жили казаки, как и на Тереке — восточных рубежах Кавказа. И хотя границы России к XIX веку расширились и отодвинулись от казачьих поселений, казаки сохранили свои свободные и цветущие сельскохозяйственные общины.

После отречения Николая II в 1917 году донские казаки остались верны Временному правительству Керенского и воевали против большевиков до самого конца Гражданской войны, то есть до начала 1920-х годов. Победившая Красная армия сурово обошлась с ними: многие были казнены сразу, другие отправлены в лагеря. Их земли и имущество конфисковало коммунистическое государство. Во время Второй мировой войны некоторые казаки устраивали диверсии против коммунистов, а другие вербовались в немецкую армию и воевали в ее составе. В конце войны они сдались союзным войскам, но, в соответствии с Ялтинским соглашением, были переданы советской стороне. Те же, кто смог избежать выдачи, разбрелись по свету и организовали свои общины, но старое поколение умирает, и скоро останутся только их песни и воспоминания.

Ранней осенью 1916 года прабабушка со слезами благословила мою мать уехать на юг. Это было разумным шагом. Таким образом мы спасались от беспорядков, которые к тому времени распространились и на русскую провинцию. Помещики уже не чувствовали себя в безопасности в своих имениях, и все больше разговоров велось о революции и гражданской войне. Мама, Аграфена и я покинули бабушкин дом с тем, чтобы больше никогда в него не вернуться.

Мы поселились в удобном доме в маленькой станице под названием Кореновская. До школы можно было дойти пешком. Вместе с нами в доме жила Вера, учительница немецкого языка, хорошенькая местная девушка, ставшая членом нашей семьи.

«Тетя» Вера учила меня немецким словам и водила в свой класс. Но няня оставалась моей главной руководительницей, и мы с ней по-прежнему каждый день проводили по несколько часов в местной церкви. Это была красивая церковь, с высоким куполом и фресками, изображающими жития святых и библейские сцены. Богатая казачья община щедро жертвовала на церковь: на иконах блестели серебряные и золотые оклады, множество свечей и лампад горели днем и ночью. Я повторяла за няней одну или две молитвы, а потом садилась на край скамьи и рассматривала изображения и иконы, придумывая о них свои собственные истории. В церкви было темно, прохладно и безопасно. Иногда мы ходили на вечерние службы и никогда не пропускали воскресные литургии и праздники. Хотя мама моя не была особенно благочестивой и в церковь ходила нечасто, она отмечала все традиционные русские церковные праздники и не препятствовала няне брать меня с собой в церковь.

Жизнь вошла в удобную колею. Отец был где-то далеко в армии, но маме нравилась ее работа, она подружилась с другими учителями, в большинстве своем молодыми выпускниками университета, энергичными и полными надежд. Местная интеллигенция горячо приветствовала Февральскую революцию и образование Временного правительства во главе с Александром Керенским. Казаки же были осторожнее, известие об отречении царя не все восприняли радостно, но и они поддерживали Временное правительство. Большевистская контрреволюция в ноябре явилась для всех неожиданностью, но Москва и Петроград были так далеко, что можно было надеяться на то, что новое правительство про нас забудет и никого здесь не потревожит.

Однако довольно скоро мирная станичная жизнь закончилась. Домой из армии стали возвращаться казаки, принося с собой вести о беспорядках и хаосе. Мама не имела никаких известий из Воронежа, почти ничего не знала об отце. Рассказы о поджогах помещичьих усадеб, арестах помещиков и осквернении церквей вселяли беспокойство и страх. В стране началась Гражданская война, неумолимо двигавшаяся к югу, появились слухи о зверствах Красной армии. Казаки, все еще верные правительству Керенского, вступили в Белую армию. То же сделал и мой отец.

Гражданская война длилась около четырех лет. Сначала белым помогали союзники, но Европа сама была изнурена длительной войной, и если бы даже правители союзных стран захотели по-настоящему поддержать правительство Керенского, они бы столкнулись с серьезной оппозицией в своих странах.

Коммунистическая пропаганда представляла большевистский переворот истинной революцией — священным символом борьбы народа с тиранией. Это напоминало революции прошлого: красные боролись за братство, равенство и справедливость против деспотизма царей. (Тот факт, что Николай II больше не правил Россией, казалось, не имел уже никакого значения.) Коммунизм был интернациональным явлением, и Ленин мечтал о мировой революции. Его утопическую мечту о мире, свободном от всех зол прошлого и настоящего, разделяла значительная часть интеллигенции. В Соединенных Штатах большевистская революция нашла немало сторонников. Западные интеллектуалы довольно долго жили этой мечтой и отказались от нее только тогда, когда удостоверились в том, что новый режим «не работал». Увы, это произошло слишком поздно, чтобы помочь Белой армии!

После развала русско-германского фронта в 1917-м мой отец сумел добраться до Кореновской. В доме у нас все сразу стало как-то по-другому. Одетый в офицерскую форму с золотыми пуговицами, высокие блестящие сапоги (няня чистила их каждое утро), с пахнущим кожей ремнем, с громким голосом, он сразу стал центром всей нашей домашней жизни. Мама от него не отходила, я слышала, как они разговаривали и смеялись до глубокой ночи. Я не очень понимала, кто этот восхитительный человек: слово «отец» очень мало для меня значило, я ведь почти не видела его за свою пятилетнюю жизнь. Но я была им очарована и очень огорчилась, когда он уехал, тем более что с ним уехала и мама. Школа закрылась: старшие уходили на войну, а мальчикам и девочкам нужно было работать на хуторах.

Мама отправила Аграфену и меня на дачу у Черного моря, около Сочи. Дачей оказалась великолепная вилла на холме у подножья Кавказских гор, с потрясающим видом на Черное море. Несколько ступенчатых пролетов вели вниз, к каменистому пляжу. Было много роз всевозможных цветов и сортов, но к нашему приезду розарий уже превратился в джунгли, а дом стоял заколоченным. Владельцы его бежали в Европу сразу после революции. Сторож открыл дом и предоставил часть его в наше распоряжение.

Ни соседей, ни магазинов в ближайшей округе не было, но торговцы приходили прямо в дом и предлагали фрукты и овощи. Сторож и его жена обрадовались обществу моей няни и в свою очередь скрашивали наше существование. После обеда они подолгу пили чай в саду, в тени огромной акации.

И вот, пяти лет от роду, я впервые в жизни оказалась на несколько часов предоставленной самой себе. Пользуясь новой для меня свободой, я спустилась по ступенькам к морю. Аграфена не любила ходить на пляж, где царили маленькие темные мальчики, армяне или, может быть, греки из ближайшей деревни. Некоторые из них, совершенно голые, плескались в воде. Они позвали меня присоединиться к ним, и я, нисколько не раздумывая, вылезла из своего накрахмаленного платья и вошла в море. Это было восхитительно. Потом мы лежали на солнце, чтобы обсохнуть, бегали и лазили по камням.

Мальчики были для меня откровением. Никогда раньше я не видела голого существа мужского пола и думала, что все устроены так же, как и я. А тут вдруг разница — необыкновенный отросток, позволявший им так удобно писать! Фрейд был прав: существует-таки зависть к пенису! Няне я о своих приключениях не рассказала, а она слишком была занята собственными заботами и не заметила мое мятое платье и поцарапанные коленки.

Аграфене приходилось нелегко. Одна, вырванная из привычного уклада жизни, ответственная за ребенка «благородного происхождения», в атмосфере слухов о победах красных и их продвижении на юг... Сторож рассказывал, что в окрестных горах появились бандиты, называемые «зелеными», которые совершают набеги на деревни.

Аграфена была чрезвычайно благочестивой. Напуганная и одинокая, она все чаще и чаще молилась в маленькой домашней часовне, вовлекая в это занятие и меня. Я часами стояла на коленях перед алтарем, зачарованная множеством икон на стенах — суровыми темными ликами святых и прекрасным Христом с рукой, поднятой для благословения. Служб не было, не было и священника. Мы были одни с Богом Отцом, смотрящим на нас и нас охраняющим.

Хотя церковь давала ощущение безопасности, все было не так просто. Бог защищал меня, и мой ангел-хранитель тоже, но были и другие силы. Дьявол и его слуги таились в темноте, готовые в любую минуту ввести в искушение и превратить меня в «плохую девочку». В представлениях

Аграфены существовала четкая организация: Бог Отец и сонм Его верных служителей — архангелов, херувимов и ангелов-хранителей, а также враги — дьявол и его помощники, охотившиеся за нашими бессмертными душами.

Дьявольская армия бесов, больше похожих на домашних чертиков, только и занималась тем, что старалась сбить меня с праведного пути. «Они» увлекали в сторону от должного поведения и исполнения обязанностей, заставляли забывать молитвы и хорошие манеры. Это были небольшие проступки, но, собранные вместе, они вели прямо в ад. Все это не было для меня чем-то абстрактным, отвлеченным. Нет, «они» были настоящими существами и, хотя «их» нельзя было увидеть, оставляли достаточно доказательств своего деятельного присутствия: например, вдруг пропадал башмак или носок, хотя я точно знала, что оставила их у кровати, или вдруг я говорила то, чего вовсе не хотела сказать, — плохие слова, никогда не произносимые «хорошими девочками».

Силы эти окружали нас со всех сторон, и мы должны были бороться с ними ежеминутно. Каждый вечер перед сном мы совершали маленький обряд: осеняли крестным знамением все окна, дверь, наши кровати и даже пространство под кроватями, это должно было сделать нашу комнату безопасной. Утром обряд был проще — прочитать все утренние молитвы и пообещать делать все «правильно». И все было хорошо, пока я оставалась внутри магического круга, читала молитвы, слушалась няню, ела все, что давали, и пользовалась салфеткой. Но когда переступала черту, тут же следовало возмездие. Нет, Аграфена меня не ругала и не наказывала, но если я что-то делала не так, можно было быть уверенной, что «они» это заметят. И вскоре после такого «нарушения» я могла упасть и сильно удариться или не могла найти нужную игрушку.

Мы жили в заколоченном, долго пустовавшем доме и по ночам слышали таинственные звуки — сильный порыв ветра колыхал занавески и нам чудился шепот или скрип половиц, как будто кто-то шел по коридору к нашим комнатам. Иногда в горах случались сильнейшие грозы, завывающий ветер валил деревья, и они с грохотом падали на землю. В такие минуты Аграфена запирала дверь и опускалась на колени, истово молясь и искренне ожидая конца света. Каким-то образом я все это пережила, и когда за нами приехала мама, она очень обрадовалась, найдя меня окрепшей и загорелой. Что знала она о мире духов или о трудностях жизни на поле боя между силами добра и зла?

Гражданская война пришла на юг, и за Екатеринодар, где мы оказались, постоянно боролись обе армии. Город то захватывали, то освобождали, то опять захватывали — десятки раз! Мама говорила Аграфене, что в случае прихода в город красных она должна выдавать меня за свою дочь, ведь красные не щадили детей вражеского «правящего» класса.

Всякий раз, когда начинались бои за город, Аграфена говорила мне одни те же слова: «Одевайся! Бери куклу! Мы идем в амбарный погреб!» Осенив крестным знамением порог, она вела меня к большому амбару, где хранили кукурузу, и мы спускались в подвал, где пережидали вместе с другими горожанами бои за город, которые длились иногда больше одного дня. В конце концов мы вылезали наружу и спрашивали, кто же нас завоевал в этот раз...

В амбаре хранили кукурузу — горы разноцветных кукурузных зерен. Я зарывалась в них или забавлялась тем, что выбирала самые красивые красные или желтые зерна, раскладывала их в форме бус или даже воображала, что это — солдаты, выстраивала красных на бой с желтыми...

Мы, дети, знали, что взрослые беспокоились и боялись, но нас происходившее на улице не занимало и не касалось. Мы уютно устраивались спать на холмах кукурузных зерен и вовсе не скучали по настоящим кроватям или по дому. Когда поступал сигнал о том, что можно выходить, мы брали свои вещи и шли на улицу. Там нашим взорам представали жестокие и ужасные сцены. Трупы людей и лошадей, лужи крови, странные запахи, стоны и крики раненых и умирающих, кучки людей, бродящих, как во сне... Но я не боялась. Я крепко держалась за руку Аграфепы, которая тихо говорила: «Пожалуйста, смотри, не наступи» или «Осторожно, не споткнись об этого человека».

К счастью, я не понимала, что значит быть раненым или мертвым. Почему люди так обращались друг с другом? По правде говоря, на меня сильнее действовала смерть животных. Помню, как с земли на меня смотрели огромные глаза раненой лошади. И я почувствовала ее боль! Я умоляла Аграфену принести лошади воды.

Иногда, приезжала мама, а когда город оказывался в руках белых на более или менее продолжительный срок, появлялся и отец. Золотые пуговицы на его мундире потеряли блеск, сапоги были заляпаны грязью, и они с мамой почти не смеялись, когда разговаривали. Мы так привыкли к пушечным и ружейным выстрелам, что, не слыша их, пугались тишины.

И вдруг для нашей семьи настала странная мирная передышка. Отец был теперь офицером кубанского кавалерийского полка. Он получил почетный статус казака, и семья его сослуживца, казачьего офицера Зозули, приняла его как родного. Долгие месяцы они вместе воевали с красными в Центральной России и стали настоящими «побратимами».

Отец очень гордился своей принадлежностью к казачеству и всю жизнь хранил казачью офицерскую форму (черкеску), шашку и кинжал. Он любил говорить: «Мы, казаки, — гордые люди, мы ничего не боимся». В сборнике рассказов, который он потом опубликовал в Китае, отец ярко и с любовью писал о Кубани и своих братьях-казаках. Память о его родном доме в Ярославле — городе, где он родился в семье провинциального врача, — казалось, совершенно стерлась. Я никогда не слышала, чтобы он рассказывал о своем детстве, родителях, братьях и сестрах.

Позднее, в Москве, я очень удивилась появлению тети Сони, одной из сестер отца.

За Екатеринодар (при советской власти переименованный в Краснодар), удерживаемый красными, бои шли более полутора лет. Борьба была очень жестокой, но все же к августу 1918 года совместными усилиями Белой армии и кубанской кавалерии город был взят и попал под власть кубанского областного правительства.

5 декабря 1918 года это новое правительство выпустило следующее заявление:

«Перед кубанскими казаками, черкесами и всем местным населением Кубанского края стоит задача обеспечить безопасность своей территории собственными силами. Отсутствие единства в русском имперском правительстве, продолжающаяся анархия в центральных областях России и безуспешные попытки правительства восстановить порядок заставляют население Кубани рассчитывать лишь на собственные силы и средства для поддержания порядка в крае. В будущем Россия должна стать Федеративной республикой свободных народов и территорий, и Кубань войдет в ее состав. Но в настоящий момент Кубанский край будет управляться административными органами, выбранными народом, и будет содержать собственную армию, служба в которой обязательна для всех жителей края».

Екатеринодар, когда-то тихий провинциальный город, теперь был заполнен беженцами из Центральной России. Беженцы эти были людьми богатыми и занимали высокое положение в обществе: дипломаты, промышленники, купцы, высшие военные штабные чины (их золотые пуговицы по-прежнему блестели, а сапоги были отлично начищены). Для них Екатеринодар представлял собой лишь перевалочный пункт на пути к Черному морю и через него — за границу. Пароходы союзников перевозили в Европу тех, кто мог заплатить за проезд. В Екатеринодаре открылись театры, кафешантаны и рестораны. В город приехали многие известные московские и петербургские художники, актеры и музыканты. Настроение было жизнерадостным: эти люди отказывались воспринимать реальность. Им хотелось забыть то, что с ними произошло; они верили, что как-нибудь все устроится и они вернутся к прежнему образу жизни.

Спустя годы я прочитала книгу моей матери «Пути изгнания» и узнала, что местные жители смотрели на этих приезжих, особенно на белых офицеров, с горьким чувством, потому что те проводили ночи в пьянстве и разгуле в то время, как другие воевали. Мама описала снобизм штабных офицеров, их высокомерное отношение к казакам. Она считала, что поражению Белого движения способствовало, в частности, и неуважение со стороны русских штабных генералов по отношению к независимым и гордым казачьим офицерам. Казаки справедливо задавались вопросом: «Почему мы ведем эту войну, кормим и содержим русскую Белую армию?» Но в 1918 году еще не было открытого разрыва с центральным командованием и надежда на победу над Красной армией еще не умерла.

Отца назначили заместителем министра здравоохранения в кубанском краевом правительстве. Мы переехали в большой кирпичный дом, где уже жила одна семья. Моя жизнь в корне изменилась. Раньше были только Аграфена и я. Теперь же я стала членом «семьи», моя няня — «прислугой», а в доме всем командовал мужчина, мой отец. Мама не работала и пыталась проводить со мной больше времени. И даже отец находил возможность уделить мне внимание!

Однажды он спросил: «Хочешь пообедать со мной в городе?» Он решил повести меня в ресторан, но сначала распорядился, чтобы мне обрили голову. Недавно приехав с фронта, где вши были самым обычным делом, он объявил длинные волосы «негигиеничными». И, к ужасу моей бедной няни, его распоряжение было исполнено. Отец сам отрезал мне волосы, сначала ножницами, а потом машинкой. Аграфена плакала, а я выдержала процедуру в полном молчании. Отец также велел изменить мою форму одежды — никаких накрахмаленных платьев, вместо них — шорты или панталоны и майки. От «маленькой принцессы» не осталось и следа, я превратилась в маленького худенького «мальчика».

Мы пошли в шикарный ресторан, только он и я. Подошедший к нашему столику официант спросил: «А что будет заказывать молодой господин?» Я смутилась, но мне было приятно, что меня приняли за мальчика. Я сидела с отцом в ресторане, как мужчина с мужчиной! Но вскоре отец полностью погрузился в свою новую работу, и я перестала быть объектом его внимания. Его послали во Францию закупать медикаменты. Мама хотела ехать с ним, но не успела вовремя получить необходимые документы и отправилась провожать его до одного из черноморских портов, оставив нас с Аграфеной одних — в полном покое.

Я скоро подружилась с соседскими детьми — мальчиком примерно моих лет (шести или семи), его сестрой, года на два старше, и их старшим братом, который обычно в наших играх не участвовал. Мы весело проводили дни в большом дворе, надежно защищенном высокой прочной стеной. Как во всех южных городах, во дворе росли прекрасные фруктовые деревья и высокие акации с душистыми белыми цветами. Весной все цвело и поспевали вишни и сливы, мы срывали и ели их прямо с веток. Когда же на землю падали цветы акации, весь двор покрывался душистым белым ковром.

Одной из излюбленных игр были «птицы». Мы строи-, ли гнезда, собирая опавшие цветы в большие кучи и устраивая в середине уютную постель. Старшая девочка была

нашей «мамой». Она «летала» по двору в поисках пищи для своих «птенцов», а мы сидели в гнезде и чирикали. Иногда она изображала «маму», а мы с Анатолием — «мужа и жену». Мы все жили вместе в одном большом гнезде. Правда, это было не так весело, потому что «мамаша» была властной и вовсю командовала нами. Я говорила Анатолию: «Если ты мой муж, то должен построить отдельное гнездо и мы не будем жить с твоей матерью. Если ты этого не сделаешь, ты мне больше не муж и я построю себе собственное гнездо».

Анатолию было нелегко спорить с сестрой (тем более что после игр он шел с ней домой!), но ему нравилось быть моим «мужем». Так что мы трое вели бесконечные «переговоры».

В нашем дворе стоял огромный сарай, с одной стороны там было сложено сено, с другой — привязана корова. Беспрерывно жуя, она с полным равнодушием смотрела, как мы кувыркаемся в сене.

Отец вернулся из Парижа и привез много подарков маме, а мне — куклу. Меня поразила красота куклы, но я оставила ее сидеть в углу комнаты. Почему-то я никогда особенно не любила играть в куклы. Мама пыталась учить меня читать, но особого интереса у меня это не вызывало. Буквы я выучила быстро, но истории, которые я придумывала сама, казались мне гораздо интереснее тех, что в книгах. Мама не настаивала. Во-первых, у нее было много общественных обязанностей, а во-вторых, она была беременна.

Я не особенно следила за жизнью своих родителей и чрезвычайно удивилась, когда родилась маленькая сестренка. Она была ребенком моих родителей, они были «семьей», а ко мне это не имело никакого отношения. Няню это событие не обрадовало, ибо теперь предполагалось, что она будет помогать маме заботиться о младенце в дополнение к уходу за домом, коровой и... мной!

К 1921 году военная фортуна отвернулась от белых и Екатеринодар опять перешел в руки красных. Отец уехал из города вместе с другими членами кубанского правительства и вернулся в свой кавалерийский полк. Они отступили в горы, намереваясь укрыться в соседней Грузии. Однако новое самопровозглашенное грузинское правительство, под жестким давлением советского правительства, отказало казакам в убежище и не разрешило войти на свою территорию. Белая армия гибла под непрерывными атаками красных. Пришла пора признать поражение. Кубанская кавалерия сдалась Красной армии. Всех офицеров арестовали. Некоторых расстреляли на месте.

Отца пощадили потому, что он был врачом. Его привезли обратно в Екатеринодар (теперь уже Краснодар) под конвоем и заставили работать в городской больнице. Ему разрешили навестить семью, но скоро переправили в Москву для работы по специальности в московской ортопедической больнице. Маме тоже грозил арест, но ее спасло то, что на руках у нее был маленький ребенок. Ее пощадили и даже пообещали помочь переехать в Москву и соединиться с отцом.

Жизнь в Краснодаре изменилась. Закрылись театры, рестораны и кафешантаны. Улицы погрузились во мрак, а люди предпочитали сидеть дома. Происходили бесконечные обыски домов и квартир, аресты. Однажды и в наш дом ворвалась группа грубых людей с винтовками за плечами. Почти не замечая нас, они набросились на мебель, тыкали штыками в матрасы и обивку стульев. Они выдвинули все ящики, разбрасывая по полу их содержимое. Соседи предупредили маму, что к нашему дому идут с обыском, и она успела спрятать несколько драгоценностей в канделябр в столовой. Мне было велено не смотреть на этот канделябр, чтобы не привлекать внимание.

Как странно! Когда говорят, что чего-то нельзя делать, безумно хочется сделать именно это. Невольно мои глаза все время обращались к канделябру, пока Аграфена не взяла меня на руки и не прижала мою голову к своей груди. К счастью, они не нашли драгоценностей, которые пригодились потом — их продали, а деньги пошли на еду и на сено для коровы. Правда, мама и Аграфена нередко вовсе не ели. Мама говорила: «У нас хотя бы есть корова, и у детей есть молоко».

Не хватало всего. Нам выдали карточки, и мы должны были выстаивать длиннющие очереди и покупать то, что оказывалось в магазине на тот момент. Однажды Аграфена попросила меня занять место в очереди, пока она будет заниматься другими делами, и дала мне карточки. Я стояла в очереди довольно долго и вдруг заметила, что в руке у меня больше нет карточек! Это было очень серьезно. В отчаянии я обшарила свою одежду и землю вокруг меня, но карточки пропали. Я разрыдалась. Все в очереди понимали, какое со мной стряслось несчастье.

Когда вернулась Аграфена, она сразу поняла, что делать. Идя вдоль очереди, она говорила: «Кто взял карточки у моего ребенка? Признавайтесь, именем Нашего Отца Господа Бога, Который видит все на земле и накажет грешника, взявшего карточки у маленького ребенка! Вы видели, кто взял карточки?»

И действительно, в конце концов кто-то указал на одного мужчину. Он смущенно вернул наши карточки и быстро скрылся. Аграфена очень сердилась на меня: «О чем ты только думала? Почему не следила за карточками?» Я так была рада возвращению карточек, что совсем не возражала и не защищалась.

Мама больше не была той красивой, хорошо одетой женщиной, к которой я привыкла; на ее бледном лице появились морщинки, она очень похудела. Однажды я смотрела, как она стояла перед зеркалом и пыталась расчесать и уложить свои чудесные светлые волосы. У нее ничего не получалось, и в конце концов она бросила это занятие и надела платок. И тут я почувствовала прилив любви к ней и беспокойства за нее — я начала понимать, что и она уязвима.

Иногда мама и Аграфена, уходя в город, чтобы что-нибудь продать и купить, оставляли меня приглядывать за младенцем. И хотя сестренка была хорошеньким и забавным существом, я ненавидела с ней оставаться и порой серьезно обдумывала, не выбросить ли ее в кусты или обратно туда, откуда она предположительно появилась, — на капустную грядку.

Отец и старший брат Анатолия уехали из города, но сам он, его сестра и я продолжали играть в «птиц» и кувыркаться в сене. Мы даже устроили гнездо на вишневом дереве. На фоне важных политических событий, таинственных появлений и исчезновений мужчин наших семейств и постоянных тревог матерей о том, как прокормить детей и что со всеми нами будет дальше, у нас было беззаботное счастливое детство.

Вскоре, однако, пришло известие от отца. Он просил маму приехать с семьей к нему в Москву. Мама и Аграфена приложили героические усилия, чтобы достать необходимые документы, продать имущество и таким образом выручить деньги на поездку и получить места в поезде. Поезда ходили не по расписанию, иногда и вовсе не ходили, а если вдруг отправлялись, то их брали штурмом. Тем не менее эти две женщины сумели все удачно устроить, и мы собрались в дорогу.

Анатолий очень расстроился и хотел получить гарантии, что останется навсегда моим «мужем». Хотя мы теперь расставались, он пообещал когда-нибудь меня отыскать. Я, вероятно, не отреагировала на это с достаточным энтузиазмом, потому что он так расстроился, что выпал из нашего гнезда на дереве и его увезли в больницу. Вернулся он оттуда с эффектным бинтом на лбу. Это произвело на меня такое впечатление, что я разрешила ему всегда быть моим мужем.

Поспешное обещание! Много лет спустя, выйдя замуж, я вспомнила Анатолия и, к немалому своему удивлению, ощутила легкое чувство вины. Но я никогда его больше не видела и ничего о нем не слышала.