По правилам корриды

Яковлева Елена

Запах легкой добычи притягивает и крупных, и мелких хищников. Если бы вдова известного художника Андриевского Юлия знала, какие интриги плетут вокруг нее красавец Филипп, ее нынешний муж, эксцентричная падчерица Вика, невзрачная домработница Мария, она бы пришла в ужас. Но и без того ее жизнь исполнена тягостных кошмаров и воспоминаний. В конце концов она оказывается в шаге от гибели. И помочь ей может только бывший мент Шатохин, которого она и в глаза не видела…

 

Часть I

А ЛЕШЕНЬКА-TO ПОМЕР…

 

Глава 1

Все было как тогда, и ощущения те же самые, только выше, намного выше. Я и не думала, что шестой этаж — это так высоко, почти под облаками. И воздух здесь другой, и ветер, будто в горах, да, в горах. Помню, я и тогда боролась со страхом при помощи этой нехитрой фантазии.

— Только не смотри вниз, — внушала я себе, — только не смотри.

Правда, не удержалась — посмотрела, но увидела только носы своих туфель, торчащие над пропастью. Слишком узкий карниз. Я прижалась спиной к холодной, несмотря на июльскую жару, каменной стене и нащупала правой рукой выступ, на который можно было опереться, перевела дух и, пошевелив затекшими ногами, сбросила туфли. Они полетели к земле, обгоняя друг дружку, и гулко шлепнулись на козырек подъезда.

Без туфель я почувствовала себя намного увереннее. Если бы еще знать, что делать дальше. Вернуться назад — распахнутое окно было совсем рядом? Ну уж нет! Остается одно: попробовать забраться на крышу. Конечно, это трудно и опасно, но не опаснее того, что ждет меня в квартире.

Я сделала шаг. Это громко сказано — шаг, на самом деле я всего лишь чуть-чуть переставила правую ногу, потом левую. У меня получилось. Постепенно прошла дрожь в коленях, и я поверила, что смогу пройти по узкому карнизу до угла, до торчащих из стены металлических скоб пожарной лестницы. Я медленно двигалась по карнизу, цепляясь руками за выпуклости лепнины и ломая ногти. Мне еще повезло, что наш дом — не гладкая бетонная коробка типовой постройки, а помпезная башня в стиле «сталинский ампир», с «излишествами» и высокими потолками. Последнее, правда, играет против меня, поскольку шестой этаж — это практически девятый по современным меркам.

До заветных железных скоб было уже рукой подать, и я перестала бояться высоты. Совсем как тогда. Я снова наслаждалась хмельным воздухом свободы и ярким светом солнечного дня после затхлого и темного шкафа, насквозь пропитанного запахом несвежего белья.

— Давай, девочка, давай, — подбадривала я себя, — здесь тебя никто не достанет, потому что все они трусы.

Внезапный шум, донесшийся откуда-то сбоку, совершенно меня обескуражил. На мгновение я потеряла равновесие, и еще немного — последовала бы вниз за своими туфлями, а это был всего лишь голубь, вспорхнувший с карниза.

— Ну ты… — прошептала я. К горлу подкатила дурнота, того и гляди вырвет. Я еще подумала, что может быть нелепее, чем сидеть на карнизе и блевать? И вдруг во мне проснулась дерзкая мысль: а может, стоит все из себя вытошнить разом, а потом забыть навсегда, и тогда я действительно освобожусь?

Приступ тошноты прошел так же быстро, как и возник, и я снова собралась с силами, чтобы продолжить намеченный путь до угла, а оттуда на крышу. Странно, но мне не приходило в голову, что по той же пожарной лестнице можно спуститься вниз, я твердо знала: мне нужно вверх.

— Ой, да она же убьется! — ворвался в мою спокойную сосредоточенность истеричный женский вопль, и я сделала то, что не должна была делать ни при каких условиях: я посмотрела вниз.

Там были люди, много людей, все с запрокинутыми к небу лицами, из-за чего они казались плоскими и несоразмерно широкими. Еще там была раскрашенная попугаем милицейская машина и какая-то громадина на колесах, перегородившая весь двор.

— Ой, она прыгает, прыгает! — снова завопила истеричка во дворе.

Теперь я ее разглядела: это была грузная тетка в желтых штанах и бесформенной размахайке на бретелях. Если я ничего не путаю, она часто околачивается в сквере с микроскопическим пудельком.

Зря она так разоряется, я не сумасшедшая и не собираюсь прыгать, к тому же мне нужно не вниз, а вверх.

На крикливую тетку кто-то зашикал, и она замолчала, а потом от толпы отделился человек с мегафоном, приставил его ко рту и браво гаркнул:

— Оставайтесь на месте и не двигайтесь, вам будет оказана помощь.

Значит, вся эта суматоха внизу из-за меня? Я даже растерялась, потому что совершенно не рассчитывала на подобное внимание. Ну что ж, может, так даже лучше. По крайней мере, теперь они меня выслушают.

— Не двигайтесь, пожалуйста, не двигайтесь, — повторил мегафон. — Сейчас вам помогут!

Уже поняла, не маленькая, и вообще, зачем так орать, я ведь не глухая. А кроме того, чем они могут мне помочь? Если только спуститься на землю? Но это вряд ли решит мои проблемы.

Теперь до меня дошло предназначение громадины на колесах, из которой стала медленно выдвигаться лестница. Одновременно внизу натянули большое серое полотнище, и я догадалась, что это на тот случай, если мне вздумается прыгнуть. Неужели до них еще не дошло, что свободный полет вверх тормашками не входит в мои планы? Зачем мне тогда разгуливать по карнизу, не проще было бы шагнуть с подоконника сразу?

Честно говоря, не хотела я такой суматохи, но в любом случае — это спасение, хотя суетящиеся внизу люди не представляют, от чего они меня спасают. Вовсе не от высоты, которой я боюсь гораздо меньше, чем…

И в этот момент я увидела кое-что еще. Темно-зеленый «Фольксваген», точь-в-точь похожий на машину Филиппа, медленно и торжественно вплывал во двор. Дверца распахнулась, сначала появилась нога в светлой брючине, а потом и сам Филипп. Этого не может быть, этого не может быть!

* * *

— Значит… Значит, прежде меня должны убить, а потом вы заведете дело?

Лично мне такая постановка вопроса казалась в высшей степени дикой, а вот следователя Конюхова она, похоже, нимало не смущала. Он стоял передо мной, засунув руки в карманы пестрого пиджака, и с неподдельным интересом рассматривал носы своих запыленных башмаков. Большой тучный мужчина, он один занимал большую часть кабинета.

— Так или нет? — допытывалась я.

Следователь Конюхов почесал левое ухо, отвечать прямо ему страсть как не хотелось:

— Ну-у… почти. Пока нет состава преступления, мы здесь бессильны.

— А… а состав преступления — эт-то мой труп? — Я стала заикаться, такое со мной случается от волнения.

— Не обязательно, — утешил меня следователь, — достаточно покушения, угроз…

— А то, о чем я вам рассказала, по-вашему, не угроза?

— Ну, в общем-то… — он все еще не сводил взгляда со своих ботинок. — Ваша история выглядит как-то… гм-гм… невнятно. Разговор, подслушанный во время обморока… А вы уверены, что вам не померещилось? Обморочные состояния, они, знаете ли…

— Это все, что вы можете мне сказать? — Мои измученные ночными сомнениями мозги отказывались воспринимать речи следователя Конюхова. Мне все еще казалось, что он чего-то не понял и мне стоит повторить свой рассказ, заострив внимание на деталях.

— К сожалению, — развел он руками, — к моему большому сожалению.

У меня мелькнула шальная мысль, что стоит только закричать, потребовать, может, даже стукнуть кулаком по столу, да, стукнуть изо всех сил, чтобы бумаги посыпались на пол, и тогда следователь Конюхов очнется от своего бюрократического сна и пошлет подальше должностные инструкции и директивы.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату просунулась взлохмаченная голова, объявившая зычным голосом:

— На Гончарной труп, семнадцать ножевых ранений…

Следователь Конюхов уставился на меня с укором во взоре, так, словно я должна была испытывать угрызения совести оттого, что до сих пор жива.

— Извините, я тороплюсь, — кинул он мне на ходу вместо прощания и уже у двери обернулся, посмотрел сквозь меня на своего напарника — парня лет двадцати пяти, в течение всего нашего разговора меланхолично попивавшего чай из надтреснутой чашки с изображением молодца в косоворотке и надписью: «Строен телом, а хорош ли делом?», и поторопил его: — И ты собирайся, тоже поедешь.

Все. Аудиенция окончена.

Парень поставил чашку на подоконник, вздохнул и бросил в мою сторону короткий смущенный взгляд, за который я уцепилась, как утопающий за соломинку.

— По-моему, он будет счастлив, когда найдут мой труп с семнадцатью ножевыми ранениями, — прошептала я, косясь на дверь, которая захлопнулась за бесчувственной спиной следователя Конюхова.

Парень натянул рыжую ветровку, покачал головой и бесхитростно возразил:

— Нет, он не будет счастлив, ведь это лишняя работа.

— Понятно, мой труп испортит вам статистику. — Я несла уже абсолютную чушь, лишь бы только не разреветься.

— Да он правда ничего не может сделать, — вступился за своего шефа парень.

— А кто может что-нибудь сделать? — тоскливо спросила я.

Он пожал плечами:

— По-моему, вы сами должны разобраться со своими проблемами. Поговорите с ними по душам, объяснитесь, ситуация как-никак деликатная… Найдите мудрого авторитетного человека, который может посоветовать…

— Кажется, я уже нашла такого, — усмехнулась я и повесила на плечо сумочку. — Не смею вас задерживать, вас ведь труп ждет, а ему требуется больше внимания, чем живому человеку. Впрочем, это ведь дело поправимое, не так ли? — Меня душил приступ истерического хохота.

— Им нужен мой труп? — бормотала я себе под нос, пересекая сумрачный вестибюль милицейского отделения. — Они его получат, очень скоро они его получат.

В дверях я столкнулась с каким-то типом, невысокого роста, с обширной плешью и маленькими прищуренными глазками.

— Пардон, — буркнул он и отступил в сторону.

— Ну да, ну конечно, — зачем-то сказала я и глупо ухмыльнулась.

На улице накрапывал противный мелкий дождь, я открыла зонтик, но порывом ветра его выгнуло в обратную сторону. Пару минут я боролась с ним, а потом плюнула, сунула зонт под мышку и побрела на противоположную сторону улицы, чтобы поймать машину. Оттуда приземистое двухэтажное здание милиции было как на ладони. Вот на ступеньки выскочил молодой напарник следователя Конюхова, замешкался, пожал руку плешивому типу, с которым минуту назад я столкнулась в дверях.

Дождь усилился, проезжающие мимо автомобили все, как один, заработали «дворниками». Серая «Волга» медленно, интеллигентно припарковалась в двух шагах от меня.

— Вам куда? — спросил парень-блондин.

— На Кутузовский…

Он молча распахнул дверцу.

Я умостилась на переднем сиденье, уставилась в мокрое лобовое стекло и заплакала в унисон дождю беззвучными невидимыми слезами.

«Как же так, как же так случилось, — думала я, — как же все полетело под откос, совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба. Но таким ли оно было ясным, это небо?»

* * *

Эпизод первый. Двенадцатое марта 1999 года, дача в Ключах. Промозглый день, метель, все засыпано снегом, дорогой мы завязли в сугробе и бросили машину на лесной опушке в полукилометре от дома. (Назавтра полупьяный местный абориген освободил ее из снежного плена при помощи трактора. Небескорыстно, разумеется.) В гостиной на первом этаже сырой, нежилой дух, спасение от которого — камин. Камином занимается Филипп, я же сижу на диване, подогнув ноги и подоткнув под себя полы шубы. Ты ехала сюда за романтикой, лениво размышляю я, коченея, что ж, ты ее получила.

Огонь разгорается, становится теплее. Расстегнув шубу, я завороженно слежу за работой пламени, нещадно пожирающего сухие дрова, потрескивающие сладко и чувственно, как косточки юной красавицы в крепких объятиях страстного и опытного любовника. Филипп устроился на полу, у моих ног, тоже смотрит на огонь, положив голову мне на колени. Я счастлива, я всегда счастлива рядом с ним.

Тепло от камина распространяется волнами. Я сняла шубу и положила ее на подлокотник, Филипп медленно скользит губами по моей шее, зарывшись лицом в мои распущенные волосы, и шепчет какие-то бессвязные ласковые слова, журчащие ручейком по гальке… Ощущение, к которому мне за полтора года, наверное, следовало привыкнуть, но всякий раз, как мы оказываемся вот так близко, я забываю обо всем и зажмуриваю глаза, словно опускаю плотные шторы, отгораживающие нас от прочего мира, каким бы там распрекрасным он ни был… Бог знает, по какой причине в тот вечер я их случайно открыла и увидела отражение в зеркале над камином. Оно, это отражение, честно и старательно повторяло все, что попадало в поле его зрения: картину на стене, ковер на полу, диван и нас с Филиппом на нем. И еще глаза Филиппа, удивительно пустые и холодные. Человек с такими глазами не мог говорить тех нежных слов, что слышали мои уши.

Я навсегда запомнила этот день — 12 марта, потому что в тот день у меня в сердце поселилась тревога. Можно даже сказать, моя жизнь разделилась на две неравных части: до 12 марта и после. Первая была спокойная и, как теперь модно выражаться, стабильная, а местами вполне счастливая, вторая же… Нет, в двух словах этого не объяснишь, даже с помощью эпитетов вроде «ужасная», «драматическая» или «трагическая», поэтому из двенадцатого марта я прямиком перенесусь в седьмое июля.

Эпизод второй. Седьмое июля 1999 года. Моя московская квартира. С утра у меня голова раскалывается, все валится из рук, из-за сущих пустяков я довожу до слез Машу (нашу домработницу), и такое случается со мной впервые. Неизвестно откуда возвращается моя падчерица Вика, она тоже не в духе, и мы с ней привычно ссоримся, привычно, к моему большому сожалению. В последнее время мы не находим с ней общего языка, а ведь еще совсем недавно у меня не было человека родней.

Собственно, мы с ней почти не разговаривали, и наши редкие диалоги сводились к банальной ругани, причем по Викиной инициативе. Я уже боялась рот в ее присутствии открыть, потому что самая невинная фраза в моем исполнении немедленно удостаивалась нелицеприятного комментария из Викиных уст. Например, я подхожу к окну и замечаю: «Отличная погода». И тут же слышу в ответ: «Не все ли равно бездельникам, какая погода, им же не сеять и не боронить…»

Конечно, я тут же срываюсь и пускаюсь в пространные воспоминания о том, что Вике было всего пять лет, а мне девятнадцать, когда она оказалась на моих руках, и это я вытирала ей нос, водила ее в школу, к репетиторам и в бассейн, делала с ней гимнастику для исправления осанки и еще много чего. Вика только презрительно фыркает и уходит в свою комнату, а я еще долго не могу успокоиться, расхаживаю из угла в угол, ломая руки и мучительно повторяя: «За что, за что? За что она меня так ненавидит?»

В общем, в тот раз события развивались по известному сценарию. Я мучилась мигренью, Вика заперлась у себя, Маша шмыгала носом на кухне. Ситуацию слегка разрядил появившийся вечером Филипп, который по моему лицу понял, в чем дело.

— Что на этот раз? — спросил он, развязывая галстук перед зеркалом.

— То же, что и всегда, — вздохнула я устало.

— Понятно, — скрежетнул он зубами, — наша принцесса опять наглеет. Может, с ней потолковать по душам и разъяснить ситуацию?

— Только не это, — испугалась я, потому что с Филиппом падчерица церемонится еще меньше, чем со мной. Однажды она так и сказала мне: «Ты предала отца, и я тебе этого не прощу». Тогда я попыталась ей втолковать, что имею право на свое маленькое женское счастье, но Вика меня и слушать не хотела. Что до Филиппа, то его она демонстративно не замечала и называла в его же присутствии приживалом и альфонсом. Филиппа это задевало, он пару раз рвался «научить соплячку уму-разуму», но я его останавливала.

— Что, плохо себя чувствуешь? — Филипп присел на кровать.

— Голова, опять голова, — пожаловалась я.

— Ну иди ко мне, моя девочка, я тебя пожалею, — Филипп обнял меня, я положила голову ему на плечо и замерла. Я хотела не так уж много — тепла и спокойствия, — но тревога, охватившая меня 12 марта на даче в Ключах, по-прежнему была со мной, тут, рядышком. Все это время я, не отдавая себе в том отчета, чего-то ждала, я знала, что-то случится.

Филипп отстранился и внимательно посмотрел на меня:

— Что-то ты мне не нравишься в последнее время, нервная какая-то, бледная, глаза больные…

— Я же сказала, у меня мигрень, — я откинулась на подушку.

— Тогда выпей что-нибудь… Подожди, я сейчас. — Он вышел из спальни и вернулся со стаканом воды в руках. Протянул мне таблетку. — Держи.

Я послушно проглотила таблетку и запила ее водой из стакана.

— А теперь попробуй уснуть. — Филипп заботливо укрыл меня пледом и задернул шторы на окнах: на улице было еще совсем светло.

Таблетка подействовала, я быстро заснула. Сначала было тихо, а потом я услышала голоса. Говорили обо мне, а я не могла понять, во сне это происходит или наяву…

 

Глава 2

Эта старушка в старомодной газовой косынке и с набухшими веточками вербы в руках перечеркнула всю его жизнь одной-единственной фразой и кротким взглядом выплаканных глаз.

— А Лешенька-то помер… — шепнула она ему почти заговорщицки и скрылась за оградой Иверского храма, будто приснилась.

Шатохин вздрогнул, ринулся было за ней, но вовремя опомнился. Что же ему, искать эту старуху в церкви во время службы? Может, она его с кем-нибудь перепутала, и вообще, мало ли на свете полоумных старух? Так он себя успокаивал, а на душе было скверно, скверно, скверно… Как с жестокой похмелюги.

— Шатохин, тебе нужно отдохнуть, а то доведут тебя твои духовные искания до желтого дома, — сказал его старый приятель, с которым они когда-то вместе начинали работать в одном отделе, выслушав сбивчивую шатохинскую исповедь. Приятель этот, правда, в отличие от Шатохина, здорово продвинулся по служебной лестнице и занимал высокую должность в Генеральной прокуратуре, что, впрочем, не мешало ему оставаться хорошим мужиком. Они по-прежнему время от времени встречались и, приняв на грудь граммов по двести, вели неторопливые разговоры «за жизнь».

— Да нет, — покачал головой Шатохин, — мне нужно на пенсию. — И в тот же день подал рапорт на увольнение.

Начальство, конечно, уговаривало повременить, учесть сложную криминогенную обстановку, а также проблему с кадрами, но в конце концов сдалось. С тех пор, вот уже два года, Шатохин пенсионер. Нет, он не забивает козла в ближайшем сквере и не окучивает картошку на дачном участке (да его и нет, участка-то). Как и прежде, он ходит на службу, только через день, — в охранное агентство — и, между прочим, зарабатывает побольше, чем прежде. Жена так прямо ошалела от свалившегося на нее изобилия и твердит с утра до вечера:

— Давно бы так, и жизнь спокойная, и деньги хорошие…

А Шатохину все равно, он ведь не легкого хлеба искал, просто он больше не мог, ну не мог и все. Если бы его не позвали в охранное агентство, он бы газетами торговал в электричках, на худой конец дома сидел бы, но об увольнении из органов жалеть не стал бы ни минуты. Тем более что великой карьеры он не сделал, поскольку никогда к ней не рвался. Ведь Шатохин по природе своей или, как теперь принято говорить, «по жизни», был человеком галерки. Не в том смысле, что его не пускали в партер, по правде сказать, он сам выбирал галерку, и вполне осознанно, в качестве уединенного местечка, где можно расслабиться, расстегнуть тугой воротничок рубашки, вытянуть ноги и откуда, когда надоест, легко можно удалиться, никому не мешая и не привлекая лишнего внимания к своей персоне.

При этом он никогда не считал себя ни счастливым, ни несчастным и вообще о таких вещах не задумывался. Зачем? Себе в убыток. Да и некогда было, по большому счету. А другой бы на его месте, возможно, переживал и комплексовал. Некрасивый и несуразный, успехом у женщин никогда не пользовался, на службе звезд не хватал, просто честно пахал, и все, до того дня, до того самого дня, когда в Иверском переулке ему встретилась странная старушка в газовой косынке.

И все же новая жизнь далась ему не так уж и легко, потому что после пятидесяти любые перемены чреваты, даже перемены к лучшему. И стала Шатохина тоска есть, ну просто поедом, и еще идеи какие-то странные в голове поселились. Дошел до того, что начал жалеть о дачном участке, от которого некогда отказался. Он тогда подумал: кто будет возделывать и облагораживать эти задрипанные сотки? А теперь вот они пришлись бы очень кстати, сляпал бы себе на них какую-нибудь сараюшку и имел вожделенное уединение. По крайней мере летом. Не потому, что плохо относился к своим домочадцам или был окончательно и бесповоротно одиноким волком, просто с некоторых пор обнаружил в себе острую необходимость хотя бы на время отстраниться от привычной рутины и взглянуть на свою жизнь со стороны.

Он по-прежнему приносил жене зарплату, всю до копейки, но домашними делами не интересовался. Жена разрывалась на два дома: свой и замужней дочери, семейная жизнь которой не ладилась, и почти всю шатохинскую зарплату отдавала ей, потому что молодым хронически не хватало, но Шатохину было все равно. Другой на его месте, может, на стенку бы полез от возмущения, что на его деньги вполне себе беззаботно жили два великовозрастных оболтуса, не отказывающие себе не то чтобы ни в чем, но уж по крайней мере в очень и очень многом. Шатохину же было наплевать.

Деньги ему если и требовались, то не сами по себе, а в виде завтраков, обедов и ужинов. На худой конец в виде бутылки пива и свежей газеты, а вот собственный гардероб волновал его очень и очень мало. Собственно говоря, ему и в лучшие-то времена в голову не приходило, что синие брюки нельзя носить с коричневым пиджаком.

Впрочем, несмотря на угрюмую и малоэстетичную внешность, и он был не чужд прекрасному, просто не выпячивал свои воззрения и убеждения без особой на то необходимости. А потому те, кому удавалось его разговорить, неизменно удивлялись его почти энциклопедическим знаниям. Что до жены, то ее удивляли не столько сами знания, сколько непонятное желание мужа зачем-то их иметь. Зачем, какой смысл, если даже похвастать ими не перед кем. И это при том, что она была женщиной неглупой и достаточно образованной, просто немного замордованной тем самым бытом, от которого Шатохин отстранялся все дальше и дальше. Он и в прежние времена ни одного гвоздя в квартире не вбил, а нынче вопрос о пресловутом гвозде даже не ставился. Можно считать, что хорошей зарплатой в охранном агентстве Шатохин выхлопотал себе пожизненную индульгенцию.

Как бы там ни было, а новая шатохинская жизнь шла себе и шла своим чередом, и, вероятнее всего, он бы к ней рано или поздно привык, не случись с ним еще одно странное происшествие. Он столкнулся с Ней в дверях УВД, с ней, девушкой с репродукции, она была точь-в-точь такая же, только очень печальная, отчего глаза ее казались еще больше. Шатохин так растерялся, что не сразу сообразил уступить ей дорогу, а стоял и смотрел, раззявив рот.

А она как-то потерянно проскользнула на ступеньки крыльца, выхватила из сумочки зонтик, попыталась его раскрыть, но это ей не удалось из-за резкого порыва ветра. Тогда она сунула зонтик под мышку и быстро пошла прочь, пересекла дорогу и стала ловить машину.

Буквально через минуту он увидел Степанова, тот куда-то несся на всех парах.

— А, Валерий Иваныч, в гости к нам? — поприветствовал он на ходу Шатохина.

Шатохин невольно отметил произошедшую в Степанове перемену: держится уверенно, почти развязно, а ведь когда-то робел. Впрочем, нынче Шатохин для этого молодца всего лишь пенсионер.

— Ну, и как оно на пенсии? — хмыкнул странно разговорчивый Степанов.

— Доживешь — узнаешь, — буркнул Шатохин и поинтересовался: — Куда летишь-то?

— Как куда? Труп у нас, Валерий Иваныч, семнадцать ножевых ранений, — радостно сообщил Степанов.

— Бог в помощь, — пожелал Шатохин, хотел было идти дальше, но вдруг замешкался, поймал за рукав ускользающего Степанова и спросил: — Там, на той стороне улицы дама машину ловит, она, случайно, не от вас вышла?

— Какая? — Степанов стрельнул глазами в ту сторону, куда указывал Шатохин. Как назло, там уже никого не было.

— Ну… такая высокая, серые глаза, волосы светлые… — Шатохин сбивчиво описал девушку с репродукции.

— А, эта, — махнул рукой Степанов, — точно, заходила к нам такая, недавно ушла. Со странностями дамочка, доложу я вам. Мне кажется, у нее с головой большие проблемы.

— И чего она хотела?

— Заявила, что на нее готовится покушение. Послушать ее, так все прямо спят и видят, как ее со свету сжить. Вот так, ни много ни мало, только глаза у нее такие, будто она только что вмазалась, заторможенная, речь замедленная. Встречал таких клиенток, по ним психушка плачет. Конюхов ее, конечно, завернул, зачем ему лишний геморрой?

Да, парень с тех пор, как Шатохин написал рапорт об увольнении, здорово подковался, что и говорить.

— Значит, не приняли у нее заявление?

— Не-а, — беззаботно отозвался Степанов.

— А имя, фамилию не запомнил?

— Какая фамилия? — искренне изумился Степанов. — Заявления-то нет!

— Молодец, Степанов, далеко пойдешь, — усмехнулся Шатохин.

— Ну ладно, мне пора, — махнул рукой Степанов и заспешил к пыхтящему на стоянке милицейскому «уазику».

А Шатохин еще немного постоял в вестибюле в каком-то странном оцепенении и побрел восвояси, напрочь позабыв, зачем он, собственно, и приходил, а приходил он в отдел кадров, кое-что уточнить. Свернул в ближайший сквер и присел на скамейку. На душе было тоскливо и бесприютно, совсем как после встречи со старухой в Иверском переулке. Конечно, эти два события ничего не связывало, кроме одного ощущения — ощущения вины, от которого он очень хотел бы избавиться. Избавиться поскорее. При условии, что это возможно.

Тот затрепанный «Огонек» попал к нему в руки совершенно случайно. Кажется, у кого-то на столе валялся. У Шатохина была свободная минутка, и он лениво полистал журнал, пробежал глазами заголовки, что-то такое даже почитал, а потом наткнулся на репродукцию с картины. Собственно, их там было четыре или пять, включая те, что на обложке, но внимание Шатохина привлекла только одна: девушка с фруктами. Ну да, девушка с фруктами, внизу стояла подпись: «Художник Ю. Андриевский. «Девушка с фруктами» из цикла «Гиперборейцы».

Шатохин никогда не пользовался у женщин головокружительным успехом да и не очень-то к нему стремился, если на то пошло. Что до сексапильных блондинок, то они казались ему пластмассовыми куклами, выставленными в витрине универмага, а посему скандинавская красавица с журнальной репродукции не должна была задеть его за живое. Не должна была, однако ж задела. Может, спокойным, не замутненным тенью печали взглядом серых глаз, может, еще чем, только Шатохин втихаря вырвал страницу из журнала. Сначала он держал ее на своем рабочем столе, под стеклом, но, замучившись отвечать на незамысловатые шуточки и объяснять, кто такие гипербореи, забрал домой. Прилепил скотчем на стене в своей комнате.

А однажды, вернувшись из отпуска, не нашел репродукцию на привычном месте и разорался на жену, прямо как с цепи сорвался. Та сбегала в прихожую, стукнула дверцей антресоли и демонстративно шваркнула перед ним страницу из «Огонька»:

— Вот она, твоя гиперборейка!

Оказалось, что в его отсутствие жена и дочь переклеили в квартире обои (а вот этого он, между прочим, не заметил!) и просто-напросто убрали шатохинскую картинку подальше, чтобы не запачкать. А ведь могли бы и выбросить, но не выбросили же!

Посрамленный Шатохин пробормотал невнятные извинения и упрятал «Девушку с фруктами» с глаз долой, но не из сердца вон. Мало того, он даже сподобился сходить на выставку художника Андриевского, чтобы лицезреть своего идола в подлиннике, хотя не так уж много понимал в живописи, точнее сказать, не понимал вовсе. Послонялся по выставочному залу, постоял у заветного портрета в задумчивости. Все бы ничего, да уж больно ему мешали мнения знатоков, которые перебрасывались за его спиной небрежными фразочками типа:

— Андриевскому изменил вкус. Это же настоящий лубок!

Или того хуже:

— Веселенькая мазня, ничего не скажешь… Да и тема спекулятивная. Гиперборейцы! Да если на то пошло, то правильно, по Геродоту, гипербореи!

А третьи цинично хмыкали:

— Искусство это или халтурка, денежки он с этого имеет такие, что нам и не снились.

Так или иначе, впечатление от картины было безнадежно испорчено, словно девушка с картины тоже знала, что ее первейшая обязанность обеспечить художнику солидный гонорар. А вовсе не дарить мечты одному пожилому сыщику, впавшему на старости лет в сентиментальность. Смешно сказать, но Шатохин почувствовал себя безнадежно обманутым, прекрасно осознавая, что этой девушки, вполне возможно, в действительности и не существует. Она всего лишь плод воображения художника Андриевского, которого кое-кто считает всего лишь модным и удачливым халтурщиком.

Шатохин почти совсем позабыл девушку с фруктами, и известие о смерти автора этой картины, которое он случайно прочел в одной из газет, его не опечалило. Ничего удивительного, поскольку художник Андриевский его не интересовал, просто он имел некоторое отношение к наваждению, которое несколько лет преследовало Шатохина, не причиняя ему, впрочем, особенного вреда и беспокойства. Вот и все.

Все да не все. Потому что теперь Шатохин знал, что девушка с картины существует. Он видел ее сегодня. В яви и плоти, только без фруктов. И еще ее взгляд стал другим — бесконечное, почти космическое спокойствие сменилось тревогой и… и затравленностью. Да, именно так Шатохин назвал бы то, что он успел разглядеть в ее глубоких серых глазах.

Степанов сказал, что она показалась ему ненормальной, говорила странные вещи о каком-то покушении, путалась и сбивалась, и Конюхов ее попросту отшил, даже не узнав ее имени. Идиот! Разве можно было ее так отпускать! Шатохин даже кулаки сжал в запале раздражения. Как теперь ее найдешь? А в том, что искать ее необходимо, у Шатохина не было ни малейшего сомнения. С чем было негусто, так это с возможностями, как-никак он теперь не сыщик, а скромный сотрудник охранного агентства.

Да и много ли он знал о ней? Чуть-чуть больше, чем ничего. «Девушка с фруктами» работы художника Андриевского, вот и все. От этого и нужно плясать. Завтра, завтра он этим займется, с утра, возьмет отгул на работе и… А если будет поздно? Нет, нельзя это откладывать, нельзя. Шатохин со вздохом достал из кармана мобильный телефон, которым он располагал в качестве служащего охранного агентства, позвонил на службу, сообщил, что задержится на часок-другой, и пошел ловить такси. Он знал, куда нужно отправиться в первую очередь, в тот самый выставочный зал, где он когда-то рассматривал картины художника Андриевского.

* * *

Выставочный зал был закрыт. «По техническим причинам» — извещала общественность бумажка, прилепленная на входной двери.

— Что такое не везет и как с ним бороться! — крякнул с досады Шатохин, приник к стеклу и, сощурившись, заглянул в сумрачное фойе, по которому без устали сновали технички с ведрами и швабрами. Уборка у них там генеральная, что ли? Но в таких случаях, если Шатохину не изменяет память, раньше вывешивали объявление «Санитарный день».

Шатохин толкнул от себя стеклянную дверь и сразу же напоролся на суровую отповедь со стороны желчной старушенции с пегим кукишем на затылке, этакой заслуженной стервы Российской Федерации:

— А вы что, читать не умеете, гражданин? Там же по-русски написано: закрыто!

И голосок такой вкрадчиво-дребезжащий, напоминающий лязганье заржавленной щеколды.

— У меня один-единственный вопрос… — не сдавался Шатохин.

— Какие еще вопросы? — заткнула ему рот «ржавая щеколда». — Не видите, у нас авария, трубу прорвало? А ему какие-то вопросы…

Можно подумать, это он, Шатохин, виноват в том, что трубы у них гнилые!

Шатохин вздохнул и полез в карман пиджака. Демонстрировать удостоверение в развернутом виде он не стал, показал красный уголок. Если бы въедливая служительница прекрасного оказалась более бдительной, он бы погорел, потому что «корки» были из охранного агентства и никого ни к чему не обязывали. Особенно таких грымз.

— В чем дело, товарищ? — Линзы толстых очков преданно блеснули. В «щеколде» проснулось чувство гражданского долга. — Что вас интересует?

— Мне бы кого-нибудь из начальства, — задумчиво отозвался Шатохин, изучая развешанные по стенам анонсы предстоящих выставок.

— Сейчас никого нет, начальство в префектуре вопросы решает. Видите, какой у нас потоп! Ночью подсобку затопило, несколько картин испорчено, такие неприятности… А что вам нужно? Может, я что-нибудь знаю? — Бабку мучило любопытство. Последнее обстоятельство было на руку Шатохину, потому что в противном случае он бы получил стандартный ответ: «Все вопросы к начальству».

— Хотел узнать насчет одного художника, когда-то здесь была его выставка… Андриевского…

— Точно, он у нас выставлялся, и не один раз. Публике его работы нравятся, а у искусствоведов отношение к нему очень неоднозначное, — забубнила старая служительница. — Только… Сам Андриевский скоропостижно умер два года назад, вы в курсе? — Она поправила старомодные очки. — Так что с этими выставками? — Уж не известий ли о злоупотреблениях она ждала?

— Да с выставками ничего особенного. Просто там был один портрет, я хотел бы узнать, с кого он писался.

— Портрет? Какой портрет? — Похоже, бабуся была разочарована.

— Ну… Был у него такой цикл, помните, «Гиперборейцы» назывался? Так вот, «Девушка с фруктами»…

— А, эта… Он писал ее со своей последней жены, молодой девчонки. А вот первая жена у него это да — актриса Татьяна Измайлова, тоже умерла, уже давно, такая красавица была, не чета этой соплячке. С нее он тоже портрет писал, так возле него очереди выстраивались, чтобы полюбоваться.

— Значит, девушка с фруктами — это его жена? — воскликнул Шатохин. — Это точно?

— Подумаешь, тайна, — дернула костлявыми плечами служительница, — да пол-Москвы тогда об этом судачило. Андриевский был уже очень известным художником, очень состоятельным, а женился на девчонке с улицы, чуть ли даже не на несовершеннолетней, у них еще скандал страшный разразился. У Измайловой ведь был сын от первого брака, так он стал требовать наследство материно. Что вы, это была история!

«Повезло же мне, — поздравил себя Шатохин, — она к тому же еще и сплетница. Как говорится, этим надо воспользоваться».

— Был вроде даже суд, — не иссякал источник информации, — но сын Измайловой ничего не отсудил, все осталось у Андриевского, а теперь, вероятно, у его вдовы, ну, той, что на портрете. Уж кто теперь не бедствует, так это она, — с завистью заключила бабуся. — Это вам не на пенсию жить, попробовала бы она покрутиться на четыреста в месяц, я бы на нее посмотрела…

Поскольку добровольная осведомительница все больше и больше отклонялась от темы, Шатохин прервал ее откровения:

— А где она живет, не знаете?

— Кто? — Старая служительница выставочного зала так углубилась в собственные проблемы, что, похоже, напрочь запамятовала, с чего, собственно, начался разговор.

— Ну, вдова Андриевского!

— Почем я знаю? Я за ней не слежу. Кажется, у Андриевского была шикарная квартира где-то на Кутузовском, но это опять же по слухам.

— Ну что ж, большое вам спасибо, вы нам очень помогли, — старательно выговорил Шатохин и попятился к двери. Задел ногой ведро, самым нелепым образом опрокинул его и чуть не поскользнулся в грязной луже, мгновенно образовавшейся на полу.

— Да чтоб тебе, ведь только собрала воду! — возмутилась одна из уборщиц.

Шатохин смутился и поспешил ретироваться, оставив старую служительницу в недоумении, а уборщицу в ярости. Завернул за угол и перевел дух.

— Ну ты и слон, Шатохин, — пробормотал он себе под нос и поймал изумленный взгляд проходящей мимо женщины с хозяйственной сумкой, которая заметно ускорила шаг и пару раз встревоженно оглянулась.

«Похоже, я произвел на нее впечатление», — усмехнулся про себя Шатохин, усаживаясь в старенькую бежевую «шестерку».

Остальное было делом техники, и к завтрашнему утру он уже имел на руках домашний адрес Андриевской Юлии Станиславовны, 1968 года рождения. Вот тут-то он и засомневался: а на каком, собственно, основании он собирался лезть в ее жизнь? Только потому, что однажды ему попался ее портрет в потрепанном «Огоньке»? Или потому, что вчера он случайно столкнулся с ней в дверях УВД и увидел в ее глазах то ли страх, то ли боль? Да мало ли чего случается на свете, так разве ж его, Шатохина, на всех хватит?

 

Глава 3

Саму себя она величала Машкой и только Машкой, уменьшительно-ласкательно, а заодно и презрительно-уничижительно. Взглянет на себя утречком в зеркало в ванной, плеснет в лицо холодной водой и скажет:

— Ну что, Машка, как дела, готова к труду и обороне?

Бледное уродливое отражение в ответ только подслеповато сощурится и захлопает мокрыми ресницами.

Правда, в последнее время Машка стала вести себя совсем по-другому, она плюет на свою неказистость и невыразительность, даже на некрасивый шрам, оставшийся после операции, сделанной хирургом, которого покойница-мать в сердцах обозвала сапожником. Хотя если плясать от печки, то вина хирурга не самая страшная и вообще вторичная, а главная и первичная лежит как раз на ней, на матери, нагулявшей ее, Машку, с каким-то подзаборным алкашом, как считала Машка долгое время.

Так что, это еще Машкино счастье, что она явилась на неласковый к ней конкретно свет с заячьей губой и едва заметным заиканием, усиливающимся в минуты волнения (последний дефект она, кстати, научилась использовать во благо себе, когда не знала, что ответить), а могла бы родиться полной дебилкой, например, а то и без руки или ноги. Говорят, и такое бывает.

Когда-то давно Машка закатывала скандалы, орала, что не просила себя рожать, и лучше бы мать вообще сделала аборт. И злая мать соглашалась — да, лучше бы ей от Машки своевременно избавиться, тогда никто бы ее не пилил с утра до вечера, она бы пришла с работы, попила чаю с печеньем, поглядела бы телик и на боковую, не жизнь была бы, а малина. Так они ругались до самой материной смерти. Уже когда мать не могла ни говорить, ни двигаться, Машка мыла ее, перестилала ей постель, а сама по-прежнему костерила на чем свет стоит: мол, где ее глаза были, разве не видела, от кого забеременела?! А мать только поджимала бескровные губы и пыталась оттолкнуть Машкины руки.

В то время Машка уже работала у Андриевского вместо матери, и он ее безропотно отпускал при малейшем намеке:

— Конечно, конечно, Маша, идите, о чем речь, разве я не понимаю…

А Машка думала, что ни хрена он не понимает, несмотря на то что его жена только за полгода перед тем умерла от той же самой болезни, от которой теперь медленно и утомительно угасала Машкина мать. Потому что болезни-то у них были одинаковые, а все остальное разное.

Говорят, смерть всех уравнивает, но актриса Татьяна Измайлова не чета Машкиной матери, потомственной домработнице и приживалке. Для первой тяжелая болезнь и мучительная смерть были нелепой и трагической ошибкой судьбы, для второй — вполне логичным завершением неудавшейся жизни. По крайней мере, Машка так считала. И страдали они по-разному. Татьяна Измайлова с максимальным комфортом, под сочувствующими взглядами родни, неусыпным наблюдением врачей, с дефицитными, привезенными из-за границы лекарствами, а Машкина мать большею частью в одиночестве или под недовольное Машкино брюзжание.

Одно их связало навек — в конце концов они обе умерли, Татьяна Измайлова осенью, в холодном и слякотном ноябре, а Машкина мать в конце мая, когда цвела сирень и вовсю светило солнышко. Андриевский исхитрился похоронить жену на Ваганьковском кладбище, а Машке пришлось везти мать на родину, в глухую Костромскую деревню, такова была воля покойной. Впрочем, поначалу Машка собиралась пренебречь этой самой волей, но потом здраво рассудила, что так даже лучше. По крайней мере, никто ее не упрекнет в том, что она не навещает могилу матери. Всегда можно сказать: я бы и рада, да ехать далеко.

В общем, мать теперь в костромской глуши под кривой березой, Татьяна Измайлова на Ваганьковском неподалеку от Есенина, да и сам Андриевский уже два года с ней по соседству, а Машка по-прежнему скромная труженица тряпки и веника, она по-прежнему моет, чистит и скребет. Но это на первый взгляд, потому что за последнее время в Машкиной жизни произошло много изменений, о которых никто, никто не догадывается.

У Машки теперь есть красивые дорогие платья, туфли, о каких она раньше и не мечтала (жалко, надевать всю эту роскошь некуда, а ей так хочется, так хочется)… В такие моменты перед Машкиными глазами встает картинка: еще живой Андриевский собирается на какой-нибудь прием. Например, в испанское посольство. С женой, разумеется. Кто другой, а Татьяна Измайлова умела принарядиться и пустить пыль в глаза хоть испанскому послу, хоть и вовсе французскому. Что до второй жены Андриевского, Юльки, той, похоже, все было до фени. Непонятно, что Андриевский в ней нашел? Кажется, она ему только и нужна была для того, чтобы портреты с нее писать. Он ее называл идеальной моделью и то и дело обряжал в какие-то несусветные туалеты из разных эпох.

Машка хорошо помнит, как Андриевский привел ее, эту сопливую провинциальную девчонку, ровно через десять месяцев после смерти сожранной раком жены, а ведь был такой безутешный!

— Познакомься, Юленька, это Маша, наш добрый ангел, — сказал он, открыв дверь на кухню.

Юлька испуганно пролепетала: «Очень приятно» — и стала потерянно озираться.

«Ну и дела, — подумала тогда Машка. — Где он подобрал эту соплячку, она хоть совершеннолетняя?»

Потом выяснилось, что ей девятнадцать, хотя выглядела она на семнадцать от силы, что учится она в пединституте, почти что сирота. Вообще-то мать у нее имелась, но такая… Машка видела ее на свадьбе и сразу все про нее поняла: прожженная бабенка, занятая только собой, когда-то была очень даже недурна, быстро истрепалась, но все не могла с этим смириться. Как старая цирковая кобыла, привыкшая носить на голове султан из крашеных перьев и беспрерывно раскланиваться, не понимает, что ее везут на живодерню, так и новоявленная теща Андриевского, эта вышедшая в тираж провинциальная красотка, все еще пыталась кого-то обольстить. Даже Андриевскому заманчивые предложения делала, Машка сама слышала, и он тысячу раз пожалел, что пустил ее на порог. В конце концов он от нее избавился проверенным способом — дал денег и взял с нее обещание, что она к ним больше не сунется. До сей поры эта стерва держала слово. Да жива ли она, кстати сказать? Может, уже убралась, тем более что дочка ею совсем не интересовалась.

…Г-грюк! Это Вика. Вернулась невесть откуда, никто не знает, где она шляется целыми днями. Ну точно она, потому что только она может так оглушительно хлопать дверью. Это даже не залп, а целая канонада. Явилась не запылилась. Будет теперь расхаживать по квартире в одном белье, курить и стряхивать пепел на ковры. Конечно, ей же не убираться. Да ладно, все равно это маленькое дерьмо с громкой папиной фамилией и смазливой физиономией от мамы-примадонны кончит плохо, очень плохо.

А вот и она. Опять покрасилась, и когда успела, ведь вчера еще блондинкой была, а сегодня какая-то лиловая. Куда, спрашивается, в этих школах-лицеях смотрят? А все Юлька! Распустила соплячку, а еще прежде ее папочка, покойник, избаловал. Вот вам и результаты, не девица, а оторви и выбрось. Ишь, уставилась своими зелеными гляделками, думает, очень страшно.

— Ну что?

Это у нее манера такая, ни здрасьте вам, ни до свиданья, а это небрежно-снисходительное: «Ну что?» А ты ей, значит, докладывай. Она и с Юлькой в последнее время так же разговаривала, а ведь та ее вырастила и любила как родную, тут уж не поспоришь. Впрочем, Машке это, конечно, по фигу, они все для нее вроде тех пауков в банке, у них своя выгода, а у Машки своя. И Машка свою выгоду не упустит.

— Ну так что? — Эта самоуверенная нахалка продолжала буравить Машку придирчивым взглядом. Подумаешь, какая хозяйка выискалась.

— Измайлов звонил… — доложилась Машка, поправляя фартук.

— А этому-то чего? — недовольно фыркнула Вика, открыла холодильник и достала оттуда пакет томатного сока, наполнила им стакан, как всегда неряшливо, залив чуть не полстола. Конечно, ей же не убирать!

— Так… Интересовался, — безразлично пожала плечами Машка.

— Уже пронюхал… Стервятник… — презрительно скривилась Вика. — Прикидывает, с какого боку подкатиться.

— Ну, я не знаю, дело, конечно, не мое, но он тебе все-таки брат, — прикинулась дурочкой Машка, хотя была прекрасно осведомлена, что отношения у отпрысков Татьяны Измайловой далеко не родственные. И испортились они сразу после смерти маменьки-актрисы. Впрочем, что до Вики, то у нее они просто так и не зародились. Ей ведь было всего четыре года, когда двадцатилетнего Игоря, сына Татьяны Измайловой, овдовевший Андриевский отвадил от дома. Из-за чего? Да из-за денег, конечно.

Молодой Измайлов уж очень прытко претендовал на матушкино наследство, на что Андриевский неизменно отвечал, что таковое отсутствует. Раздосадованный Игорь даже в суд подавал и шумиху в прессе поднять пытался, но ничего у него так и не вышло. Кстати, второй раз он подъезжал уже после смерти Андриевского к его молодой вдове, но и та, какая ни была дурочка, быстро его отшила, заявив твердое и решительное «нет». Впрочем, тогда ведь, кажется, на ее горизонте уже замаячил красавчик угодничек Филипп, а у того свои виды на наследство Андриевских-Измайловых имелись. Как говорится, кто бы сомневался. Кусок-то, поди, лакомый! Со временем, правда, Измайлов перестал надоедать вдовушке, и все подумали, что он успокоился, но Машка, Машка-то знала, что это не так, совсем не так!

— И чего же конкретно нужно было этому… братцу? — Вика медленно цедила сок из стакана. — Небось говорил, что хочет позаботиться обо мне, я ведь такая несовершеннолетняя и беззащитная?

— Говорил, что хочет увидеться.

— Хотеть не вредно, — Вика разразилась противным трескучим смехом. Тоже мне, лицеистка, посмотреть-то на нее со стороны, привокзальная шлюха, а не дочка известного художника и некогда знаменитой актрисы.

— Еще звонил этот… Доктор…

— Баев? — Вика отодвинула стакан и утерла рот тыльной стороной ладони. — Тоже справлялся о нашей заблудшей душе, надо полагать? Надо же, как быстро слухи распространяются!

Нашла чему удивляться!

— И чего сказал?

— Сказал, что хочет с кем-нибудь из вас поговорить. Перезвонит, наверное. — Чтобы имитировать бурную трудовую деятельность, Машка принялась драить стекло в кухонной двери.

— Понятно, понятно, — задумчиво пробормотала Вика и начала усердно тереть указательным пальцем переносицу.

Хорошо изучившая соплячку, Машка сразу догадалась: что-то замышляет.

— А наш молодой козлик еще не появлялся? — наконец выдала она на-гора.

Машка отрицательно покачала головой.

Молодым козликом Вика величала Филиппа, нового Юлькиного мужа. Филипп появился в доме через год после смерти Андриевского, и определенно сказать о нем можно было только, что он на семь лет моложе Юльки и хорош собою, остальное — сплошной туман, а может, и похуже. Машка, во всяком случае, была уверена, что он удачливый охотник за чужими денежками. В частности, за Юлькиными, а еще точнее, за денежками, оставленными Юльке Андриевским, а он оставил ей немало, это уж точно. Хотя Машка завещания не читала, в этом вопросе она была подкована. Не за воздух же в конце концов Измайлов уже столько лет судится, а уж он дока в таких делах.

— Может, он в больницу поехал? — высказала предположение Машка, имея в виду «молодого козлика».

— Щас… — скривилась Вика. — Очень она ему нужна, тоже мне, нашла любящего муженька…

— Ну не знаю, — закрыла тему Машка, у которой возникло подозрение, что Вика неспроста так долго торчит на кухне и поддерживает этот вроде бы ничего не значащий разговор.

Так оно и оказалось, потому что после непродолжительной паузы Вика задала новый вопрос:

— А что вообще говорят?

— Насчет чего? — упорно не понимала Машка.

— Насчет вчерашнего! — зыркнула злыми глазами Вика.

— По… понятия не имею, — Машка отступила назад и придирчиво осмотрела результаты своего показного усердия: стекло блестело. — Мне болтать некогда. Во дворе, конечно, языками треплют, что им еще делать…

— Да? — недоверчиво переспросила Вика. Все-таки странная она сегодня какая-то, что, конечно же, вполне объяснимо. — А вчера… Как все было?

Ага, вот к чему она подбиралась, так бы сразу и сказала.

— Да что было… — вздохнула Машка. — М…много чего. Я, правда, не с самого начала видела, уже когда лестницу выдвинули. М…можно сказать, к шапочному разбору поспела. Зрителей было больше, чем в театре. Лучше Филиппа расспроси, он раньше подъехал. По крайней мере, когда я пришла, он уже был…

— А что она говорила? Ну… она как-нибудь объясняла, почему на крышу полезла?

— Лично я ничего не слышала, ничего, — отрезала Машка. — Потом ей быстро укол сделали, и она успокоилась.

— Да уж, успокоилась… — многозначительно произнесла Вика, выдержала паузу и добавила: — А ты не находишь, что она уже давно была какая-то странная?

Рука с тряпкой на мгновение замерла. Машка прекрасно понимала, куда клонит Вика, но облегчать ей задачу не собиралась:

— Ой, а я почем знаю… Я в таких тонкостях не разбираюсь… За… за хозяевами следить. Да оно мне на что, голову всяким-разным забивать… Мое дело — тряпка да веник, а уж вы сами тут…

— Ну да, разумеется, твоя хата с краю, — с презрением выдавила из себя Вика.

— Вот именно, — с готовностью подхватила Машка, довольная тем, как ловко она отшила въедливую соплячку.

 

Глава 4

Она сказала: «И это все?», выскользнула из-под простыни и буквально впрыгнула в черные трикотажные брючки. Баев понял, что он влип по самые уши. С этой маленькой дрянью он еще намучается. Из молодых, да ранних штучка.

— Пос-слушай… м-м-м, Вика, — предпринял он попытку как-то объясниться. — Ты уже большая, разумная девушка и, конечно же, понимаешь…

— He-а, я не понимаю, — капризно вытянула она губки трубочкой. — Как я могу понять, я же несовершеннолетняя!

Это было еще при жизни Андриевского, и Баев тогда каждую ночь просыпался в холодном поту: вдруг она все выложит отцу? Стал позорно избегать Андриевского, как будто это что-то могло изменить, а на звонки секретарша заученно отвечала:

— Анатолий Петрович только что вышел, когда будет, не сказал…

Или:

— Анатолий Петрович на обходе, перезвоните попозже…

Иногда, впрочем, он выходил-таки из подполья, понимая, что подобная хроническая занятость кого угодно заставит задуматься, и, превозмогая страх, звонил сам. Спрашивал, как дела, как самочувствие. Андриевский отвечал, что все нормально, конкретных жалоб у него не было. Тогда Баев дежурно напоминал ему, мол, хорошо бы сделать кардиограмму и вообще мало-мальски обследоваться.

— Выберусь как-нибудь, — обещал Андриевский и переключался на работу. Рассказывал, что на носу выставка, что дел невпроворот, а Баев интересовался житьем-бытьем Юлии, а заодно и Вики, о которой он знал много больше, чем Андриевский, хотя предпочел бы не знать ничего. Потом они обменивались взаимными пожеланиями о скорейшей встрече и прощались. Баев клал трубку с тяжелым вздохом и замирал, уткнувшись лицом в ладони. «Сколько это может продолжаться, — думал он, — и чем кончится?»

Кончилось тем, что умер Андриевский, от сердечного приступа, прямо за рулем, и его машина, уже неуправляемая, долго катилась по проспекту, преследуемая милицией, пока не уткнулась капотом в мачту освещения. Так что гнева Андриевского Баев мог теперь не опасаться, но сама проблема этим обстоятельством не разрешилась. Вика-то существовала, с ней ничего не случилось, и она по-прежнему являлась к нему когда вздумается. Порочная девчонка, ну что из такой получится? Впрочем, сие не его забота и, кажется, уже ничья. Юлия, добрейшая незлобивая Юлия, еще пыталась привести падчерицу к какому-то знаменателю, но ей и раньше это не удавалось, что уж говорить о нынешних раскладах?

Сегодня у Баева было особенно скверное настроение, потому что до него дошла гнусная сплетня о Юлии. Да, гнусная сплетня, по-другому он и думать не хотел. Не могло с ней такого случиться, просто не могло. Он сразу позвонил к ним на Кутузовский. Трубку взяла эта безобразная гарпия Машка — редкий случай, когда внутреннее содержание полностью соответствует форме, — притворилась, что не узнала его по голосу, а на просьбу позвать к телефону Юлию стала нести какую-то околесицу. С большим трудом он от нее добился, что Юлия заболела и уже два дня как в больнице, а в какой — она не в курсе. Кроме Машки, дома никого не оказалось, если, конечно, она не соврала, что, по мнению Баева, было вполне в ее репертуаре. Тогда он попросил, чтобы кто-нибудь из домашних с ним связался, и оборвал разговор, даже не попрощавшись, а потом с хрустом сломал карандаш, который сжимал в руках, пока выпытывал у Машки, что же случилось.

— Допрыгался, старый козел… — простонал он и прикрыл глаза ладонями в тщетной надежде спрятаться от всего белого света.

В дверь заглянула медсестра, пышнотелая Любаша, повела своими серыми, чуть навыкате очами:

— Анатолий Петрович, к вам пациент.

— Пусть подождет, — глухо отозвался Баев, не отнимая рук от лица.

— Хорошо, — Любаша безропотно затворила дверь.

И, главное, чего ему не хватало, спрашивается? Ведь женщин у него было, что называется, складывать некуда, самые разнообразные, блондинки, брюнетки, аппетитные и субтильные. Что они в нем находили, один бог ведает, но они его просто обожали, легко соглашались на флирт, окутывали его своими влекущими духами и одаривали пьянящими поцелуями. При том, что он не обладал утонченной красотой киногероя и экстремальными возможностями мачо, был вполне себе среднестатистическим мужичком. Конечно, денежки у него водились, но ему почему-то не хотелось думать, будто все дело в этих дрянных бумажках, а хотелось верить, что в нем самом есть нечто особенное. Да если на то пошло, кто сказал, что всемирно известные сердцееды все поголовно были красавцами. Скорее уж наоборот, и потом, представления о красоте, как известно, у каждого времени свои.

Ага, вот такие-то мысли и довели его «до добра», меньше бы брал в голову, лучше было бы. А то, когда эта маленькая стервочка стала строить ему глазки, он вместо того, чтобы быстро поставить ее на место, вздумал умиляться и искать в себе эту пресловутую «особинку». Как же, как же, если такое юное эфемерное существо смотрит на него как на бога, значит, он по меньшей мере его (бога!) наместник на земле. Это было что-то новенькое — время от времени наблюдать этого полуребенка (так он думал, идиот!) рядом с собой, ловить его мечтательные вздохи, наставлять, давать советы, выслушивать забавные истории из школьной жизни. У нее тогда как раз обнаружились небольшие проблемы с сердцем, возрастные — тахикардия, быстрая утомляемость и вялость, — ничего серьезного, и она использовала их в качестве предлога, а он не возражал. Обхватывал пальцами ее тонкое запястье, чтобы посчитать пульс, интересовался, нет ли у нее бессонницы, и выписывал направление на кардиограмму. В общем, все как обычно, если не считать мимолетных взглядов и внезапных пауз, над которыми он неизменно подшучивал про себя.

А потом она явилась с очередной кардиограммой, присела на кушетке, смешно, по-птичьи, нахохлившись и обхватив руками острые коленки, странный симбиоз трогательного подростка и почти сформировавшейся женщины. Он это вдруг понял, когда оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на нее. И еще он понял, что она тоже все поняла, может быть, даже раньше его. Его бросило в жар, но он еще что-то лепетал прерывающимся голосом о витаминах, о щадящем режиме нагрузок и прочей ерунде. Как он оказался на этой проклятой кушетке, теперь и не вспомнить. Да-а, некоторые оптимисты рода человеческого называют такие эпизоды минутной слабостью, другие, попроще, говорят «бес попутал», но сути это не меняет. А она сказала: «И это все?» Со знанием дела сказала, так, словно намеревалась уколоть его побольнее, и милый детский образ сразу подернулся туманом.

Главное, сколько бы он ее ни упрекал, все его доводы были заранее обречены. Кто бы ему поверил, что его соблазнила пятнадцатилетняя девочка, намеренно, из желания развлечься, посмеяться, унизить, растоптать.

Он много раз спрашивал ее потом:

— Чего ты хочешь?

А она доводила его до исступления своим деланым удивлением:

— А чем ты, собственно, недоволен?

Держать его на крючке, постоянно держать его на крючке, в подвешенном состоянии — вот чего она добивалась. И в конечном итоге добилась. Каждую минуту он ждал, что-то случится, что-то случится…

И таблетки… Нужно было как-нибудь от этого отвертеться, например, подсунуть ей что-нибудь безвредное вроде аскорбинки, но он, старый дурак, нелепо надеялся, что это последняя из ее «невинных» просьб. И потом, оставалось не так долго терпеть, а там она станет совершеннолетней и он прогонит ее из своей жизни пинками. Кажется, это было его единственное желание, по силе страсти не уступающее любовному. Да что там любовное! С тех пор как с ним приключилась такая проруха, он и думать забыл о женщинах, а намеки и авансы со стороны последних воспринимал в штыки. Маленькая дрянь с громким именем Виктория его совсем доконала.

— Анатолий Петрович?.. — В кабинет снова заглянула предельно вежливая Любаша.

— Ах да, пациент, — вспомнил он, — хорошо, пригласите его.

* * *

Звонка из квартиры Андриевских он так и не дождался, зато к концу рабочего дня, когда у него от усталости голова раскалывалась, нагрянула Вика, выглядевшая все тем же угловатым подростком в странном свитере-размахайке непонятного бурого цвета. Впрочем, Баева это больше не трогало и не удивляло, он уже успел понять, что у них, теперешних, у всех такая своеобразная манера подавать себя. Под стать растениям, которые долго держали в темноте, а потом, спохватившись, вынесли на свет. Поколение пепси, одним словом.

Она проскользнула в дверь с лукавым видом шкодливого ребенка и привычно устроилась на кушетке, бросив на пол свою сумку-рюкзак. Она всегда так делала. Повела зелеными кошачьими глазами:

— Что случилось? Что за странные звонки?

— Это я… — Голос вконец издергавшегося за день Баева дрогнул. — Это я должен спрашивать, что случилось.

Вика пожала острыми плечами, угловатость которых любовно подчеркивал вытянутый вдоль и поперек свитер:

— А что? Лично у меня все в порядке. Я даже французский подтянула, училка сказала, что пятерка мне на экзамене обеспечена…

— Перестань паясничать! — Баев забегал по комнате, сунув руки в карманы белого халата. Чтобы Вика не заметила, как от нервного перенапряжения дрожат его руки. — Немедленно, немедленно прекрати!..

— А, вы, видно, о Юлии, — вспомнила она. — Но что тут сделаешь, вы же доктор и лучше всех прочих понимаете, никто из нас от такого не застрахован. Человеческая психика — субстанция чрезвычайно хрупкая и подверженная неблагоприятным воздействиям… — Она шпарила, точно по заранее подготовленной шпаргалке, при том что это был несомненный экспромт. Язык-то у нее подвешенный, она излагает живо и убедительно, а в душе — смеется.

— Хватит трепа, — взмолился Баев, — я и так знаю, ты это умеешь, как и многое другое. Но вот о вредных воздействиях… — Он запнулся. — Скажи честно, ты приложила к этому руку?

— К чему? — Она обратила к нему по-детски невинный лик, и это тоже было одним из ее несомненных умений. И вот представьте себе, что будет, если ей, предположим, придется свидетельствовать в суде, не дай бог, против него, Баева. Он станет запинаться, жестикулировать дрожащими руками и нещадно потеть, а она выйдет на трибуну, ясная и неколебимая, и заведет свою ровную, льющуюся ручейком речь. Бр-р…

— К тому, что случилось с Юлией! — Баев был близок к тому, чтобы сорваться на позорный бабий визг.

— А я-то тут при чем?

— А таблетки? — Баев против своей воли перешел на шепот.

— Какие таблетки? — Личико по-прежнему оставалось незамутненно-чистым. — Те витамины, которые вы мне назначали?

— Витамины, витамины… — Баев сжал кулаки — опять же в карманах халата. — Эти «витамины» могут быть очень опасными!

— Да-а? — Только неподдельное удивление на лице, господа присяжные непременно прослезились бы. — А что же вы мне их назначили и даже не предупредили?

И Баев не выдержал, скатился-таки на визг:

— Что ты ломаешь комедию, все ты знала!

— Я-а? — Она ткнула себя пальцем в тщедушную грудь. — Да откуда же? Я понятия не имела о том, что препарат не безвреден, он стоял у меня в комнате в пузырьке, и любой мог взять таблеточку-другую без моего ведома. Там же было написано — ви-та-ми-ны.

Баев потерял дар речи. Выходит, он ее недооценивал, она еще хуже, чем он думал. Какой дьявольски изворотливый ум, какая непрошибаемая логика. Вот, значит, как она повернет в случае чего. Я, мол, глупая маленькая девочка, которой взрослый дядя-врач вручил лекарство. Я думала, обычные витамины, а оказалось — во флаконе это… не помню, как называется… а, кажется, психотропный препарат. А флакон стоял на виду, так что, сами понимаете… И с ней уже не поспоришь, потому что эти проклятые таблетки он и в самом деле положил в пузырек из-под витаминов, потому что они — списочные, их можно получить только по рецепту и то не в каждой аптеке.

— Ну что, что вы на меня смотрите? — Теперь она одарила его ангельской улыбкой. — По-моему, все так и было, разве нет?

Баев, совершенно обессилевший, рухнул на стул. По существу, ему нечего было сказать.

Вика же «поспешила ему на помощь» в свойственной ей инквизиторской манере:

— Да что вы волнуетесь? Ну перепутали вы таблетки, и что с того? Лично я не собираюсь поднимать по этому поводу шума. Так что живите себе спокойно, принимайте пациентов и не беспокойтесь. Вы уважаемый врач, руководите известной частной клиникой, и ваше будущее полно светлых перспектив. Лучше придите домой, примите ванну… Да, советую выпить что-нибудь успокаивающее, а то вон как у вас руки дрожат, бог знает что можно подумать…

У, ведьма, она заметила, что его колотит, хоть он и прятал руки в карманах халата. Да, такая далеко пойдет, даже очень далеко. Не девчонка, а дорожный каток.

Собственно, он так и сказал:

— Ты далеко пойдешь.

Она усмехнулась, и взгляд ее на одно короткое мгновение стал понимающе-холодным:

— Да я и не против. Сами знаете, какая нынче жизнь, — работы локтям хватает.

А потом встала с кушетки, непринужденно и сладко потянулась и повесила на плечо свой рюкзачок:

— Ну, раз уж мы все обсудили, я, пожалуй, пойду. Желаю успехов. И… самое главное, думаю, увидимся мы не скоро, так что не скучайте.

Он и глазом не успел моргнуть, а она уже выскользнула из кабинета, оставив его сидеть с открытым ртом. Что она там сказала: отправляйся домой и прими ванну? Только и осталось. Эта маленькая подленькая дрянь может над ним издеваться с полным на то правом. Дал он таблетки? Дал. На что рассчитывал, спрашивается? Ведь ясно же было, что не для благих целей они ей понадобились. Правда, он думал, что она наркоманка или приятели у нее наркоманы, а они этот препарат используют, чтобы легче выйти из ломки.

Ах, сколько теперь ни ищи себе оправданий, уже ничего не изменишь, только головная боль усиливается, видимо, спазм. Баев поднялся из-за стола и шаткой походкой направился к двери, чтобы позвать медсестру. Пусть укол ему сделает, что ли…

 

Глава 5

Пехоту похоронили, прямо как партийного бонзу в былые времена, достойно, без суеты, в хорошем гробу. Разве что не у Кремлевской стены, а в подмосковной деревеньке, на родине. Зато в ограде церкви, про которую на табличке, прикрепленной к каменной кладке стены, сообщалось, что она (церковь) является памятником архитектуры XVIII века и охраняется государством. Буханец, он же Буханка, внимательно изучил эту табличку, когда гроб с мертвым Пехотой выносили после отпевания.

Кстати, сам Пехота в гробу выглядел лучше, чем живой, так его санитары в морге подкрасили-подмазали, расстарались за хороший гонорар, мерзавцы, а ведь это было непросто, учитывая то обстоятельство, что Пехота схлопотал две пули и обе в голову. Когда, расплачиваясь, Буханка сделал скромным труженикам морга комплимент за хорошую работу, те, рассовывая деньги по карманам грязных халатов, довольно хмыкнули:

— А че, мы завсегда с нашим большим удовольствием. Так что, в случае чего, милости просим, обслужим по высшей категории.

Шутники, мать их!

Пехоту опустили в могилу, все столпились у ее краев, поочередно набирая в пригоршни комья мокрого глинозема и роняя их на крышку гроба. Мать Пехоты запричитала, но негромко, скорее для порядка, наверное, уже успела его оплакать еще до смерти. Как-никак профессия у сына была опасная — браток. Сестрица его младшая, красивая девка в черном платье до пят, стояла молча, придерживая мать за локоть. Деревенские собрались практически поголовно, благостные, с торжественно-умильными физиономиями. Видно, хорошо организованные похороны рассматривались ими как своеобразное шоу, которое еще долго можно будет вспоминать скучными зимними вечерами. Еще бы, одних только венков десяток, не меньше, и половина из живых цветов, а когда хоронили местного следователя, который по пьянке выскочил на своем «жигуленке» на закрытый железнодорожный переезд и попал под электровоз, поменьше было.

За Буханкиной спиной зашмыгал гайморитным носом Борюсик:

— Все, привалили. Будет теперь Пехота памятник архитектуры охранять, заняться-то все равно нечем. Ску-ука!

Смотри ты, какой оригинал, на кладбище ему, оказывается, скучно. Может, дискотеку для покойников организовать?

Скворец тоже не удержался, сказал мало, зато по существу:

— Все там будем…

И добавил:

— Вмазать охота.

— Вмажешь еще, успеешь, — пообещал ему Буханка.

Двадцатитрехлетнего Пехоту, прозванного так за привычку к месту и не к месту вставлять «Вперед, пехота!», прикончили во время разборки на автомобильном рынке, который все никак не удавалось поделить, уж больно много на него желающих было. Началось же все с обычной стрелки, потолковали, стали расходиться, и вдруг загремели выстрелы. Пехота рухнул лицом прямо в масляную лужу, натекшую из-под чьей-то тачки, а когда его подняли, то увидели, что одну пулю ему влепили прямо в глаз, а другую — в висок.

Поминки прошли не хуже похорон. Буханка с приятелями захватили с собой три ящика водки, закуску, все как водится. Выставили это дело родне, так что им и тратиться особенно не пришлось, как говорится, фирма взяла все расходы по организации мероприятия на себя. И за столом — а для траурного застолья сняли зал в местном кафе — Буханку с приятелями посадили на лучшие места. Деревенские молча работали челюстями, а Буханка, Борюсик и Скворец особенно не наваливались, неторопливо выпивали и закусывали, чай не голодные. Борюсик все пялился на младшую сестрицу новопреставленного, того и гляди слюна по подбородку побежит. Оно и понятно, девка аппетитная, ничего не скажешь. Не тощая и не толстая, а как раз то, что надо, пучеглазенькая, только как будто немного сонная. Может, успокоительных каких наглоталась?

Скворец уже минут пять гонял по тарелке скользкий маринованный шампиньон, все никак не мог его подцепить, и уже начал тихо материться.

— Ну ты, я смотрю, не снайпер, — хмыкнул Буханка, наблюдая за его маневрами.

— Ага, из «калаша» ты бы его быстрей уложил, — подключился к обсуждению Борюсик, не переставая при этом бросать хищные взгляды в сторону Пехотиной сеструхи.

Скворец, никак не отреагировав на эти замечания, уныло продолжил охоту на шампиньон.

Бодрящийся деревенский дедок с профессиональным малиновым румянцем на впалых щечках поднес к лиловым губам рюмку: «Ну, чтобы ему там, Витальке, не жестко лежать было», и осушил родимую залпом. Это свое пожелание Пехоте он повторил уже раз шесть, не меньше, неизменно вспоминая при этом одну и ту же историю:

— Он, Виталька, такой шустрый пацан был. Как-то залез ко мне в сад, целую пазуху яблок набил и сигак через забор. А я его уже за двором догнал и нажигал крапивой. А он отбежал на угол и кулаком мне грозит: я тебе, мол, зубы пересчитаю. Главное, че лез, не пойму, у самого ж дома яблок полно…

Буханка посмотрел на дедка с презрением. Чем-то он ему напомнил собственного дядьку, еще того жлоба, обчистившего их с матерью, когда Буханка еще под стол пешком ходил. Тоже был живчик и весельчак и словечки всякие простонародные в употреблении имел, а родную сестру с малолетним племянником выставил за порог и бровью не повел. Мать еще пыталась судиться за наследство, да ничего не отсудила, потому что быстро померла от нефрита, Буханку же отправили в детдом, а этот гад, ну, дядька, за год все пропил и подох под чужим забором.

Прочая публика, широко представленная на поминках, тоже не вызывала у Буханки особенных симпатий, типичные халявщики, ишь рожи какие. И на Пехоту им, конечно, наплевать, и жалости к нему никакой. Когда он живой-то был, они от него шарахались как от прокаженного и перешептывались по углам, а теперь пьют дармовую водку за упокой его души, в существование которой, поди, и не верят. А-а-а, хрен с ними и с Пехотой тоже хрен, сам виноват, все время лез на рожон, хотел быть самым крутым. Может, в нем Чечня говорила — вроде его контузило в первую кампанию, куда Пехоту законопатили салагой-срочником, — а может, он такой дурной с рождения. В такой пьяной деревне небось одни дураки и рождаются.

— Ну че, мужики, по коням? — осведомился Буханка, покосившись на Скворца с Борюсиком.

— Хорошо бы, — одобрил Скворец, заскучавший не меньше Буханки, и они поднялись из-за стола.

— Уже уходите? — встрепенулась мамаша Пехоты.

— Пора нам, мать, — вздохнул Буханка.

— Ну пора так пора, — отозвалась она, и ее блеклые глаза наполнились дежурной влагой. — Приходите еще как-нибудь…

— Не бойся, мать, мы тебя не забудем. Если какие проблемы, обращайся, — заверил ее Буханка. — А мы этого… козла, который Пехоту застрелил, из-под земли достанем.

Борюсик облизал губы и бросил прощальный взгляд в тот угол, где сидела Пехотина сеструха. А потом они вышли из кафе, уселись в джип и поехали в Москву. Дорогой они уже не вспоминали усопшего, только Борюсик отпустил смачный и весьма недвусмысленный комплимент его аппетитной сестрице. Остальные загоготали.

— Неплохо бы размяться, — мечтательно произнес неугомонный Борюсик.

— Не кощунствуй, сын мой, — прогнусавил Скворец, делая постную физиономию.

Борюсик не унялся:

— А че, Пехота сам это дело уважал, нет, скажешь?

Сидевший за рулем Буханка и сам подумал, что неплохо было бы закончить день на жизнеутверждающей ноте, чтобы покойники во сне не мерещились. Парень он вроде был без предрассудков, а все же чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Жил-был Пехота, и на тебе — сыграл в ящик. Конечно, такое уже случалось на его памяти с тех пор, как он прибился к группировке, но Пехотина смерть — это звоночек. Их теснят отовсюду, с ними не считаются, их не уважают, ни во что не ставят, а этот толстый кот Черкес совсем мышей не ловит…

— Может, Рыжую проведаем? — закинул пробный камушек Борюсик. — Пусть позовет девочек… После такого надо бы оттянуться на полную катушку…

— Ладно, позвони ей, — разрешил Буханка и, достав из кармана мобильник, швырнул на заднее сиденье.

Борюсик поймал телефон на лету, приложил к уху и быстро перебрал кнопки:

— Але… Рыжая, ты? Смотри ты, узнала! Че делаешь? Скучаешь? Я тоже и не один… Сообразим… Во-во, позови там кого-нибудь… О! Эту позови, Нинку, она такая ловкая, зараза… Ага, ее… Ну тогда мы у тебя через полчаса будем, лады?

Борюсик захлопнул крышку и торжественно объявил:

— Все, культурный досуг обеспечен!

Вот жеребец, такой охочий до баб, в то время как Скворец по этой части не очень ударяет, зато насчет выпивки ему равных нет, просто бездонная бочка какая-то, и кулаки впечатляющие: один удар — и собирай зубы в тряпочку. И, как все здоровяки, немногословный. Действительно, зачем много трепаться, если рожа красноречивее любых слов. Во всяком случае, когда он обходит торговцев на барахолке, никому из них не приходит в голову артачиться.

Рыжая встретила их радушно. Они еще не успели раздавить на троих бутылку, точнее, на четверых, как заявились девочки. Нинка, по специальной Борюсиковой заявке, и еще две, которых Буханка видел впервые: одна тощая с иссиня-черными крашеными волосами, собранными в пучок на макушке, другая длинноносая и веснушчатая. Ни первая, ни вторая Буханке не приглянулась. Нинка, кстати, тоже была еще та красотка, но имела что-то такое, от чего Борюсик тащился. Вернее, умела.

Девки уселись за стол, опрокинули по рюмашке и уставились на Буханку, Борюсика и Скворца: мол, начинайте, чего тянуть. Борюсик сразу облапил свою Нинку. Скворец молча достал из-под стола очередную бутылку водки. Буханка закурил, все еще прикидывая, на какой из двух девок остановить выбор. И уже почти решил, но в его планы вмешался ни с того ни с сего очнувшийся мобильник, небрежно брошенный среди закусок.

Буханка рывком поднес его к уху:

— Да!

Звонил Черкес, авторитет которого в Буханкиных глазах в последнее время существенно пошатнулся.

— Буханка, ты? — прошелестело в ухо.

— Я, хозяин, — тускло отозвался Буханка.

— Где тебя черти носят?

— Так мы же Пехоту хоронили, — отчитался Буханка.

Борюсик и Скворец тоже насторожились.

— Скоро я тебя похороню, — ничего не выражающим голосом пообещал Черкес. — Кончайте бухать.

Буханка чуть не задохнулся:

— Но мы же поминаем…

— Еще успеете, — отрезал Черкес, — лучше дуйте в «Жемчужину». Те, что Пехоту порешили, как раз там, тепленькие. Разберитесь с ними, мальчики…

Буханка захлопнул крышку мобильника и погладил ладонью свой стриженый затылок.

* * *

«Жемчужина» — по-домашнему уютный ресторанчик с сауной и бильярдной, расположенный в стороне от больших населенных пунктов и дорог и неподалеку от совсем нереспектабельного дачного поселка обычных шестисоточников, по всем законам рынка должен был давно разориться, но его хозяин, обрусевший грек Пападакис, на отсутствие клиентов не жаловался. И контингент свой постоянный знал наизусть, так же, как его пристрастия, вкусы и привычки. Посетители «Жемчужины» были людьми денежными, большею частью нежадными (попадались, впрочем, и прижимистые), шумными, вспыльчивыми, непредсказуемыми, но драк в заведении не устраивали. Хватало им этого дела за уютными стенами «Жемчужины». Что до посторонних, то они были прекрасно осведомлены об особенностях ресторанчика и никогда не сворачивали на его огонек.

В этот раз у Пападакиса «отдыхали» не самые приятные клиенты, напротив, на редкость хмурые и неразговорчивые. Двое, не снимая кожаных косух, расположились за столиком в углу и молча потягивали пиво. Вторая парочка уединилась в бильярдной и также безмолвно гоняла шары, время от времени прикладываясь к коньячку. Несмотря на спокойствие и почти кладбищенскую тишину, Пападакис нервничал, у него были скверные предчувствия, основанные на кое-какой информации, добытой из источников, которые обычно его не подводили. Поэтому он не отходил от барной стойки, в сто двадцать первый раз протирая бокалы и бросая осторожные взгляды за окно, где вовсю буйствовала июльская гроза. Дождь остервенело хлестал по стеклу, а деревья на участках дачников-шестисоточников гнулись чуть не до земли.

Резкий визг тормозов у крыльца врасплох его не застал: те двое, что сидели за столиком в углу, оторвались от пивных кружек и выхватили из своих косух стволы, а Пападакис рухнул за стойку как подрубленный. И, уже лежа на полу, зажал уши ладонями, но все равно услышал длинную автоматную очередь и несколько отрывистых пистолетных выстрелов. Где-то над головой звякнуло стекло, и прямо на лысину Пападакиса полилась прохладная жидкость. Коньяк, автоматически отметил он, и осторожно пополз в сторону подсобки. Там столько ящиков, коробок и прочего хлама, за которым нетрудно спрятаться.

За спиной остались крики:

— Где Буханка?

— С-сука, успел сбежать! В окно выпрыгнул, зараза!

На улице взревел мотор сорвавшегося с места автомобиля, через минуту к нему присоединился другой, а потом все стихло. И все же Пападакис не спешил покидать свое убежище за картонными коробками, выждал еще минут десять и только после этого позволил себе осторожно выглянуть за дверь. В зале ресторана никого не было, не считая двух трупов на полу, чьи они, Пападакис не знал, но уж точно не тех ребят, что здесь отдыхали.

Пападакис кинулся к телефону, поднял трубку и даже набрал номер, когда вдруг услышал тихие шаги где-то в бильярдной. Зажав трубку в ладони и ссутулившись, он медленно обернулся и встретился взглядом с высоким крепким парнем в черной ветровке из блестящей синтетики.

— Ну что, сволочь, продал? — спросил он ледяным голосом, от которого у Пападакиса немедленно заныли зубы.

Пападакис хотел ответить, что он совершенно ни при чем, но с губ сорвалось только невнятное бормотание. Он уже собрался повторить попытку, но тип в черной ветровке не стал ждать, когда Пападакису удастся произнести что-нибудь членораздельное. Вместо этого он выхватил пистолет и, не целясь, нажал на курок.

 

Глава 6

— А-а-а… А-а-а…

Кто-то баюкает ребенка? Кто? Откуда ребенок? И чей? Нужно бы посмотреть, повернуть голову и посмотреть, но сил нет. Такая слабость, разбитость… Что со мной? Я что, больна? Может, у меня был обморок? А как болит затылок! Наверное, я потеряла сознание, упала и обо что-то ударилась. Но как это случилось? Убей бог, не помню, ничего не помню.

— А-а-а… А-а-а…

Да кто там, в конце концов? Нужно кого-нибудь позвать и спросить. Да-да, нужно кого-нибудь позвать… Но кого? Кого?!!

Нет, надо все-таки открыть глаза, чего бы мне это ни стоило. Тогда я пойму, где нахожусь, и, конечно же, все вспомню. Приняв окончательное решение, я разлепила ресницы и посмотрела вверх. То, что я увидела, было мне болезненно знакомо: белый казенный потолок, необъятный, как бесконечность. И посреди этой бесконечности — слезливый белый плафон светильника, точно центр мироздания, а вокруг него — вьющиеся мошки. Шкаф, где-то здесь должен быть еще шкаф, громадный, от пола до потолка, пропахший несвежим бельем и полный деловито снующих туда-сюда тараканов!

Я повернула голову, тяжелую, будто набитую булыжниками, и встретила взгляд человека в белом халате. Человек был мне незнаком. Потолок, плафон, шкаф — да, а человек — нет.

— Ну, как наше самочувствие? — бодрым баритоном осведомился незнакомец. — И сам же за меня ответил: — Вижу, что получше, намного получше.

Я хотела спросить, кто он такой, но из горла против моей воли вырвалось плаксивое:

— Только не запирайте… Только не запирайте меня в шкаф!..

При этом мой собственный голос показался мне каким-то чужим, низким и скрипучим. Может, из-за странной сухости во рту?

— Ну конечно, мы не будем вас запирать в шкафу, — оптимистично заверил меня незнакомец. — Зачем нам запирать вас в шкаф, если вы будете хорошо себя вести?

— Я буду хорошо себя вести, только не сажайте меня в шкаф! — пообещала я и, чтобы он, не дай бог, не передумал, хотела схватить его за руки, но, оказалось, это невозможно. Мои собственные руки, лежащие под одеялом, мне не подчинялись.

— Ну-ну, не переживайте, — перехватил мой растерянный взгляд незнакомец. — Мы вас связали, но это временно.

— Связали? Почему?

— Потому что у вас был приступ, и вы могли навредить самой себе, — ответствовал неизвестный в белом халате. — Понятно?

— Понятно, — кивнула я, хотя на самом деле ничего не понимала. Зато во мне откуда-то взялось неоспоримое знание, что ему нужно верить, просто верить всему, что бы он ни сказал.

— Вот и прекрасно, — обрадовался незнакомец, — значит, дело пойдет на лад. Да, кстати, я, кажется, не представился. Меня зовут Леонид Борисович, и я ваш лечащий врач. Понятно?

— Понятно, — снова безропотно согласилась я.

И тут снова откуда-то взялась эта странная баюкающая песнь:

— А-а-а… А-а-а…

— Кто это? — шепотом спросила я Леонида Борисовича.

— А это ваша соседка, — без промедления пояснил он, — Тамара. Вы с ней подружитесь, она тихая и покладистая.

— Да, мы подружимся, — повторила я, — потом подружимся, а пока я посплю, можно? Страшно хочется спать…

— Конечно, конечно, — разрешил добрый Леонид Борисович, обещавший не запирать меня в шкаф с тараканами. — Вам нужно спать, чтобы восстановить силы.

— Ага, — буркнула я и вернула собственную голову в первоначальное положение. Булыжники, которыми она была набита, с грохотом перекатились вместе с ней.

Последними словами, что я с трудом расслышала сквозь этот грохот, были:

— Ниночка, больше не колите ее, в этом нет необходимости. Пока обойдемся микстурами, а там посмотрим.

* * *

— Ну что, очухалась?

На этот раз у меня в ногах сидела женщина. Халат у нее был не белый, а темно-синий, с голубым воротничком и такими же отворотами на рукавах.

— А вы кто? — Голова у меня больше не болела, но сухость во рту не исчезла.

— Я Тамара.

— А… Тамара… — вспомнила я. — Моя соседка…

«Надо бы ее как следует рассмотреть, раз она моя соседка», — подумала я и попыталась сосредоточить взгляд на ее лице. Признаться, последнее далось мне с трудом. То есть я прекрасно видела ее глаза, рот, нос, волосы, но цельный портрет из этого необходимого и достаточного набора почему-то не получился. В конце концов я заключила, что лицо у нее слишком широкое, на чем и успокоилась.

А она еще немного посидела на моей постели, сильно качая ногой, закинутой на другую, потом вытянула шею, явно к чему-то прислушиваясь, и, неожиданно приблизив ко мне свое широкое лицо, отрывисто бросила:

— Не пей таблетки…

— Почему? — спросила я, но она уже упорхнула. Растянутые пружины моей кровати немедленно на это отреагировали — я закачалась, как дохлая муха в паутине.

А в комнату вошла высокая худая женщина в белом — новое действующее лицо в моей жизни, если вести отсчет от… В самом деле, от чего же мне вести отсчет?

Женщина была очень хмурая и неприветливая, она даже не поздоровалась. Остановилась у кровати моей соседки Тамары и молча протянула ей какой-то пузырек. Та, также молча, что-то вытряхнула из этого пузырька на ладонь, а потом сунула в рот. Хмурая женщина в белом еще немного постояла возле нее, а затем повернулась ко мне.

Мне она тоже подала пузырек, кажется, другой. Я инстинктивно протянула руку, осознав наконец, что меня, как и обещал добрый доктор, распеленали. На дне пузырька лежала большая желтая таблетка, похожая на витамины. Я замешкалась, хмурая женщина нетерпеливо приказала: «Глотай», и это было первое слово, которое я от нее услышала.

Я торопливо подчинилась, но проглотить таблетку, не запивая, было непросто. А она все стояла рядом и не отходила, словно ей доставляло удовольствие наблюдать, как я давлюсь. Потом она ушла, и, едва за ней захлопнулась дверь, на моей кровати вновь очутилась Тамара.

— Зачем ты пила таблетку, я же тебе сказала — не пей! — обиженно попеняла мне она. — А моя — вот! — Она достала таблетку из кармана, продемонстрировала ее мне и пояснила: — Я ее прячу во рту, а когда она уходит, выплевываю и… вот сюда. — Она подбежала к раковине в углу, бросила в нее таблетку и смыла струей воды из крана.

— А почему их нельзя пить? — спросила я наконец, когда она снова вернулась на мою кровать.

— Потому что они их на нас испытывают! — решительно заявила Тамара.

— Как? — не поверила я.

— Очень просто, — зловеще усмехнулась Тамара, — про подопытных кроликов слышала? Вот мы у них вместо этих кроликов. Поэтому нужно таблетки выплевывать, уколы — ладно, от них не отвертеться.

— Но ведь это же больница? — обвела я взглядом комнату, невольно задержавшись на стенном шкафу.

— Ага, дурдом, — беззаботно отозвалась Тамара и добавила, зыркнув на дверь: — Ничего, я отсюда скоро сбегу. Я не хочу быть подопытным кроликом.

Дурдом, дурдом… Конечно, я знала, что это такое — психиатрическая больница. Добрый доктор сказал, что у меня был приступ…

— А… А давно ты здесь?

— Два месяца, — после минутной паузы ответила Тамара, — два месяца и четыре дня. Столько же моему сыну.

— Сыну?

Тамара наклонилась надо мной:

— У меня отняли сына, а чтобы я не возмущалась, меня засунули в дурдом… А тебя они за что законопатили?

— Законопатили… — повторила я и задумалась, силясь вспомнить, что же со мной произошло. Ах да, у меня был приступ, но что было ему причиной? Шкаф? — Меня хотели закрыть в шкафу… Меня много раз там запирали… Там… Там ужасно…

— В шкафу? — сочувственно пробормотала Тамара. — И что только не делают, чтобы навредить человеку!

— А здесь… Доктор сказал, что меня не будут закрывать в шкаф.

— А здесь в шкаф и не закрывают, — хмыкнула Тамара, — только в изолятор. И начинают колоть, колоть…

* * *

Я быстро освоилась в больнице, просто удивительно быстро. Тамара зудела и зудела, была всем недовольна, а я воспринимала происходящее как должное. К вечеру я уже знала распорядок, что можно, что нельзя, когда приносят лекарства и кто сменяет хмурую медсестру. Ее сменяет веселая, общительная Ниночка с голубыми глазами и замечательно-уютными ямочками на щеках. Она-то и повела меня к доктору, по длинному-длинному, сумрачному и гулкому коридору, в котором было много дверей.

— Ну вот, Леонид Борисович, я вам ее привела, — объявила Ниночка, открывая дальнюю дверь, как бы в тупичке, и уже ко мне: — Ну же, не стесняйтесь.

А я и не стеснялась, потому что сразу узнала доброго доктора, приходившего ко мне, когда я была еще в полусне. Я его, конечно, тогда не запомнила как следует, и у меня от него осталось только общее ощущение, вроде карандашного наброска. Теперь я могла его рассмотреть. Лет сорока, с приятным лицом, в котором угадывалось нечто неуловимо восточное, с карими, чуть навыкате глазами и небольшими лобными залысинами.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — он показал мне на кушетку у стены. Сам он сидел за массивным канцелярским столом.

Я села и посмотрела в окно. Оно было зарешечено, так же, как и в нашей с Тамарой комнате. Нет, не комнате, палате.

Леонид Борисович придвинул к себе какие-то бумаги, развернул их, какое-то время рассматривал, а потом убрал в сторону.

— Будем знакомиться ближе. Я Леонид Борисович, ваш лечащий врач…

Я не удержалась и перебила его:

— А я помню, вы уже приходили.

— Вот и отлично, — он крутил в крупных руках карандаш, — значит, вы про меня уже все знаете. А я про вас — тоже. Вы — Юлия Станиславовна Андриевская.

Это имя отозвалось во мне каким-то невнятным эхом. Не то чтобы оно показалось мне совсем чужим, нет, не так, просто я могла бы принять и другое. Мне было без разницы.

— А что со мной случилось? — не удержалась я от вопроса. — Вы сказали, что у меня был приступ…

Леонид Борисович одарил меня долгим задумчивым взглядом:

— Об этом мы поговорим как-нибудь попозже, пока рано.

Этот ответ меня озадачил, но я почему-то не решилась спорить, поинтересовалась другим:

— По-вашему, то, что со мной… Это очень серьезно?

— Судя по вашим вопросам, вы уже на пути к выздоровлению, — оптимистично заверил меня Леонид Борисович. — И продолжительность этого пути будет зависеть от того, насколько тщательно вы будете выполнять мои предписания. Обещаете мне?

— Обещаю, — не раздумывая отозвалась я и задала еще один мучивший меня вопрос: — А почему я ничего не помню?

— Ничего страшного, такое бывает, в вашем положении это даже к лучшему. Память ваша вернется со временем, не сомневайтесь. — Леонид Борисович уже не крутил карандаш в руках, а катал его по столу, прижимая ладонью. Прямо как тесто. — Вы мне верите?

— Верю, — вырвалось у меня как бы без моего непосредственного участия. Такое ощущение, что я способна отвечать только утвердительно.

— Вот и отлично, — заключил Леонид Борисович. — Сейчас Ниночка отведет вас в палату. Отдыхайте и ни о чем не беспокойтесь, тут все о вас заботятся.

Ниночка и впрямь явилась через минуту, и мы повторили наше путешествие по длинному коридору, теперь уже в обратном направлении. Многочисленные двери по-прежнему были закрыты, а из-за одной из них вдруг раздался страшный крик. Кажется, такие принято называть нечеловеческими.

Я оглянулась на следующую за мной по пятам Ниночку, но ее лицо с уютными ямочками на щеках оставалось спокойным и непроницаемым.

 

Глава 7

Жена встала не с той ноги, завела нудную песнь о том, что ему, Шатохину, все до фени. В принципе такое случалось с ней не часто — может, два или три раза в год, — и Шатохин предпочитал выслушивать ее упреки молча. И в этот раз он не изменил традиции.

— Ты как будто в параллельном мире живешь, ничего тебя не трогает, ничего не касается! — Сидя перед зеркалом, жена с остервенением выдергивала из волос термобигуди. — Пришел, поел, газету почитал, футбол посмотрел — и не клято, не мято… Что вокруг происходит, тебя не волнует. Пусть хоть весь мир в тартарары провалится!..

Шатохин не возражал, терпеливо ожидая, когда прояснится причина жениной меланхолии. Впрочем, и так понятно: дочка опять поругалась со своим муженьком.

— Ты должен поговорить с Максимом, — объявила жена, энергично орудуя массажной щеткой. — Как мужчина с мужчиной.

— Это еще зачем? — изумился Шатохин. Таких предложений к нему раньше не поступало.

— Потому что он ушел к матери. — Жена, склонив голову к плечу, посмотрела на свое отражение в зеркале и мазнула помадой по губам.

— Ну и что? Это же не впервые, кажется. Как ушел, так и придет, — вздохнул Шатохин и проверил, положил ли он в карман бумажку с адресом «девушки с фруктами». Сам-то он считал, что зятю лучше бы уже уйти однажды раз и навсегда, хотя мнения своего не афишировал, чтобы не дразнить гусей.

— Это не может продолжаться до бесконечности, — мудро заметила жена.

— Вот именно, — пробурчал Шатохин, — что он все к маме бегает, как баба? Нужен такой…

— Как у тебя все просто! — вспыхнула жена. — У них сложные взаимоотношения.

— Вот пусть они сами в них и разбираются, нечего нам в такие тонкости соваться.

— Ну Шатохин… — Жена перестала ворчать и посмотрела на него умоляющими глазами.

— Хорошо, поговорю я с этим гавриком, если ты так хочешь, — малодушно сдался Шатохин, — завтра поговорю.

— Нет, сегодня, — заупрямилась жена, — сейчас и поезжай.

Шатохин вздохнул и поплелся в прихожую. Придется теперь крюк делать из-за этого маменькиного сыночка и время терять.

Зятева маменька и открыла дверь Шатохину. Поджала губы и сквозь зубы процедила: «Здрасьте». Особенным радушием от нее при этом не повеяло. Шатохин замешкался в дверях, вспоминая, как же ее зовут. Кажется, Нелля, а вот отчество забыл напрочь.

На его счастье, она заговорила первой. Отвела его на кухню, плотно прикрыла дверь и даже для надежности прижалась к ней спиной:

— Я так вам скажу — они не уживутся, и нечего им мучиться. Пусть расходятся, и дело с концом.

И хотя Шатохин думал точно так же, безапелляционность маменьки его покоробила.

— Может, они сами это решат? — рассудительно возразил он.

— Они ничего не могут решить, ничего! — В маменькином голосе зазвенел металл, и Шатохин подумал, что он хреновый отец, если выдал дочку за ее сыночка, а еще, очень даже не исключено, не менее хреновый муж, только тут уже ничего не исправишь, нечего даже и пробовать.

Тем не менее он предпринял еще одну попытку установить мало-мальский диалог с неприветливой маменькой:

— Ну а с ним самим хотя бы можно поговорить?

— С кем, с ним? — Маменькины глазки полыхнули недобрым огнем.

— С Максимом, — нехотя уточнил Шатохин, окончательно и бесповоротно убедившийся в том, что папаша из него — хреновее некуда.

— А его нет дома.

Конечно же, она соврала, но у Шатохина не было против нее оружия, не за ордером же к прокурору ехать, чтобы получить возможность сказать несколько ласковых слов дорогому зятьку.

— Тогда извините, — буркнул Шатохин.

Маменька отклеилась от кухонной двери и проводила его в прихожую, чтобы, не дай бог, ненароком не завернул по дороге еще куда-нибудь, куда не надо. А ему не до того было, потому что до смерти хотелось поскорее хватить свежего воздуху.

«Сегодня же позвоню Катьке и скажу, чтобы завязывала с этим недоноском, — мысленно пообещал он себе, — нет, лучше заеду вечерком. — Нащупал лежащий в кармане пиджака адрес девушки с репродукции и залился краской. — Нет, так нельзя, к Катьке нужно ехать прямо сейчас, иначе жена голову снимет».

Впрочем, не это главное. Главное — то острое чувство стыда, которое он испытал, общаясь с несговорчивой маменькой. Стыда за Катьку. С ней свекровушка небось тоже не церемонилась, а она терпела. Из-за чего? Вернее, из-за кого? Из-за этого недоросля, пришитого к маминой юбке? А ведь он, Шатохин, еще до дочкиной свадьбы понял, что к чему, понял, что ничего у них не получится. Но даже не попытался дочку вразумить, памятуя о том, что в ее возрасте учатся исключительно на собственных ошибках. Подумал: а, разбегутся через некоторое время, как и прочие, не они первые, не они последние.

Это тянулось уже два года, они то разбегались, то сбегались. Шатохин с женой держали нейтралитет и помогали деньгами, в отличие от маменьки, принимавшей непосредственное участие в каждой их распустяковейшей ссоре и встречающей блудного сыночка с распростертыми объятиями, едва ему заблагорассудится покинуть семейный очаг. А Катька терпела, на кой черт, спрашивается? Свет клином, что ли, на нем сошелся, на этом Максиме? Да найдет другого, девке двадцать лет. Нет, постой, кажется, уже двадцать один.

Короче, сначала он поехал к Катьке, на Профсоюзную. Там эти неуживчивые голубки снимали двухкомнатную квартиру, оплачиваемую из шатохинского кармана. Катька встретила его сумрачная и непричесанная, вяло буркнула: «А, привет» — и прошлепала в неубранную гостиную. Шатохин — за ней. Освободил от каких-то изрезанных журналов ближайшее кресло, сел и обвел взглядом «мерзость запустения».

— А если хозяйка неожиданно нагрянет? — укоризненно покачал он головой. — Скажет: так-то вы поддерживаете порядок.

— А пошло бы все к черту, — безразлично буркнула Катька и с ногами забралась на диван, усыпанный каким-то засохшими крошками. Кстати, крошки были повсюду: и на полу, и на паласе, и на пыльных подлокотниках кресел.

— Я был у Максима, — не стал ходить вокруг да около Шатохин.

Апатичное Катькино лицо порозовело.

— По-моему, тебе нужно его бросить, — вздохнул Шатохин.

— А по-моему, это не твое дело, — сразу окрысилась на него Катька. — Когда к нам никто не лезет, мы прекрасно ладим.

«Что, получил?» — мысленно поддразнил себя Шатохин. Теперь, оказывается, это он, Шатохин, разрушает Катькино семейное счастье.

— Да если бы… — Катька запустила длинные пальцы в свои взлохмаченные, выбеленные перекисью волосы. — Если бы мы с Максимом жили на необитаемом острове, мы были бы самой счастливой парой на свете!

Вот так-то, для счастья им нужен необитаемый остров, коих к началу третьего тысячелетия на земле практически не осталось. Так что же тогда? Остается сбросить на землю небольшую такую атомную бомбочку, чтобы освободить жизненное пространство для двух молодых оболдуев, которым все кто-то мешает счастливо воссоединиться.

— Ну извини, — спасовал Шатохин, — наверное, ты права. Я молчу.

Катька обиженно засопела, а потом спросила:

— Закурить есть?

А он и не знал, что Катька курит. Интересно, жена в курсе? И что делать, отчитать ее или нет? Гм-гм, ей уже двадцать один, опять же она плохо-хорошо, но замужем…

Шатохин сунул руку в карман пиджака и достал пачку «Явы», привычным движением вытряхнул несколько сигарет.

Затянулись они одновременно, минут пять молчали, наконец Катька заговорила:

— Если бы не эта волчица… Это она Максима науськивает против меня, потому что я ей сразу не понравилась. Она другую хотела…

Шатохин догадался, что речь идет о зятевой маменьке.

— Когда у нас все хорошо, она прямо сама не своя, начинает названивать: «Максим, приезжай, я скучаю». Максим сразу шасть, а вернулся — будто подменили. Значит, Нелля Сергеевна ему мозги промыла!

— Но он вроде тоже не маленький, — осторожно встрял Шатохин.

— Да, он не маленький, — уныло согласилась Катька, — но подверженный влияниям, а она… она этот… энергетический вампир! Соки из него высасывает!

— Но она его мать, и она его любит. — Шатохин предпринял очередную вылазку в адвокатском духе. — Может, все-таки проблема в нем самом?

Катька печально вздохнула:

— Я же говорю, он подвержен влияниям, его легко сбить с толку…

— Ну не знаю… — не выдержал Шатохин, — должен же быть какой-то выход. Раз не клеится, не лучше ли разом…

Не слишком выразительные Катькины глаза наполнились слезами и заблистали, как елочные гирлянды в потоке света:

— И ты… И ты как она… А если я его люблю. Люблю! Ну ты хоть понимаешь, что такое любовь?

— Ну почему же, понимаю, — неуверенно отозвался Шатохин. На душе у него стало тоскливее прежнего, потому что этой темы он всю жизнь старательно избегал как крайне несерьезной, что ли. Жена по молодости частенько его пытала: любишь — не любишь, а он все отшучивался да отхмыкивался. Ну что тут выяснять, думал он, раз женился — значит, все вопросы снял.

Катька нервно затянулась и обвела взглядом неухоженную комнату:

— Думаешь, всегда здесь так, да? А вот и нет… Когда Максим здесь, я на крыльях летаю, у меня все блестит и благоухает… Просто без него смысла нет. Вот такой он, сякой, инфантильный и несамостоятельный, а смысла без него нет.

Она прикусила губу и уставилась в окно, прямо так к нему и прикипела, больше ни разу и не посмотрев на Шатохина.

А он, совершенно растерянный и подавленный, еще пытался что-то плести насчет того, что все равно нужно как-то жить, искать интересы да хотя бы в институт на лекции ходить, и слова его глохли в вате.

На улице он выкурил две или три сигареты подряд, но так и не свел концы с концами. Катька, его дочь, несомненно любимая, и все же обычная московская девчонка, и эта ее разрушительная всепоглощающая любовь в его разумении не сопрягались. И что же тут не так? То ли сама Катькина страсть искусственная и ненастоящая, то ли он просто никогда не знал Катьку?

* * *

Разумеется, это было по меньшей мере нелогично — соваться в чужие дела, когда у собственной дочери серьезные проблемы, но Шатохин уже не мог остановиться. Он знал, что поедет на Кутузовский, и поехал. И нашел нужный дом, и нужную квартиру. Чуть помедлил, прежде чем нажать на кнопку звонка, прокрутил в голове варианты, заготовленные заранее, в зависимости от того, кто окажется за дверью.

Дверь открыла не она, а какая-то невзрачная особа средних лет. Ну что ж, такое он тоже предусмотрел.

— Здравствуйте. Могу я видеть Юлию Станиславовну?

Невзрачная особа почему-то растерялась, это он понял по затянувшейся паузе.

— А можно узнать, кто вы? — наконец произнесла она.

— Я из Союза художников, — не моргнув глазом соврал Шатохин.

Странно, но этого ей показалось мало.

— А по какому вопросу?

— По вопросу художественного наследия Юрия Михайловича Андриевского, — бодро отрапортовал Шатохин, которого так и подмывало поинтересоваться: «А ты, собственно, кто такая, чтобы меня допрашивать»?

Женщина задумалась, склонила голову к левому плечу, потом к правому и выдала нечто неожиданное, по крайней мере шатохинские варианты такого не предусматривали:

— Тогда вам нужно не к Юлии Станиславовне, а к дочери Андриевского, Вике, но ее сейчас нет. Позвоните вечером.

— Как?.. Но ведь все права у его вдовы, насколько мне известно?

— Ну так что? — Женщина вздохнула и отвела взгляд в сторону. — Если вам нужно поговорить с кем-то из семьи, то, кроме Виктории, больше и не с кем, хотя… — Она равнодушно шмыгнула носом. — Она, конечно, ничего не решает, потому что несовершеннолетняя… Только вдову долго ждать придется, да и дождетесь ли…

— А завтра? — прикинулся дурачком Шатохин, хотя по ее тону понял, что речь идет о чем-то более серьезном, чем уикэнд на даче.

— Да хоть завтра, хоть послезавтра, — прорвалось у нее раздражение. — Нет ее, она болеет, понятно? Звоните вечером и разговаривайте с хозяевами, а я здесь домработница. — Женщина захлопнула дверь, оставив Шатохина при своих интересах. Все варианты пошли к чертям.

Когда Шатохин вышел из сумрачного подъезда, в глаза ему ударил луч света, отраженный от автомобильного зеркала, такой яркий, что он сощурился и на короткое мгновение потерял контроль над ситуацией. Как оказалось, этого вполне хватило, чтобы не заметить снующую у его ног собачонку. То ли он ей на лапу наступил, то ли на хвост, но несчастное создание заверещало на всю округу. А еще громче завопила ее хозяйка, дородная дама в желтых штанах, подробно обрисовывающих толстые ляжки.

— Смотреть надо, куда прешь! — рявкнула она на Шатохина.

— Прошу прощения, — старательно выговорил Шатохин и посмотрел на обиженную псину, которая оказалась незлопамятной и вполне миролюбиво вильнула куцым хвостом.

В отличие от хозяйки, у которой наряду с хвостом отсутствовало и чувство меры. Она продолжала причитать, закатывая маленькие злые глазки:

— Да что же это такое, совсем затоптали бедное животное. Она со вчерашнего дня на левую лапу хромает, а теперь, значит, еще и на правую! Нет, это не дом, а дурдом!

— Зря вы так, я же не нарочно, — непонятно зачем пустился в дискуссию Шатохин, ведь знал же, что это бессмысленно.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, не выручи его спортивный дедуля в джинсовом костюме, возникший на крыльце. То есть он, конечно, не собирался выручать Шатохина, просто появился очень вовремя.

— Что случилось, Илона Давыдовна? — деловито осведомился дедуля-бодрячок.

— Да вот, чуть мою Элечку не раздавил! — прогнусавила злопамятная тетка.

Шатохин чертыхнулся про себя и, втянув голову в плечи, поспешил ретироваться, а вслед ему полетело:

— Ходят тут всякие темные личности!..

— Да не убивайтесь вы так, Илона Давыдовна, собачка ваша жива-здорова… — здраво заметил дедок-бодрячок. — Нервы, нервы надо беречь.

— Какие уж тут нервы, — не унималась безутешная хозяйка безвинно пострадавшей собачонки, — после позавчерашнего до сих пор в себя прийти не могу, как она, как она… Как эта сумасшедшая полезла на крышу… Как, вы не знаете? Ну, из девяностой квартиры, эта, ну, жена художника, вернее, вдова… Сейчас она с таким смазливым субчиком живет… Так вот, она позавчера вылезла в окно и пошла по карнизу, с ума сошла. Говорят, она уже давно не в себе, да я сама замечала: идет, ни с кем не здоровается, смотрит в землю, как будто что-то потеряла…

Шатохин был уже на приличном расстоянии от злющей тетки и бодрого дедка, и тут же он замер и медленно-медленно обернулся.

— …А вы, наверное, на даче были, да? Ну-у, вы пропустили спектакль… Что тут творилось, вы представить себе не можете: милиция приехала, спасатели со специальной лестницей, стали ее уговаривать, чтобы не вздумала прыгать… Я так разволновалась, с сердцем плохо стало, хоть самой «Скорую» вызывай… — увлеченно повествовала хозяйка затоптанной Шатохиным псины.

А Шатохину слышалось другое, совсем другое, словно та старушка в газовой косынке вновь шепнула ему на ушко:

— А Лешенька-то помер…

 

Глава 8

Прямо день визитов какой-то. Накануне был день звонков, а сегодня день визитов. Первым, когда дома никого, кроме Машки, не было, заявился невзрачный тип, вроде как из Союза художников. Машка его, конечно, отшила. Примерно через полчаса после этого вернулся весь из себя озабоченный Филипп и сразу отправился на лоджию — курить. Машка только хотела рассказать ему про недавнего визитера, как в дверь опять позвонили.

— А чтоб тебе!.. — недовольно пробормотала она и пошла открывать дверь.

А это что еще за курица общипанная? Хотя… Постой-постой, рожа-то вроде знакомая. Ба, да это же Юлькина мамаша! Привет, давно не виделись, живая, оказывается. Пожаловала, надо же!

— Кажется, Мария, если я не ошибаюсь? — Юлькина мамаша попыталась улыбнуться одними губами, но Машка все равно успела разглядеть, что впереди у нее недостает зубов. Причем существенно.

— Да вроде бы, — неохотно процедила Машка, — а вы кто же будете? — Машке пришло на ум немного над ней поиздеваться. Дескать, не признаю, кто такая.

— А я Алевтина Васильевна, Юлечкина мама… Что, сильно постарела? — Она все еще безуспешно старалась скрыть обширную прогалину на нижней челюсти.

— Да уж не помолодела, — не пощадила ее мстительная Машка и добавила со вздохом: — Теперь вот узнала, но с трудом.

— Зато вы совсем не изменились, — польстила Машке Юлькина мамаша. А может, отплатила той же монетой: мол, какая была квазимода, такая и осталась. А, ладно, плевать, все равно она, Машка, в конечном итоге всех обставит.

Они так и стояли: Юлькина мамаша неуверенно топталась на лестничной площадке, а Машка в прихожей, приоткрыв дверь на ширину цепочки, беззастенчиво ее рассматривала. Пауза затягивалась, а Машка не выказывала ни малейшего желания пригласить гостью в квартиру. Еще чего! На кой черт она сдалась, наверняка натопчет в коридоре. Вон у нее сколько глины на башмаках, где она ее только нацепляла? Небось поперлась, дурища, дворами, а двумя кварталами ниже чего-то разрыли, видать, коммуникации прорвало.

— Можно войти? — наконец попросилась общипанная курица. Робко и почтительно. Последнее не могло не польстить Машкиному самолюбию.

— Войти-то можно, — равнодушно пожала плечами Машка, — только Юлии дома нет.

— А я знаю, — мамашка скорбно потупилась, — я уже все знаю.

«Надо же, она, оказывается, уже знает, — удивилась Машка, — и когда только успела?»

— А муж ее дома? — не отставала общипанная курица.

— Дома… — Удивление стоило Машке кратковременной потери бдительности.

— Мне нужно с ним поговорить. — Мамашка облизала губы, щедро вымазанные дешевой помадой цвета красного кирпича.

«А, пусть сами разбираются, мне-то что до них», — подумала Машка и сняла цепочку. По крайней мере, она, Машка, как они здесь все считают, только домработница, а общипанная курица — мать хозяйки дома, самая что ни на есть прямая родственница. Кроме того, Машку мучило естественное любопытство, зачем к ним пожаловала Юлькина мамашка и чем все это кончится. Итак, Машка провела побитую молью времени Алевтину в гостиную и отправилась за Филиппом, заранее предвкушая нескучное развитие событий.

Филипп, как всегда, торчал на лоджии и с задумчивым видом курил, а у самого за душой небось ни одной мыслишки, даже самой никчемной. Пустой он, как перезрелый огурец, это даже Машке с первого дня было ясно, а уж куда Юлька смотрела… Только что красивый. Прямо Ален Делон в молодые годы. Вон глазищи-то какие, синие-пресиние. Такие Машка видела разве что на портретах Андриевского, но те-то неживые, там краски, а красками чего не намалюешь. Впрочем, если рассуждать по-бабьи, Юльку, наверное, можно понять. Что она видела за Андриевским, кроме картин?

— Чего тебе? — Не больно-то он приветлив, этот красавчик. А главное, всегда тыкает, как и Вика, кстати говоря. А покойник Андриевский, между прочим, всегда на «вы» обращался да и Юлька тоже.

— Там мать Юлии пришла, — нарочито равнодушно молвила Машка и сложила руки на животе.

Красавчик оторопел:

— Какая еще мать?

Оно и понятно, он ведь про мамашу ничего не знает, Юлька-то про нее не больно распространялась после того, как Андриевский указал старой потаскушке на дверь.

— Обыкновенная. Какие матери бывают, — фыркнула Машка.

Красавчик прямо задергался, как свежевыловленный карп на разделочном столе:

— Какая такая мать? Ни разу не слышал ни про какую мать.

Машка слушала его охи да вздохи вполуха, пусть побесится, ему полезно.

— Что ей нужно?

— Сказала — поговорить, — беззаботно сообщила Машка. — Ждет в гостиной.

— В гостиной? А зачем ты ее впустила? — Нужно было видеть этого проходимца, до чего ему не понравилась перспектива скорого свидания с дорогой тещей.

— А чего ее не впустить? Я же знаю, что она мать, — презрительно скривилась Машка. Ишь какой хозяин выискался, этого не пускай, того не привечай. Сам-то здесь никто и зовут его никак. Если бы Юлька его не подобрала, еще неизвестно, где бы сейчас ошивался!

— Черт, черт… — Филипп тяжело вздохнул и шагнул в Машкину сторону, к балконной двери. Машка отклеилась от косяка, освободив ему дорогу, а он раздавил недокуренную сигарету в пепельнице, стоявшей на плетеном столике дачного пошиба.

* * *

Конечно, Машка приложила максимум усилий к тому, чтобы мимо ее ушей не пролетело ни одно словечко из тех, какими обменялись Юлькина мамаша с Юлькиным же прихлебателем. Она все терла и терла комод в Викиной комнате, из которой очень даже хорошо прослушивается все, что происходит в гостиной, а оттуда очень даже занимательный диалог доносился.

Ну, сначала, как водится, красавчик затеял процедуру знакомства. Для проформы, конечно. Брякнул даже, что «рад этой встрече, хотя обстоятельства, ей сопутствующие, весьма печальны». Короче, наплел какой-то лабуды.

Ощипанная курица больше помалкивала, только жеманно поддакивала время от времени, мол, понимаю, понимаю. Естественно, во вторых строках красавчик перешел к скорбной теме «ужасной болезни его горячо любимой жены».

— Я знаю, уже знаю, — прервала его излияния мамашка, убитая горем не больше красавчика, и жалостно шмыгнула носом для убедительности. Лицемерная старуха!

Красавчик, судя по затянувшейся паузе, несколько подрастерялся и потерял нить разговора, что-то невнятно пробормотал, надсадно закашлялся, потом уныло выдавил:

— Тогда что же вы… Ну, я могу вам дать адрес этой клиники — она находится за городом, очень хорошая клиника, — но пока ее лучше не посещать. Так доктор сказал. У… у… Юли, у нее очень тяжелый случай, потребуется много времени для полного выздоровления, но надежда есть, нужно только набраться терпения и ждать…

— Понимаю, понимаю… — продолжала талдычить свое общипанная курица. Прямо как заведенная.

И тут — грюк, бац! Зараза эта Вика заявилась, принесла ее нелегкая! В самое неподходящее время. И как всегда, ни здрасьте, ни до свиданья. Шпана сопливая!

— Это что еще за собрание? — изрекла эта несовершеннолетняя дрянь и грохнула на пол свой рюкзак. Машка хоть и не видела, но по звуку легко догадалась.

— А вы, наверное, Вика? Ах, как выросла, как выросла… А ведь когда я была в последний раз… — раскудахталась общипанная курица. Ничего интересного, обычный набор глупостей на тему «в те времена, когда»…

Машка представила себе, какая при этом физиономия была у Вики, и едва не расхохоталась. Чуть ли не тряпкой пришлось рот себе зажимать.

— Это мать Юлии, — поспешил разрядить обстановку Филипп.

— И какого черта ей надо? — с ходу полезла в бутылку малолетняя нахалка. Судя по постановке вопроса, сам факт существования общипанной курицы новостью для нее не являлся.

— Ну как… Понятно же, по-моему, — замямлил пришибленный красавчик.

— Еще бы не понятно! Решила пронюхать, что ей может обломиться, — заржало это ненормальное отродье актрисы и художника. Умеет же она так смеяться, что прямо мороз по коже! Если кого интересует Машкино мнение, то ее бы надо поместить в ту же палату, что и Юлию.

— А вот этого не хотела?! — неслось из гостиной.

Машка легко себе представила, что она там выкинула. Красноречивых жестов у Вики Андриевской — хоть отбавляй. При желании она могла бы только ими и обходиться, не прибегая к словам.

— Ну началось… — заскрипел зубами красавчик. — А, разбирайтесь вы тут сами! — Кажется, он предпринял попытку ретироваться.

Не тут-то было, Вика этому активно воспрепятствовала.

— Смыться хочешь? — рявкнула она так, что даже у Машки в соседней комнате уши заложило. — Ни хрена! Ты же у нас тут теперь главный, ты ее и выставляй!

— Да мы уже почти все решили, — прошипел красавчик, — я ей дал адрес клиники. В конце концов, это же ее дочь, она имеет право…

— Ха! А ты так уверен, что она дочкой своей интересуется?! Наивняга, ты же ничего не знаешь! Она эту дочку, между прочим, в детдом сдала в шестилетнем возрасте, а теперь, видите ли, пожаловала…

Ничего себе, а это для Машки новость. Юлия-то, оказывается, детдомовская. То-то она какая-то пришибленная поначалу была, не знала, куда стать, куда сесть. Теперь все понятно.

— Ты думаешь, чего она заявилась? — распиналась за стенкой Вика. — Рассчитывает, что ей что-нибудь перепадет с барского стола!

А тут и у общипанной курицы голосок прорезался, да такой неожиданно звонкий!

— А что?! — выпалила она. — Я же ей мать, а не кто-нибудь, и тоже право имею, не вы одни… У меня, может, инвалидность, я где надо справку покажу. А насчет детдома… Да, было такое, но я же Юлечку временно туда поместила, потому что у меня были стесненные обстоятельства и здоровье слабое. Я ее содержать не могла, а Юлечкин отец был в длительной экспедиции, на Севере, поэтому вы не можете меня осуждать. А теперь, когда Юлечка в таком положении, когда она недееспособная, я могу стать ее опекуном. Я же мать, ее ближайшая родственница. Да-да, я консультировалась у знающих людей!

Вот это тирада! На этот раз ей уж точно пришлось разевать свой беззубый рот во всю ширь. Надо полагать, Вика и красавчик вдоволь налюбовались ее гнилыми пеньками. Да, здорово же она сдала, а ведь если судить по Юлии, в молодости, наверное, очень даже ничего собой была. Или Юлька в отца пошла, того, что в экспедициях пропадал?

— Ах, она опеки захотела! — заголосила не на шутку распалившаяся Виктория. Того и гляди до потасовки дойдет.

А что, любопытно было бы посмотреть, как они вцепятся друг дружке в космы. Машка не выдержала и на цыпочках подошла к двери, попробовала чуть-чуть ее приоткрыть — ей и нужна-то была всего лишь узенькая щелочка, а та возьми и скрипни. Тихо-тихо, но у этой поганки Вики слух, как у кошки. Сразу насторожилась и приложила палец к губам:

— Стоп! А это еще что такое?

И прямиком шасть в свою комнату.

Машка сразу отскочила к комоду, на котором оставила тряпку, и снова тереть, тереть…

— Та-ак… — многозначительно процедила сквозь зубы маленькая стервоза и навела на Машку белые от злости глаза. — Я так и знала, подслушиваешь, как всегда!

— Еще чего! — вспыхнула Машка. — Я убираюсь, не видишь? Сейчас как раз мои часы.

— Я тебе тысячу раз говорила, — Вика просто задыхалась от ненависти, — в моей комнате не лазить. Пусть здесь лучше будет пыль, грязь — да что угодно, вплоть до мухоморов, но чтобы твоя нога сюда не ступала!

— Да ну тебя к черту, — пробормотала Машка и, подхватив свою тряпку, перебралась на кухню. От греха подальше. Проходя через гостиную, она, разумеется, бросила пару-тройку пытливых взглядов на общипанную курицу и прибитого пыльным мешком красавчика.

На кухне не было слышно ни словечка. К тому же неблагодарная Юлькина падчерица специально завела в гостиной магнитофон. Машка села на табурет и задумчиво почесала затылок. Да-а, дела, семейка-то не вылезает из скандалов, мало-помалу принимающих хроническую форму. Уж чего только не было, вплоть до принародных Юлькиных прогулок по карнизу, и вот нате вам, кое-что новенькое — возникает старая рухлядь Юлькина мамаша и тоже претендует на свою долю. Кто следующий, интересно? А уж выгодней всего это Измайлову, козыри сами к нему в руки идут.

Да и сама Машка могла бы запросто воспользоваться ситуацией, но не такая она дура, чтобы лезть на рожон раньше времени. Она еще подождет, совсем немного подождет. Зачем, обдирая коленки, карабкаться на отвесную стенку, если ее, эту стенку, можно запросто обойти? Машка так долго заметала углы, что научилась из этих углов видеть больше и лучше, чем те, за кем она прибирала. Они все больше по верхам смотрели, а Машка — под ноги, ни одну пылинку-соринку не пропускала. А эти самоуверенные засранцы ни разу не удосужились за собой подтереть, слишком гордые были, вот пусть теперь и барахтаются в собственном дерьме. У них еще долго голова болеть будет, еще долго…

А это что? Никак дверь хлопнула? Видать, общипанную курицу выставили. Машка вспорхнула с табурета и кинулась к окну: так и есть, минуты через две Юлькина мамаша выкатилась из подъезда. Ну и швабра, честное слово! Вон-вон, подол-то у юбки отпоролся, свисает, кофта мохеровая вся свалялась… Ни дать ни взять бомжиха с Ярославского вокзала, а туда же. Смотри-ка, обернулась, лупает на окна. Интересно все-таки, что там было в гостиной после того, как Машку прогнали? Подрались они в конце концов или нет?

На кухню заглянула Вика, повела своими раскосыми, как у рыси, зелеными гляделками:

— Все шпионишь?

Машка не ответила, только обиженно засопела носом.

— Кроме этой шакалихи, кто-нибудь сегодня приходил? Или звонил?

Машка хотела было буркнуть, что ее это все не касается, она тут домработница, а не швейцар какой-нибудь, но в последнее мгновение передумала. Так сильно ей захотелось позлить эту маленькую стервозу.

— Из… из Союза художников приходили, — пробормотала Машка вроде бы равнодушно, а сама исподтишка покосилась на Вику: как та отреагирует?

А та прямо вспыхнула:

— Кто?

Машка пожала плечами:

— Какой-то мужик в помятом пиджаке. Спрашивал вдову.

— А фамилия, как его фамилия?

— Откуда я з…знаю? — Машка принялась протирать кухонное окно, показывая своим занятым видом, что она здесь не секретарь, а домработница.

— И чего ему надо было?

— Не знаю, — буркнула Машка, с остервенением водя тряпкой по стеклу.

Вика плюхнулась на высокий табурет, закинув ногу на ногу. И без того короткая юбка задралась и обнажила тощие бледные ляжки, по крайней мере, на Машкин взгляд. И тем не менее эта маленькая сучка мужским вниманием не обделена, совсем не обделена. Больше того, она…

— Что-то мне не нравятся такие визиты, — задумчиво произнесла она, закуривая сигарету. Уже год она смолила не скрываясь, и ровно столько же времени в доме не было мира. Вика не простила Юлии Филиппа и отравляла ей жизнь чем только могла, как говорится, любыми доступными способами и подручными средствами. И в этом деле она зашла далеко, очень далеко, но Машка здесь посторонняя, всего лишь домработница, и хозяйские проблемы ей по барабану. А если честно, то они ей даже на руку.

— Как он выглядел?

— Кто? — Машка сделала вид, что не поняла.

Вика посмотрела на нее, как на последнюю тупицу:

— Ну тот, что приходил из Союза художников!

— А, этот… Пожилой дядька в мятом костюме… — Машка немного подумала. — Выбрит плохо…

— Немаловажная деталь!.. — презрительно фыркнула Вика и нервно затянулась.

 

Глава 9

Лиля выписывала круги около дома на Кутузовском уже битый час. Страшная, как смертный грех, Филиппова домработница заявила, что Филиппа дома нет. Лиля спросила, когда он будет, а страшила заявила, что понятия не имеет, и захлопнула дверь.

— Чтоб ты провалилась… — в сердцах проворчала Лиля, уверенная в том, что Филипп-то как раз дома, просто прячется по своему обыкновению. На телефонные звонки он тоже не отвечает, и однажды она явственно разобрала в трубке его сдавленный возглас: «Скажи, что меня нет».

— Ну хорошо же, Филя, хорошо, — бормотала себе под нос Лиля, спускаясь по ступенькам, — я ведь все равно тебя достану… Измором возьму… Выйдешь же ты когда-нибудь!

Она даже отказалась от предварительного намерения выбрать себе какой-нибудь укромный уголок в качестве наблюдательного пункта, напротив, стала демонстративно разгуливать перед подъездом. Пусть этот подлый трус высунется из-за шторки и оценит серьезность ее намерений. В какой-то момент она даже остановилась и, по-хозяйски подбоченясь, уставилась на Филипповы окна: ну давай же, давай, козел, шевелись, я ведь не шучу. Будешь кочевряжиться, я, как и обещала, устрою тебе счастливую жизнь со всеми вытекающими последствиями.

Филипп избегал ее уже два месяца и, что намного хуже, столько же не давал денег, ни копейки, тем самым грубо нарушая их договор, и вообще он удалялся, удалялся от нее, Лиля это чувствовала. У нее больше не было сомнений: он собирается взять весь куш себе, как будто она здесь ни при чем. Как будто не она все это устроила, такой вариант подобрала! А теперь, когда дело на мази, он и знаться с ней не желает. «А вот и фигу тебе, ничего у тебя не выйдет», — мысленно пообещала она Филиппу и приняла особенно воинственную позу.

Да если бы не она, Лиля, где бы он был сейчас, этот безмозглый красавец? Хвосты коровам крутил бы в родном селе под Тирасполем! Она привезла его в Москву, она придумала ему непыльный способ быть всегда при деньгах, сам-то он — с одной извилиной. И пока он немного обтесался и хоть чему-нибудь научился, она его на своем горбу тащила как проклятая, кормила, поила, одевала… Да если на то пошло, он на ней гирей висел, а мамочка его только весточки слала: «Лилечка, не бросай его, а то пропадет!» Еще бы, у нее, кроме старшенького красавчика, еще пятеро, мал мала меньше, причем все девки, вот она и рада, что хоть одного с рук спихнула.

А какой он был дикий, страшно вспомнить! Ну ничего поручить нельзя было! Глазищи свои ряззявит, а в них лишь детская беспомощность. И ей приходилось все самой, самой, и это имея при себе здорового мужика-нахлебника. А старухи эти вонючие! От воспоминаний о них Лилю прямо передернуло. Ничем она тогда не брезговала, даже клофелином. А страхов сколько она натерпелась, а неприятностей! А этот синеглазый охламон просто стоял рядом с растерянной физиономией и повторял дрожащим голоском:

— А может, не надо… Лиля, мо… может, не надо?..

Как будто она от хорошей жизни на это пошла!

Ну где же он, где этот придурок? Лиля опять посмотрела на окна, за которыми словно бы все вымерло, даже тюль от ветерка не шелохнется.

И тут ей наконец повезло. Она его увидела. Только вышел он не из подъезда, а из машины — темно-зеленого «Фольксвагена», — заметил ее и сразу изменился в лице, видать, не рассчитывал на встречу. Но бежать было поздно.

— Здравствуй, дорогой Филлипок! — елейно пропела Лиля и двинулась на Филиппа, привычно покачивая бедрами.

А он сразу зашипел, как гусак, испуганно озираясь:

— Зачем ты сюда приперлась? Тысячу раз говорил, не приходи сюда!

— А куда? — тут же отпарировала Лиля. — Ты же даже к телефону не подходишь! Учишь свою квазимоду говорить, что тебя нет!

— Никого я не учу, — начал уныло отбрехиваться Филипп (врать и то как следует не умеет!), а сам все посматривал на окна.

— А ты чего боишься-то, не пойму? — презрительно фыркнула Лиля. — Насколько я знаю, твоей благоверной дома нет и в ближайшее время она не предвидится, так что мог бы даже и пригласить по старой памяти, а?..

— Что ты болтаешь, что ты болтаешь… — прогнусавил Филипп и потянул ее за локоть. — Садись скорей в машину…

Против такой постановки вопроса Лиля возражать не стала, ящеркой нырнула в салон авто и вольготно откинулась на спинку заднего сиденья:

— Что дальше, месье?

— Да пошла ты… — буркнул Филипп и вывел машину со двора, старательно объезжая каждую трещинку на асфальте. Смотри, какой аккуратист!

Отъехал он недалеко, квартала на два, припарковался у тротуара и выключил двигатель.

— Ну, что тебе приспичило? — обернулся он к Лиле.

— А ты, конечно, не догадываешься? — покачала головой Лиля. — Ой, бедненький-бедненький… А бабки ты мне когда в последний раз отстегивал?

— Ну ты ненасытная! — скривился Филипп. — Мало я тебе давал, что ли? Думаешь, у меня куры долларами несутся, да?

— У тебя-то как раз несутся, — едко заметила Лиля, — просто так на землю валятся. Вдовушка-то досталась упакованная по полной программе, с наследством, так что не прибедняйся!

— Да на тебя никакого наследства не хватит! — в сердцах воскликнул Филипп.

— А ты на меня не верещи! — цыкнула на него Лиля. — Да если бы не я, тебе бы этого наследства не видать, и вообще… Если я только одно слово кому надо скажу! Да стоит мне подкатиться к Измайлову и только намекнуть, он мне за такую информацию отвалит…

— Заткнись!.. — Этот безмозглый сыночек многодетной мамочки был уже на грани истерики. — И откуда ты все знаешь?

— Да уж знаю, — Лиля сложила губки бантиком и полюбовалась своим отражением в зеркале заднего вида. — Не такая дура, чтобы пускать дела на самотек, держу руку на пульсе. А вот ты каким был деревенским лохом, таким и остался. С чего ты вообще взял, что можешь обойтись без меня? Без меня ты пустое место, нет, без меня ты просто кучка дерьма. — Она не жалела Филиппа, зная, что он у нее в руках со всеми своими потрохами. — Так что не забывай про наш договорчик и гони то, что мне причитается, учитывая и должок, кстати, а то на счетчик поставлю.

— Да нет у меня сейчас таких денег, в смысле живых денег, — Филиппок был близок к тому, чтобы разреветься. — Все бабки на счетах Юлии, а она, ну ты уже знаешь про нее… Вот оформлю опеку, тогда…

— Адвоката-то нанял? — деловито осведомилась Юля, услышав про опеку. — А то смотри, как бы тебя не обставили. Измайлов-то, поди, уже копытами землю роет.

— Не боись, все схвачено, ничего у него не выйдет, — самодовольно заверил ее Филипп. Ну-ну…

— Рада это слышать, но бабки мне все равно нужны. Половину пока, так и быть, уступлю… — после непродолжительного раздумья произнесла Лиля.

— Ну вот, опять… — уныло заканючил Филипп. — Я же говорю, сейчас взять неоткуда.

— Прямо уж неоткуда! — фыркнула не собиравшаяся так просто сдаваться Лиля. — А добра сколько в доме! Художник-то накопил всяких там реликвий: картинки, статуэтки и прочая дребедень.

— Ну положим… И что ты с ними будешь делать?

— Не твоя забота, уж не волнуйся, пристрою, — лучезарно улыбнулась Лиля.

Филипп минут пять тупо молчал, уставившись прямо перед собой, но в конце концов «созрел»:

— Ладно, это я как-нибудь устрою.

И перехватил ликующий Лилин взгляд:

— Только не сегодня, завтра. С утра… Машки не будет, Вика отвалит по подружкам…

— Кстати, а как ты ладишь с этой козой? — снова ревниво вклинилась Лиля.

— Ты какую имеешь в виду? — усмехнулся заметно ободрившийся Филипп.

— Маленькую, конечно…

— Да так, цапаемся помаленьку, — неопределенно молвил Филипп, ни с того ни с сего вдруг увлекшийся рассматриванием собственных ногтей.

Лилек, конечно, сразу заподозрила, что он чего-то недоговаривает:

— Цапаетесь? Из-за чего?

— Да все из-за того же… Она ведь была против, чтобы я на Юлии женился.

Лилек ему почему-то не поверила, но заострять на этом внимание не стала. Пусть сначала выполнит то, что обещал.

— Значит, завтра? — уточнила она.

— Ну завтра же, говорю, завтра, — раздраженно подтвердил Филипп.

— Когда и где? — не уступала Лилек.

— Сиди дома и никуда не уходи, я сам приеду и все привезу, а сейчас выметайся, — Филипп уже вцепился в баранку.

Лилек приоткрыла заднюю дверцу, изящно выставила наружу стройную ножку и как бы замешкалась:

— Только учти, Филиппок, если ты рассчитываешь меня кинуть, то намотай себе на ус: я жду до шести вечера, не появишься — пеняй на себя. Я уже запаслась телефончиком Измайлова.

— Сказал, значит, привезу, — неожиданно рявкнул смиренный до поры Филиппок. Нервишки, видать, разгулялись.

— Тогда я жду, — беззаботно чирикнула Лилек и выпорхнула из машины.

* * *

— Где ты был? — Виктория смотрела на него с подозрением. Неужели что-нибудь видела, или эта уродина Машка ей насвистеть успела?

— А что случилось? — ответил вопросом на вопрос Филипп.

— Кое-что… — И снова сверлящий взгляд.

Эта ее многозначительная манера недоговаривать, делать длинные паузы и молчать сводила его с ума. Несмотря на то что Вике было всего лишь семнадцать, а Филиппу двадцать пять, противостоять он ей не мог. Как будто плавился, вот, даже руки затряслись.

— Кое-что?.. Это… Ты про что?

— Про то, что я не нахожу одну вещь. Вернее, уже две. Сначала не находила одну, а теперь и вторую. — Вика по-прежнему изъяснялась загадками.

— Какую вещь? — захлопал длинными, прямо-таки девичьими ресницами Филипп.

Вика села на диван, закинула ногу на ноту и широко, по-хозяйски раскинула руки на диванной спинке. Филипп в очередной раз инстинктивно отметил про себя, что как женщина она его занимает мало, вернее, даже совсем не занимает, и все-таки какую-то власть имеет. Наглые, уверенные в себе женщины всегда вызывали в нем что-то вроде паралича. В глубине души он осознавал, что поддаться им — беда, но ничего не мог с собой поделать. Лилька тоже властная, но Вика, Вика страшней и сильней. Потому что Лильку вело по жизни неистребимое желание взобраться на гребень волны, туда, где красивые машины, норковые шубы и праздное ничегонеделание, а Вику… Собственно, и ее то же самое, но и кое-что еще. Еще и азарт игрока, способного за ночь сначала спустить все состояние, а потом хладнокровно отыграться.

— Кассета. Пропала кассета, — сказала она на удивление спокойно.

А у Филиппа от волнения перед глазами поплыли разноцветные круги и в ушах зазвенело:

— Как пропала?! Ты же сказала, что она у тебя.

— Ну да, я тоже так думала, а сегодня решила стереть запись, и выяснилось, что это не та кассета.

— А где же та?.. — прошептал Филипп.

— Сядь! — приказала Вика, заметив, как он побледнел, и прибавила с досадой: — До чего ненавижу слабаков, но где же взять других? Нет, мужчины, вне всякого сомнения, вырождаются, причем очень быстрыми темпами.

Филипп упал в ближайшее кресло:

— Но ты же сама… Ты же сама сказала…

— Да, сказала, — кивнула Вика, — но паники я, между прочим, не объявляла. Да, пропала кассета, и таблетки тоже пропали, но это еще не конец света.

— Но ведь…

— Хватит трястись, тряпка! — Вокруг тонкого Викиного рта образовались жесткие складки, совсем как на автопортрете Андриевского, висящем на стене мастерской в мансарде. — Ничего страшного пока не произошло. Все это добро наверняка у Машки.

— У Машки? И что она собирается с этим делать?

— Пока не знаю, но могу предположить. Думаю, она захочет все это продать, а начнет с нас, потому что больше ей никто не даст… — Вика снова была почти бесстрастна. — Придется поторговаться с этой заразой. Впрочем, она хоть и жадная, но без воображения, так что… С другой стороны, она здесь уже лет тридцать толчется и в курсе финансового состояния семьи. Да, это, конечно, осложняет дело, но ничего, выкрутимся. В крайнем случае киллера наймем, — заключила она самым обыденным тоном.

— Киллера?.. Наймем?.. — У Филиппа глаза на лоб полезли.

— А что тебя так удивляет? — беззаботно передернула Вика щуплыми плечами. — Ты ведь на такое не способен, так что придется потратиться. Но это только в том случае, если она запросит больше, чем стоят подобные услуги. Если сторгуемся, то пусть живет, должен же кто-то унитазы чистить.

Филипп больше не стал возражать, потому что понял: она уже все решила, а у него нет голоса, даже совещательного.

— Ну что сник, красавчик? Все будет о’кей! — хохотнула Вика и потянулась, как кошка.

Ее хладнокровие не только его испугало, но и натолкнуло на странную мысль: да кто тут сумасшедший в самом деле?

 

Глава 10

— А вы похожи на свою матушку, — опрокинув в себя рюмку коньяка, разоткровенничался детектив. — Уж можете мне поверить. Я ведь еще из того поколения, что по ней с ума сходило. Татьяна Измайлова… — Он мечтательно причмокнул губами. — Вот это была красавица, я вам доложу… М-да, нынче таких не выпекают, теперешние звезды по сравнению с ней — пигалицы! Лица ничего не выражают, фигуры… Кособокие какие-то, сутулые и худющие…

«Говорливый дядька, — подумал Измайлов, — да так ли он хорош, как мне его расписывали, мол, настоящий профи с многолетним опытом. И физиономия у него какая-то мятая, нет, хуже, испитая. Да стоит ли он тех пятисот баксов, что запросил?»

А тот словно прочитал его мысли, сузил свои мутненькие хитрющие глазки и процедил, подцепив толстыми, в заусенцах пальцами тонкое колечко лимона:

— А вы, Игорь Евгеньевич, я смотрю, очень недоверчивый товарищ, очень недоверчивый. Так вы не стесняйтесь, в папочку загляните.

Сунул кислое колесико в рот и даже не скривился.

— А вы, Виталий Владимирович, просто телепат какой-то, — оценил способности нанятого им профи Измайлов. — В чем-то вы правы, конечно… Естественно, мне не терпится ознакомиться, так сказать, с результатами вашей деятельности.

— Так валяйте, не смущайтесь, а я пока, с вашего разрешения, побалуюсь вашим коньячком. Вы ведь не против? — спрашивает, а сам уже налил.

— Да ради бога… — пробормотал Измайлов, погрузившись в изучение содержимого пластиковой папки.

Содержимого на первый взгляд, кстати, негусто было, всего лишь лист набранного на компьютере текста, но все по делу. Это Измайлов сразу оценил и обозначил довольной улыбкой.

Его визави улыбку, конечно, тоже заметил и принял как должное. Схрумстал еще одну, колесико лимона и взялся за бутерброд с рыбой, деловито комментируя только что прочитанное Измайловым:

— Паренек наш еще молодой, биографию имеет не очень длинную, но достаточно бурную, как вы уже успели заметить. Успел уже наследить то там, то здесь. В столицу приехал с известными намерениями — снять банк (где ж его еще снимать, как не в Москве?), имея при себе о-очень привлекательную внешность и больше ничего. Но этого ему, кажется, хватило…

Профи как будто запнулся или сделал вид, что запнулся. Дескать, я еще очень много чего недоговариваю. Скорее всего он просто догадался, зачем Измайлову понадобились сведения на молодого паренька. Измайлов на эту тему не распространялся, а детектив не спрашивал. Ну, догадался так догадался, не велика печаль.

— Ну так что, принимаете работу? — Профи налил себе уже третью рюмку, а ведь на машине приехал! На новой «Волге» со всякими наворотами под иномарку, делающими ее похожей на провинциалку, отчаянно косящую под столичную штучку.

— Принимаю, — кивнул Измайлов. Конверт с баксами был у него под рукой, оставалось только положить его на край стола. — Сумма, конечно, приличная, но договор есть договор…

Профи, не проверяя и нарочито небрежно, сунул конверт во внутренний карман довольно-таки задрипанного пиджака и залпом осушил рюмку, снова закусил лимончиком и провозгласил:

— Главное — работа честная и оперативная, на все сто и без обмана. Фирма гарантирует.

— А ваша фирма, похоже, процветает, — ревниво заметил Измайлов, который всегда очень тяжело расставался с деньгами, даже когда по дешевке приобретал вещь, стоившую на самом деле раза в три дороже.

— Коммерческая тайна! — довольно фыркнул профи и поднялся из-за стола. — Ну, мне пора, труба зовет. А наш договор остается в силе. Если еще что-нибудь накопаю, с удовольствием поделюсь с вами информацией. Только за отдельную плату, разумеется.

— Ладно, сторгуемся, — без особого энтузиазма согласился Измайлов.

После этого они обменялись рукопожатием в прихожей, и шустрый дядька, по виду алкоголик со стажем, отправился к очередному клиенту, а Измайлов остался с пластиковой папкой стоимостью в пятьсот зеленых. Ничего, дай бог, его затраты не напрасны и вернутся сторицей, и он наконец получит то, к чему стремился последние двадцать лет. Бился как лев, но до сих пор удача от него отворачивалась, будто он чем-то ей не приглянулся.

А все потому, что мать о нем вовремя не позаботилась. Сначала мотыльком перелетала из одних объятий в другие, сплавив его к бабке, потом по уши втрескалась в модного художника Андриевского, до такой степени, что родила от него позднюю девчонку, хотя врачи ей запрещали. Результат — через четыре года сгорела от рака, до самого своего смертного вздоха уверенная, что выкарабкается. Как будто громкий титул «народная» гарантировал ей чудесное исцеление. На самом деле он ей гарантировал только пристойные похороны и место на Ваганьковском, а вот на Новодевичье титул уже не потянул. А может, Андриевский не стал особо усердствовать, рассудив, что и Ваганьковское для нее сгодится.

А как она выглядела весь последний год до смерти, пока безуспешно боролась с раком, лучше не вспоминать. Наверное, никто бы не узнал в той желтой высохшей мумии горячо любимую по народным мелодрамам актрису Татьяну Измайлову. Измайлов, тогда уже студент, навещал ее довольно часто, при том, что это была настоящая пытка, и по мере возможности пытался внушить мысль: пора уже ей и о сыне подумать. О сыне, которого она родила в перерыве между съемками и которого долгое время рассматривала как обузу и досадный довесок к продолжительному роману с подающим большие надежды режиссером, к сожалению, быстро спившимся. Теперь же настала пора вспомнить о своем материнском долге и обеспечить сыну будущее, завещав наследство.

Но мать смотрела на Измайлова водянистыми, совершенно выцветшими глазами и откровенно не желала понимать очевидные вещи. Не потому, что ее сознание подавляла боль, его подавлял страх, страх смерти. Животный, отчаянный. Она только глотала таблетки, тщательно соблюдая врачебные предписания, и после каждой пилюли прислушивалась к себе, будто пытаясь представить, как под действием чудодейственных импортных препаратов, на которые она не жалела денег, метастазы уменьшаются до микроскопических размеров, а потом и вовсе рассасываются. Но они и не думали усыхать и рассасываться, и мать ударилась по знахаркам, сомнительным экстрасенсам, промышляющим по клубам, и прочим шарлатанам, которые весьма искусно выкачивали из нее то, что она заработала за всю жизнь, проводя на съемках по триста дней в году.

Умирающая прима пила заговоренную воду, ела сырую куриную печенку, потому что так велели слетевшиеся на нее чуть ли не со всех московских окрестностей алчные целители, а Измайлов с ужасом наблюдал, как таяли материны деньги, очень даже немаленькие по тем временам. Что до Андриевского, то он смотрел на причуды безнадежно больной женщины сквозь пальцы, наверное, просто ждал, когда это все кончится естественным образом. А мать даже в агонии не желала смиряться с неизбежным и тянула руку к лежащей на прикроватной тумбочке бульварной газетенке, где еще накануне высмотрела объявление очередной «народной целительницы».

Уже после гражданской панихиды и похорон, после промозглого ноябрьского Ваганькова Измайлов выяснил то, о чем уже давно догадывался: от завидного состояния блистательной Татьяны Измайловой не осталось ничего, если не считать квартиры — хорошей, но сильно запущенной, в которой она давно не жила, — а деньги истаяли, в отличие от метастазов. Ее сногсшибательные, чистые, как капли родниковой воды, бриллианты остались только на вызывающем толки портрете, который Андриевский написал в те времена, когда был до умопомрачения влюблен в обворожительную Татьяну Измайлову. А ведь все могло бы сложиться совсем по-другому, не будь она такой любвеобильной!

Конечно, Измайлов к тому моменту был уже не ребенок, он даже успел один раз жениться и развестись, но удар от этого не смягчился. Вчерашний золотой мальчик превратился в заурядного московского парня. Звездное имя Татьяны Измайловой, конечно, еще производило впечатление, но уже не в той степени, как прежде. Оно оставляло за ним постоянный абонемент в то общество, принадлежность к которому, как считал Измайлов, давал уже сам факт его рождения, но с прочими благами дело обстояло сложнее. В качестве режиссера он себя никак не показал, тем более что и возможностей особенных не представилось. Благословенные времена, когда отечественный кинематограф по количеству фильмов мог конкурировать с Голливудом, давно канули в Лету, и новичку, ничем себя не зарекомендовавшему, каковым, в сущности, и был Игорь Измайлов, надеяться на манну небесную не приходилось, а прославленная некогда мать лежала на Ваганьковском кладбище и замолвить за него словечко не могла при всем желании.

Тогда-то Измайлов и обратился со своей первой просьбой к Андриевскому, которого он за глаза и без его ведома именовал своим «приемным отцом», при том, что его мать даже не удосужилась расписаться с художником. Итак, Измайлов попросил у Андриевского помощи, не то чтобы денег напрямую, а так, всяческого содействия, мол, порадей родному человечку. А Андриевский, которого Измайлов всегда считал дядькой щедрым и невредным, неожиданно заартачился:

— А не пора ли тебе самому о себе позаботиться? Хватит того, что ты за материну юбку держался. Ко мне не лепись, сам устраивайся. Меня все эти бездарные сынки и доченьки в искусстве раздражают до печеночных колик, я на них насмотрелся дай боже, и прилагать руку к появлению еще одного не собираюсь. Пробуй сам, если талант есть — пробьешься.

Измайлов не удержался, скрипнул зубами:

— Где тут пробьешься, без связей и денег!

Андриевский же невозмутимо парировал:

— Тогда заработай эти деньги или приобрети связи. Последнее к тому же для тебя, я думаю, несложно, ты же везде вхож.

Измайлов попытался возразить, но Андриевский продемонстрировал удивительную принципиальность:

— Когда я выбивался в люди, у меня не было ни денег, ни связей, даже прописки московской и той не было. Я уже не говорю о квартире. И учился я сам, безо всякой помощи и поддержки. По знакомым я, кстати, тоже не ходил и ничего не клянчил.

Измайлова взбесил не только обидный тон бывшего маменькиного верного воздыхателя, но также и то обстоятельство, что Андриевский в открытую открещивался от малейшего намека на их почти что родственные отношения, будто они всего лишь какие-нибудь шапочные знакомые. Ясное дело, Измайлов вспылил, наговорил с расстройства гадостей, в том числе и про молодую жену Андриевского, кажется, назвав ее приживалкой, так сказать, хлопнул дверью, уходя… Они так и не помирились. Измайлов даже пытался судиться с Андриевским за материну долю, но безнадежно. Добился только, что Андриевский окончательно и бесповоротно отказал ему от дома, а также воспротивился его общению со сводной сестрой Викой. К последнему, впрочем, Измайлов не очень-то и стремился.

Само собой, режиссерская карьера не удалась, но Измайлов по ней не слишком убивался, поскольку рассматривал ее скорее как инструмент достижения того положения в обществе, которое ему казалось достойным. Занялся бизнесом, но тоже не преуспел, как-то ему не везло. А ведь чего он только не пробовал и чем только не торговал: от детских колготок до компьютеров! На жизнь, конечно, зарабатывал, купил приличную машину, одевался не с барахолки, но того, к чему он — так ему думалось — был предназначен с рождения и чего его сверстники, а то и более молодые, давно достигли, он все еще не добился. А главное — он отдавал себе отчет — вполне мог не добиться никогда. Такого имени, как у матери, например.

Смерть Андриевского, кажется, произвела на Измайлова большее впечатление, чем смерть матери. Он вдруг так ясно осознал, что то, к чему он стремился, ушло от него навсегда, на веки вечные. Ясно, что Андриевский и не думал упоминать его в своем завещании, оставив все этой провинциальной выскочке, этой хорошенькой безделушке с фарфоровым личиком и ничего не выражающими глазами, своей невозмутимостью напоминающей сфинкса. И ей, именно ей доставалось все: роскошная квартира с мастерской, огромная дача, деньги, картины. Почему-то особенно обидно было за коллекцию русских авангардистов, которую Андриевский собирал всю жизнь. Коллекция эта теперь была занесена во все каталоги и вызывала горячий интерес у знатоков и ценителей. Осознав все это, Измайлов кинулся по адвокатам, но те только сокрушенно качали головами и цокали языками: дело, мол, не выгорит. Потом нашелся один, который для начала поименовал себя камикадзе, потом запросил кругленькую сумму, а в конце концов почесал шишковатый затылок и выдал:

— Дельце может выгореть, если обнаружатся какие-нибудь… м-м-м… скажем, намеки на то, что Андриевский когда-нибудь дарил эти картины вашей покойной матушке… Хорошо бы, если б нашлись свидетели или письма какие-нибудь…

Свидетелей удалось организовать за вполне разумное вознаграждение, и письма матушкины нашлись, как ни странно, точнее, письма от Андриевского к ней, где упоминались картины, какие, правда, непонятно, но адвокатишка прямо заурчал от удовольствия, когда их увидел. И ринулся в бой, затевая один процесс за другим, с переменным успехом, впрочем. Дело переходило из районного суда в областной и обратным порядком, потому что в нем обнаруживались новые обстоятельства, но постепенно заглохло. Стряпчий, однако, не растерялся, продолжал довольно потирать руки и бормотать с придыханием:

— Главное — создать прецедент, а там…

Мало всех этих неудач, так случилось еще кое-что похуже. У Измайлова начались нелады с бизнесом, и пока он утрясал свои дела, в том числе и за пределами Первопрестольной, безутешная вдовушка Андриевского умудрилась совершенно скоропостижно выскочить замуж за смазливого вертопраха. Поначалу это обстоятельство вкупе с невезением в суде повергло Измайлова в уныние, но он быстро взял себя в руки и придумал еще кое-что. Проявил находчивость и смекалку, и если бы…

Дзынь… Это телефон ворвался в неспешный ход его привычных размышлений.

— Да! — Измайлов рывком поднял трубку и тут же отодвинул ее подальше от уха, потому что голос был громким и визгливым. — Ты откуда звонишь? А чего так орешь? Нету никого… И у стен бывают уши. Ну выкладывай поскорее. — Дальше он только слушал, мрачнея, а минуту спустя положил трубку на рычаг и выругался.

 

Глава 11

Чушка маялся бездельем уже второй месяц, от тоски включал караоке и выводил неверным голосом приевшиеся шлягеры. Даже ночью включал, и соседи снизу ругались и грозились вызвать милицию. На эти угрозы Чушка не реагировал, знал, что менты не очень-то захотят отдирать ночью задницы от теплых стульев только из-за того, что кто-то там громко завел музыку. Самое большее — посоветуют написать заявление участковому. Соседи до завтра успокоятся, и желание ссориться с Чушкой у них само собой рассосется. Вон как они шарахаются, когда он, Чушка, неспешным шагом топает по лестнице, в магазин направляется или еще куда. А че, внешность у Чушки располагающая, как-то даже слышал, что скандальная соседка его трехстворчатым шкафом называла.

Скучно. Может, позвать кого, лениво размышлял Чушка, облокотившись на поручень лоджии и тупо таращась во двор, кишащий крикливой детворой. Может, и позвать, веселее будет. Хотя в прошлый раз эти свиньи всю квартиру заблевали, Любка еле отмыла, а потом он еле от нее отделался, потому что после этого она возомнила себя тут чуть ли не полной хозяйкой. Пришлось пинка под зад давать. И все же воспоминание о последней коллективной попойке его несколько оживило, потому что тогда же малолетки, которых откуда-то приволок Бурый, заблевали и соседскую лоджию, а там как раз бельишко сушилось. А во всем остальном… Малолетки эти оказались жуткими неумехами, пришлось их еще ночью выставить.

А потом Чушкино настроение жутко испортилось, и он окончательно и бесповоротно передумал кого бы то ни было звать. А все потому, что на ум пришла та давняя история, когда он лоханулся как последний валенок. Прошло уже больше двух лет, а события той весенней ночи были свежи в его памяти, как будто только вчера приключились. И девка та проклятущая стояла перед его глазами как живая, такая аппетитная, стерва. Юбка чуть не до пупа, буфера из кофты сами вылезают, глаза пьяные-пьяные. Он тогда уже предвкушал удовольствие, а потом вырубился в один момент, и с приветом. Когда прочухался по утрянке, поверить не мог, что это все с ним произошло, что это его, Чушку, так элементарно, можно сказать, без затей, кинули. От клофелина и от злости его потом еще два дня шатало.

Обчистила она его, конечно, капитально, но больше всего он переживал из-за того, что так попался. Сам не свой был, неделю дежурил в том местечке, где они с той девкой случайно стакнулись. (Это тогда он подумал, что случайно, а она, конечно, вела там охоту.) Подключил приятелей, чтобы невод раскинули, может, попадется золотая рыбка. Все зря, больше она Чушке не попалась, тертая была, профессионалка.

Чушка грязно выругался и сжал кулаки: эх, встретиться бы им на узкой тропинке! Сбоку тут же возникла голова соседки слева — старушенции в сизом перманенте. Голова укоризненно поджала губы.

— Да пошла ты… — беззлобно напутствовал ее Чушка и ретировался на кухню. Вопрос о том, чем себя занять, на ближайший вечер оставался открытым.

Как назло, от Буханки тоже ни звонка, ни весточки, провалился куда-то с концами. Чушка сам несколько раз звонил ему на мобильный, хотя такого уговора у них не было, но попадал в пустоту. Отключил он его, что ли, свой мобильник? Эх, похоже, зря он на Буханку надеялся, ничего там не выгорит, а Чушка так рассчитывал, что нехило пристроится.

Пожрать бы, кстати, неплохо. Чушка заглянул в холодильник и поморщился: пусто, если не считать бутылки пива, а ведь только вчера, кажется, набил его до отказу. Впрочем, чего другого, а похавать Чушка любил, и не только потому, что звучное прозвище обязывало. Собственно говоря, на это у него уходили все заработки, немалые, но, к сожалению, крайне нерегулярные. Особенно в последнее время. Иногда ему даже приходило в голову, что все пошло наперекосяк после того, как эта крашеная стерва подмешала ему в выпивку клофелина, черт бы ее драл…

В конце концов Чушка натянул джинсы и футболку, сунул ноги в растоптанные кроссовки и, прихватив с собой пару пластиковых пакетов, отправился в магазин за жратвой. Ближайший гастроном, как нарочно, был закрыт на перерыв. Чушка прошвырнулся вдоль длинного ряда продовольственных палаток, купил кое-что по мелочам и после некоторых раздумий двинул дальше, в сторону проспекта: делать-то все равно нечего. Не то чтобы он искал приключений, просто втайне надеялся встретить какую-нибудь знакомую рожу, с которой можно было бы выпить пивка и перекинуться словечком. Как назло, ни одна сволочь не попалась.

Завернул еще в один магазин, поглазел на свежих карпов, бьющих хвостами в бассейне, чуть не сподвигся купить пару-тройку рыбин, но потом передумал — возиться неохота. Решил ограничиться колбасой, помидорами и сыром. Возле прилавка с овощами он с ней и столкнулся. То есть не в прямом смысле столкнулся, потому что она его не заметила и спокойно продолжала гладить упругие бока похожих на муляжи болгарских перцев. Дотошно приценилась к баклажанам и огурцам, но так ничего и не купила. Только пачку печенья в соседнем кондитерском отделе.

Она, неужели она, до последнего не верил собственным глазам Чушка, застывший с открытым ртом посреди магазина. Может, обознался? Главное, ведь только что вспоминал, бывает же так! Но похожа, черт! А девица сунула пачку печенья в плетеную сумочку, свободно болтавшуюся на ее плече, и вихляющейся походочкой направилась на улицу. Чушка — за ней, только через другой выход. И пока она неспешно шагала вдоль витрин, он успел очень хорошо рассмотреть ее через до блеска надраенное стекло — по крайней мере в профиль — и окончательно уверился: она это, она! Теперь никаких сомнений.

Девица же тем временем поймала левака — грязно-белые «Жигули», чуть было снова не оставив Чушку с носом. Испугавшись ее потерять, Чушка стал размахивать руками, как ветряная мельница. Это точно был его день, потому что буквально сразу же в двух шагах остановилось такси.

— За тем «Жигулем», — выдохнул он, загружаясь со своими авоськами на переднее сиденье, и пояснил покосившемуся на него шоферюге: — Больно девушка понравилась.

Ехать пришлось совсем недолго, минут десять, наверное, поскольку девица выпрыгнула из «Жигуля» возле типовой кирпичной шестнадцатиэтажки, в ней же она и скрылась, пока Чушка расплачивался. Но тут уж он не паниковал, знал, никуда она не уйдет. Быстренько навел справки у околачивающихся возле подъезда старушенций, что это за симпатуля сей минут мимо прошмыгнула. Те охотно и бесхитростно доложили, что симпатуля снимает квартиру на пятом этаже. Чушка рванул было в подъезд, потоптался у лифта и снова вышел на улицу.

Нет, не так он с ней будет разбираться, не в спешке. Сначала подготовится к встрече, чтобы получить удовольствие по полной программе. А завтра, завтра он придет сюда вновь.

* * *

Ну, это точно был его день, точнее вечер, потому что еще с утра все выглядело как-то сумрачно. Вторая удача состояла в появлении Буханки. Он позвонил в дверь как раз тогда, когда проголодавшийся Чушка наскоро соорудил себе яичницу из пяти яиц и нарубал бутербродов с колбасой.

— Буханка, ты? — обрадовался Чушка, отпирая дверь.

— Ну я, — глухо отозвался Буханка.

— Вовремя ты, — Чушка довольно потирал руки. — Жрать хочешь?

— Неплохо бы, — кивнул, как всегда, немногословный Буханка. — А выпить есть что-нибудь?

— А как же! Водка есть и пиво холодное.

— Годится, — одобрил Буханка и оседлал ближайший к кухонному столу табурет.

Сначала они ели молча. Чушка, конечно, не прочь был поболтать, но видел, настроение у приятеля не то. Может, подзаправится — повеселеет? Однако и после второй язык у Буханки не развязался, а Чушке уже не терпелось.

— Ну ты куда пропал-то? — спросил он, вонзая зубы в красный бок помидора. С овощами он ничего делать не стал, просто помыл и выложил на тарелку.

— Дела были, — нехотя отозвался Буханка и потянулся за бутылкой, чтобы наполнить рюмку в третий раз.

— А я жду, жду… — Чушка безуспешно пытался поддержать разговор.

Бутылку они прикончили быстро, потом «отлакировали» холодным пивком, и все на молчанку, что было глубоко противно Чушкиной сущности.

Наконец Буханка кое-что изрек по собственной инициативе:

— Можно у тебя отсидеться пару деньков?

— Да запросто! — Чушку просто распирало от гостеприимства. — Ты же знаешь, я всегда…

— Всегда мне не надо, — отрезал Буханка, — только пару деньков и все.

— Да я к тому, что если какая помощь…

— Может, и помощь понадобится, — загадочно произнес Буханка, — а для начала я бы отоспался. — Буханка потянулся.

— Ради бога! — осклабился Чушка. — Хочешь, на диване ложись, а я себе кресло разберу. — И препроводил Буханку в комнату, дал подушку и одеяло.

Буханка сразу растянулся прямо поверх одеяла, а Чушка замешкался в дверях.

— Ну что тебе еще? — спросил Буханка, не оборачиваясь.

— Да тут одно дельце… — Чушке не терпелось рассказать о том, кого он пару часов назад совершенно случайно встретил в магазине. — Помнишь, я тебя просил навести справки об одной бабе?

— О какой бабе? — Буханка громко зевнул.

— Ну той, короче, что кинула меня, обчистила квартиру и прочее…

— О клофелинщице, что ли?

— Ну да, — подтвердил Чушка. — Так я ее нашел. Сегодня она мне попалась в магазине.

— И что, ты с ней разобрался? — похоже, Буханка уже засыпал.

— Пока нет… Выяснил, где она живет, думаю, завтра ее проведаю. Не хочешь со мной?

— А сам боишься? — усмехнулся полусонный Буханка.

Чушка обиделся:

— Ничего я не боюсь…

— Ладно, разберемся с твоей девкой, — пообещал Буханка и еще раз зевнул, — только завтра…

— Ага, — хмыкнул довольный Чушка и перебазировался на кухню, кое-как убрал со стола, сунул в мойку грязные тарелки и снова выполз в лоджию. На этот раз настроение у него было хоть куда, а потому обычные дворовые сценки он созерцал с большей благосклонностью. А еще на него весьма умиротворяюще действовал доносящийся из комнаты Буханкин храп.

Буханку он знал давно, лет пять по крайней мере, еще с тех пор, как по случаю пристроился в команду лохотронщиков, сшибавших бабки с доверчивых недоумков, которые покупались на заманчивый случай «выиграть» видеомагнитофон или телевизор. Ну, были тогда модными такие «лотереи», беспроигрышные для их организаторов. Происходило все дело на барахолке, где толклась уйма народу, барабан крутили другие, а Чушка был подсадной: заманивал в игру лохов, изображая из себя такого же. Что до Буханки, то он и его ребята обеспечивали всей компании «крышу».

Да, славные были времена, теперь все стало как-то хлопотнее: и народ не такой доверчивый, да и вообще… Короче, лохотронный бизнес как-то сам собой накрылся, и Чушка остался не у дел. Шустрил по мелочам, конечно, но не такого Чушкина душа требовала, жалко, шариков не хватало. Да, не хватало, и Чушка про это знал, не строил из себя умника. И вовсе не потому, что во вспомогательной школе учился, сейчас и совсем неграмотные такие делишки обделывают, что ух… В другом проблема, соображалка у Чушки туговатая, а при нонешней жизни нужно быстро извилинами шевелить.

Потому он и к Буханке подкатывался, просил его пристроить, к себе, например, взять, да Буханка каждый раз отделывался туманными обещаниями, а однажды и вовсе сказал, что для их работы он слабак. Чушка стал бить себя в грудь и клясться, что вернее ему человека не найти, Буханка же возразил в том духе, что, мол, в верности Чушкиной он ни минуты не сомневается, но не это, дескать, главное. Да ведь Чушка в авторитеты не метил, он хотел быть всего лишь Буханкиной тенью.

Внизу протопала Любка, скользнула взглядом по Чушкиной лоджии — он едва успел отпрянуть. Только ее сейчас и не хватало. Да и вообще надоела она до чертиков, уж больно потасканная. Уж сколько раз выставлял, и недели не проходит, опять тут как тут… Кажется, свернула за угол — так-то лучше. Стайкой прошмыгнули пацаны-подростки из тех, что баловались в подвале травкой и нюхали всякую дрянь, пропащие, одним словом. Сам Чушка такими штучками не увлекался, зачем ему? А вон молодая баба, что совсем недавно в их доме квартиру купила, смотри-ка, на новом «БМВ» подкатила. Крутая!

Так он мало-помалу и вернулся к размышлениям о девке-клофелинщице, которая доживала свои последние спокойные часы, не ведая, что скоро за нее возьмутся. Первым делом, прикидывал Чушка, надо бы ей как следует врезать по ее гладкой физиономии, а вторым, конечно же, вытрясти на полную катушку. Жаловаться она не станет, потому как знает за собой шкоду. Другое дело, если ее кто-то «крышует», но вот тогда и сгодится Буханка. А уж в Буханкиных возможностях Чушка не сомневался. Короче, дело, можно считать, на мази, решил про себя Чушка и прислушался: храп в соседней комнате прекратился, видать, Буханка на другой бок перевернулся.

А Буханка и не спал. То есть поначалу он заснул, да так крепко, будто в омут с головой провалился, а потом так же быстро проснулся и ни в одном глазу. В голове было все то же: Черкес их предал. По Борюсику и Скворцу, которые полегли в «Жемчужине», он убивался еще меньше, чем по Пехоте, значит, туда им и дорога. Но ведь и возле его уха пуля прозвенела. Предназначенная лично ему, привет от предателя Черкеса, так-то расплатившегося за его преданность. Ну хорошо же, приятель, Буханка тебе это припомнит!

 

Часть II

В ШКАФУ

 

Глава 12

Это был странный день, начавшийся, как обычно, с таблеток. Их принесла не добрая Ниночка, а та, другая, с суровым выражением надсмотрщицы. И опять она сначала остановилась у кровати Тамары, дождалась, пока та сунет лекарства за щеку (уж не знаю, проглотила ли она их на этот раз), а потом направилась ко мне. Бог мой, до чего же мне был неприятен ее взгляд, пристальный, изучающий, мне нестерпимо захотелось накрыться с головой одеялом и отвернуться к стене. Только чтобы она поскорее ушла, я торопливо проглотила таблетки, даже не запивая. Разумеется, они немедленно стали у меня поперек горла в самом прямом смысле.

Потом суровая медсестра скрылась за дверью, а Тамара со всех ног бросилась к раковине, чтобы выплюнуть лекарства. А дальше события развивались по новому, совершенно неожиданному сценарию. Дверь палаты стремительно распахнулась, и на маленьком пятачке, разделяющем наши с Тамарой кровати, возникли сразу трое: все та же неразговорчивая медсестра-надсмотрщица, невысокая пожилая женщина в несвежем белом халате и молодой мужчина в синеватой робе.

Завидев их, Тамара завизжала и отскочила от раковины.

— Не хочу, не хочу! — отчаянно закричала она. — Не хочу укол!

— Ты сама этого хотела! — прикрикнула на нее суровая надсмотрщица, а мужчина в робе скрутил Тамаре руки и завалил на кровать.

Я из своего угла с ужасом наблюдала за этой сценой, не зная, что и думать, но вдруг напоролась на взгляд медсестры-надсмотрщицы и сразу отвернулась к стене. Почему? Наверное, такой приказ я прочитала в ее глазах.

Пока я рассматривала выкрашенную серо-голубой краской стену, на соседней кровати шла настоящая борьба. До меня долетали отрывистые полусдавленные Тамарины выкрики, пыхтение и скрип продавленных пружин.

— Ах, ты такая сильная у нас, оказывается! Смотри, еще дерется, — недовольно произнес мужской голос. — Тогда получай! — За этим последовал звук звонкой затрещины, честное слово, я не вру!

Сначала Тамара громко застонала, а потом тихо и жалобно, совсем по-детски заплакала:

— Ну не надо, пожалуйста, не надо… Я больше не буду… Ну не надо…

— Ничего, тебе это на пользу пойдет, — бросил мужчина и поторопил кого-то: — Ну коли же, коли, чего ждешь!

Теперь Тамара завыла, как зверь, и, судя по скрипу пружин, сделала еще одну попытку вырваться. Были еще какие-то удары, шлепки и крики, а затем все разом затихло.

— Ну вот так-то лучше, — удовлетворенно произнес мужской голос и присовокупил с издевкой: — Лежи теперь и отдыхай.

Я решилась оторвать взгляд от стены, только когда их шаги смолкли в коридоре. Еще через пять минут я тихонечко поднялась и на цыпочках подошла к Тамаре.

Тамара лежала в кровати, спеленутая, как я еще накануне, и лицо ее было бледное и безразличное, прямо восковое. Она неотрывно смотрела в потолок, и только губы ее чуть заметно дрожали, а по щекам текли беззвучные слезы.

— Что с тобой? — спросила я шепотом.

Она мне не ответила. Я вернулась на свое место и с тоской уставилась в пустоту. Медленно оглядела палату, стенной шкаф в углу снова привлек мое внимание. Сама не знаю почему он так меня притягивал и одновременно страшил, на дне души копошились какие-то неясные воспоминания. С минуту поколебавшись, я осторожно, словно шла по краю пропасти, приблизилась к нему. Собравшись с духом, решительно распахнула одним рывком обе дверцы одновременно…

Ничего ужасного я там не увидела, только пустое нутро, обшитое рыжей фанерой. Впрочем, не совсем пустое, потому что в углу на ржавом гвозде висел заношенный белый халат. Вот и всё. Но запах, запах был мне знаком, такое ощущение, что он в меня впитался чуть ли не с рождения. Запах слежавшегося грязного белья, карболки и пыли. Не знаю, чей голос приказал мне это сверху, но я зажмурила глаза и шагнула прямо в шкаф, вернее, сначала стала на колени, а потом подобрала ноги и закрыла дверцы изнутри.

Сразу стало темно и душно, а затхлый запах усилился. Кровь застучала у меня в висках, это уже было со мной, было, когда-то давно, в какой-то другой жизни, которую я никак не могла вспомнить. Такое чувство, что шкаф — это мое единственное воспоминание, знак ОТТУДА. ОТКУДА?!! Потом я стала задыхаться и кричать: «Выпустите меня отсюда!» А через какое-то время поняла: мне только кажется, будто я кричу, потому что горло перехватил спазм. Тогда я стала колотить по двери… и она распахнулась. Ну да, она ведь и не была заперта, но почему я думала…

Тамара застонала, и этот стон заставил меня отвлечься от мыслей от шкафа. Между прочим, это было трудно, виски опять сдавило, как обручем…

— Ты что? — позвала я Тамару.

Она снова не ответила, только обратила ко мне бледное мученическое лицо. Мокрое! Но не от слез, это были крупные капли пота. Они набухали на ее лбу, щеках и подбородке, как волдыри.

Я наклонилась над ней и простыней протерла лицо, горячее, словно противень, только что вынутый из духовки.

— Да у тебя жар! — отдернула я руку.

— Это укол… — пошевелила она обметанными губами.

Жар буквально на моих глазах сменился ознобом, ее стало ломать.

— Х-холодно… — простучала она зубами.

Я притащила со своей кровати одеяло и набросила его поверх Тамариного, но, кажется, ей это не помогло.

— Как больно… — пожаловалась она.

— Что у тебя болит? — спросила я.

— Все… — выдохнула Тамара и протяжно застонала.

С каждым разом Тамарины стоны становились все более долгими и жалобными, пока не слились в один, бесконечный, выматывающий душу…

В какой-то момент я не выдержала и бросилась к запертой двери палаты.

— Помогите! Здесь человеку плохо! Очень плохо! — надрывалась я, а в коридоре — ни звука. Вымерли они там все, что ли?

Мне показалось, прошла целая вечность, прежде чем в замочной скважине повернулся ключ.

— Что случилось? — На меня в упор смотрела суровая надсмотрщица.

Но я уже успела рассмотреть за ее спиной доброго доктора Леонида Борисовича и обращалась исключительно к нему:

— Видите, как ей плохо! У нее нестерпимая боль!

Доктор вежливо отодвинул меня в сторону и подошел к Тамаре, посмотрел, как она мечется, вся спеленутая, и попенял суровой надсмотрщице:

— Зачем вы ее здесь оставили?

— Так изолятор был занят, — насупилась та. — Только что освободился.

— Немедленно перевести, — распорядился Леонид Борисович.

Мне не терпелось рассказать ему, как все произошло, поэтому я схватила его за рукав халата и заглянула ему в глаза.

— Это все от укола… Ей сделали укол, и она сразу почувствовала себя плохо… У нее все болит, — торопливо докладывала я, опасаясь, что Суровая меня прервет.

— Я понял, понял, все понял, — пробормотал доктор и бросил еще один взгляд на громко стонущую Тамару. В нем, этом взгляде, не было даже намека на сочувствие, только досада и брезгливость…

Через десять минут Тамару увезли на каталке, а вечером я в первый раз не проглотила таблетки, а спрятала их за щекой. Хуже мне не стало, это я могу сказать точно, а потом меня начали посещать сны.

* * *

Сначала мне приснился отец. Во сне я даже не видела его лица, но точно знала: это он. Я жаловалась, что меня запирают в темном шкафу, а он возмущался. Куда-то уходил, а возвращаясь, говорил:

— Больше никто и никогда не посадит тебя в шкаф, я этого не допущу. Но ты тоже должна сопротивляться, потому что на свете очень много темных шкафов. Обещаешь мне?

— Обещаю. — Я начинала хныкать, а он гладил меня по голове. Странно, я его не видела, зато чувствовала тепло его ладони.

Потом мне приснился муж. Так у меня был муж? Я его тоже не видела, но знала: вот он, мой муж. По-моему, я не очень-то его любила.

Муж все время говорил мне:

— Сядь сюда. Поверни голову к свету. Так, очень хорошо.

Он обращался ко мне ласково, но я его все равно не любила. По крайней мере, так мне казалось во сне.

Еще у меня как будто бы был ребенок, но в этом я не уверена. Потому что здесь сны не давали мне точного знания. Ребенок просто присутствовал и вызывал во мне нежность и печаль сразу. Кажется, это была девочка. Она забиралась ко мне на колени, и мне становилось тепло, как от отцовской ладони.

И наконец, мне снилась любовь. Она существовала сама по себе, как бы не связанная ни с каким из прежде виденных мною персонажей. Во всяком случае, не с мужем. Любовь как понятие и любовь как чувство. Оказывается, я это разделяла. Первая любовь жила во мне вечной потребностью, вторая — запретной тайной. Словно я хотела любить, но не знала кого.

Самыми яркими были чувственные сны, относящиеся ко второй любви. Такие странные ощущения: то ли ты плывешь в теплом течении, то ли взлетаешь на качелях. Но в обоих случаях захватывает дух. Ты просишь: «Еще, еще» — и понимаешь, что это всего лишь сон.

А однажды сны стали облекаться явью, как кость плотью. Отрывочной, не очень четкой, состоящей из шорохов и отголосков. Так, например, мне вдруг явилась чья-то записная книжка, почему-то раскрытая на букве Д, и начала меня неотступно преследовать.

В один из дней я совсем потеряла покой и начала даже подумывать, не стоит ли мне глотать таблетки, как прежде. А потом я вспомнила все сразу и навсегда. И то, что я вспомнила, потрясло меня до основания.

Конечно, я сразу все рассказала доктору Леониду Борисовичу, и это было большой, почти роковой ошибкой, но поняла я это позже.

— Значит, вы начали что-то припоминать? — Он был само расположение, помноженное на внимание.

Я покачала головой:

— Нет, я просто вспомнила все, и мне больше нечего припоминать. И находиться у вас мне незачем, потому что я совершенно здорова. Самое большее, что у меня было, это стресс. И лечить нужно не меня, а причину, его вызвавшую.

— Именно этим мы и занимаемся, — доктор расплылся в улыбке. — Причина в ваших нервах, вот их-то мы и лечим.

— Может, и нужно лечить чьи-то нервы, но не мои, — упорно настаивала я. — Вы же ничего не знаете. Ничего! Меня просто сняли с карниза и доставили сюда, а что было перед этим, вы не представляете.

— И что же было перед этим?

Я уже почувствовала, что Леониду Борисовичу этот разговор не нравится, но решила не уступать.

— А перед этим кое-кем было сделано все возможное, чтобы я вышла на карниз. Можно сказать, меня на него вытолкнули. И я это докажу, как только выйду отсюда. Теперь вы понимаете, что меня здесь незачем держать.

— Нет, вы меня не убедили. — Леонид Борисович, во время всего нашего разговора не вынимавший руки из кармана, зачем-то поправил узел галстука, видневшегося за воротом белого халата. Красивого и дорогого, насколько я в этом разбираюсь. — Ваше место здесь, и вы здесь останетесь до полного выздоровления.

Я едва не потеряла дар речи, а потом завелась с полуоборота:

— Да вы… Вы совершаете преступление вместе с ними! Не хотите меня выписывать, пригласите сюда кого-нибудь из прокуратуры! Или… или просто дайте мне позвонить!

— Ну что ж… — Леонид Борисович снова сунул руки в карманы халата, с задумчивым видом покачался на носках туфель и произнес: — Дайте мне по крайней мере для начала самому во всем разобраться. — И ушел.

Хоть он и обещал во всем разобраться, на душе у меня было неспокойно. До боли сжав кулаки, я расхаживала по палате: от зарешеченного окна, за которым не было ничего, кроме клочка совершенно пустого двора и каменной стены, до стенного шкафа. Возле шкафа я неизменно замирала на несколько мгновений, потом резко разворачивалась и шла обратно — к окну.

А через четверть часа я услышала громкие шаги в коридоре: если это был доктор Леонид Борисович, то уж точно не один. Дверь распахнулась, и в палату вошла уже знакомая мне троица — суровая надсмотрщица, нянечка в несвежем халате и молодой мужчина в синей робе. Доктора с ними не было.

Конечно, я сразу все поняла и стала кричать и вырываться, совсем как Тамара. И, как Тамару, они меня спеленали, а суровая надсмотрщица надавала мне пощечин, словно я в чем-то провинилась перед ней, и вколола укол, от которого мне стало горячо. Дальше была сплошная боль, боль, боль… Ничего, кроме боли.

 

Глава 13

Домработница, профессионально отшившая Шатохина, долго следила из окна за обтерханного вида дамочкой, вывалившейся из подъезда, а та, судя по выражению лица, злая и недовольная, тоже пару раз обернулась и что-то пробормотала себе под нос. Шатохин уже не сомневался — она от Андриевских, оказавших ей не слишком радушный прием.

— У вас что-то случилось? — со всей возможной участливостью осведомился Шатохин, предварительно убедившись, что наблюдение из окон квартиры Андриевских снято.

Женщина грузно запнулась на ходу, обернулась к Шатохину, почему-то всем корпусом, как будто шея у нее загипсованная, и заморгала неряшливо подкрашенными глазами:

— A-а… Вам чего?

— Да я так… — Шатохин старательно изображал из себя не в меру ретивого в своей сердобольности обывателя. — Просто мне показалось, что вы очень расстроены. Подумал, может, помочь надо чем…

Ему повезло: особа, обиженная семейством Андриевских, не относилась к разряду излишне подозрительных.

— Чем тут поможешь? — шмыгнула она носом. — Дочку в психушку запрятали, а сами радуются…

— Что вы говорите! — сокрушенно покачал головой Шатохин.

А обтерханная бабенка, словно только и ждала его притворного сочувствия, с такой готовностью стала изливать на Шатохина свои материнские горести:

— Я женщина больная, на инвалидности, на дочку надеялась, а тут такое… Она, Юлечка, мне помогала, переводы присылала, только в прошлом месяце задержка вышла. Думаю, может, что случилось, и точно, заболела она, в психбольнице, зять сказал… А я, как же я теперь, на кого мне надеяться?

— Печальная история, — зацокал языком Шатохин, поддерживая убитую горем мать-инвалидку под локоток, чтобы она ненароком не влетела в лужу. С координацией у бедняги явно не все в порядке, походка шаткая.

— Горе, горе-то какое, — продолжала причитать женщина, похоже, растроганная его отзывчивостью. — На душе тоска, такая тоска… — И вдруг посмотрела на Шатохина как-то по другому, оценивающе, что ли? — А ты, мил человек, видать, добрый… Не одолжил бы инвалидке на лекарства?

Шатохин от неожиданности слегка растерялся, на чем едва не погорел.

— То есть… В каком смысле?..

Но эти красноватые глаза в морщинах, забитых размазанной тушью для ресниц, будто выплаканные… Господи, как же он сразу не догадался!

— Понял, — тут же кивнул он, — мне и самому надо бы полечиться. Тут рядом есть очень уютное заведение… — С этими словами он уже вполне по-свойски сцапал ее под локоть и развернул в нужном направлении.

Основным достоинством маленькой закусочной, в которую Шатохин доставил мать Юлии Андриевской (в этом он уже не сомневался), было ее удобное местоположение — у метро. К слову сказать, кое-какой уют, вроде буйно вьющихся лоз синтетической растительности на стенах, там тоже наличествовал. Что до посетителей, то их было негусто, что вполне устраивало Шатохина: два мужичка командированного вида потягивали пивко у стойки возле окна да бомжеватый старикан жадно поглощал не доеденные кем-то бутерброды. Старикана, впрочем, тут же шуганула дебелая тетка в красном переднике и такой же наколке, то ли хозяйка заведения, то ли официантка.

Женщину Шатохин заботливо усадил за столик, а сам подкатился к «красной наколке», которая охотно посвятила его в тонкости здешнего меню. Шатохин почесал затылок и взял две порции люля-кебаба, стопку бутербродов с рыбой и — после некоторых колебаний — бутылку красного крепленого вина. На водку он почему-то не решился.

— Хорошее вино, — похвалила мать-инвалидка, хватив одним глотком сразу полстакана, и, повернув к себе бутылку, подробно и вдумчиво изучила наклеенную на ней этикетку.

— Рад, что вам понравилось. — Успевший с утра проголодаться Шатохин налег на закуску. — Да вы кушайте, кушайте…

Тем временем его гостья вдруг ни с того ни с сего вздумала застесняться:

— Ой, как мне неудобно, право… Что вы обо мне подумаете…

— Не переживайте, — махнул рукой Шатохин, спешно прожевывая кусок бутерброда. — Разве я не понимаю, что человек в беде? Сам бывал в разных ситуациях, так что…

Убитая горем мать с готовностью приняла его незамысловатое объяснение, допила свой стакан и — чего уж Шатохин совсем не ожидал — принялась с ним кокетничать.

— Если бы вы знали, до чего приятно видеть такую заботу со стороны мужчины… — Она многозначительно опустила глазки и старательно прикрыла ладошкой щербатый рот, как будто он еще не успел оценить его по достоинству.

Пока Шатохин лихорадочно соображал, как бы так похитрее, дабы не обидеть свою визави, перевести разговор на сугубо информативные рельсы, женщина последовательно развивала свою тему:

— С этим мне всегда не везло, знаете ли… Замуж вышла рано, совсем романтической девочкой, ну, вы понимаете, а муж оказался… Ну, в общем, у него на уме были одни экспедиции, а для нас с дочкой — никакого дела. Я билась прямо как рыба об лед, помощи никакой… Отдала Юлю в детдом. Временно. А что мне было делать? Так он меня потом этим упрекал, подал на развод, хотел даже дочку забрать, но ничего у него не вышло… Разбился он на самолете, в экспедиции этой своей… Потом тоже мужчины попадались, с интересом, но такого, чтобы заботился, обеспечивал…

— Но ведь дочка вам потом помогала? — Шатохин наконец созрел для того, чтобы встрять в этот затянувшийся монолог.

— Да, Юлечка помогала, — уныло клюнула она носом в стакан, — посылала мне переводы. Не подумайте, что уж очень большие деньги, но все-таки это было подспорье, а теперь вот, теперь я всего лишилась…

— И давно она заболела?

— Кто? — Глазки у нее стали слезливо-пьяненькими. Быстро, однако.

— Да дочь ваша, — напомнил Шатохин.

— Она… Она… — Похоже, этот вопрос застал любящую мать врасплох. — Я точно не знаю…

— Может, она вам что-нибудь писала перед этим? — неустанно ковал горячее железо Шатохин.

Мать сокрушенно вздохнула:

— Честно сказать, мы с ней не переписывались. Сначала ей муж запрещал, ну, первый, художник — он меня здорово невзлюбил, — потом… Я думаю, второй-то не лучше, а она и деньги, поди, тайком посылала.

Женщина взяла тайм-аут, чтобы отхлебнуть вина, а Шатохин воспользовался случаем, чтобы в лишний очередной раз продемонстрировать «искреннее» сопереживание.

— Да-а, тяжелый случай… — многозначительно протянул он.

— Не то слово, — с готовностью подхватила непутевая мамаша Юлии Андриевской и внезапно перешла на громкий шепот: — А я тут переговорила с одним человеком, он бывший юрист, ну, разжаловали его за что-то. Так он сказал, можно вроде опекунство оформить, я же мать как-никак…

Шатохин изобразил глубокую задумчивость:

— А как же муж? Я так понял, что у вашей дочери муж есть?

— В том-то и дело, — сникла мамаша. — А еще есть дочка первого мужа-художника, а она хоть и молодая, но у-уш-лая… Сказала, мы таких юристов наймем, что тебя засудят. Так что осталась я одна как перст, никому не нужная… — Женщина снова красноречиво стрельнула глазками в Шатохина, и этот взгляд ему совсем не понравился.

— И все-таки зря вы убиваетесь раньше времени. — Он упорно гнул свою линию, не обращая внимания на ее авансы. — Бог даст, дочка ваша выздоровеет, и все пойдет по-прежнему.

— Нет, не пойдет. Во-первых, зять намекнул, что у нее там все очень серьезно, а во-вторых… Ну, вы же знаете, в нашей стране от таких болезней не выздоравливают никогда. — Признаться, мысль она высказала более чем трезвую, хотя и пьяненьким голоском.

— Ну а вы-то сами свою дочку видели? — допытывался Шатохин. — Как она?

— Да где же… Адрес у меня есть, но, говорят, проведывать ее нельзя. Не пустят все равно, дескать. — Женщина полезла в старую вытертую сумочку и достала какую-то измятую бумажку. — Вот… Вечеркинская психиатрическая больница, где такая, без понятия… Мол, за городом, там очень хорошо, природа, покой, а ты туда, старая, не суйся…

— За городом? — Шатохин покосился на бумажку. — А чего так далеко? Что, поближе нельзя было устроить?

— Меня-то не спрашивали, — резонно заметила дама и снова потянулась за стаканом. — Может, специально, чтобы я туда не добралась. Где я буду искать эту больницу со своим-то здоровьем?

— А если я вам помогу? — Шатохин старался не смотреть ей в глаза, чтобы она, не дай бог, чего не заподозрила.

— Так все равно ж не пустят, зять сказал, — равнодушно молвила прикипевшая к стакану женщина.

— Так то зять, — мягко возразил Шатохин, — а на месте мы лучше все разузнаем.

Однако посещение больной дочери в планы непутевой мамаши явно не входило.

— Да больница, верно, далеко, туда и не доберешься, — пробормотала она.

— А если на моем транспорте?

Женщина заколебалась.

* * *

— Ну и глухомань! — Это были первые слова Шатохина, когда он вышел из машины у наглухо запертых железных ворот Вечеркинской психиатрической больницы.

Он и нашел-то ее с великим трудом. По крайней мере, последние десять километров пути пришлось то и дело останавливаться и спрашивать, как до нее добраться. Некоторые из тех, к кому он обращался, вообще ничего не знали про больницу и искренне поражались, услышав о ее существовании, другие чесали затылки и вопрошали, задумчиво дивясь на небо: «А что, ее разве еще не закрыли?» Пару раз его посылали не туда, в прямом, а не в фигуральном смысле. Так они с мамашей оказались на скотобойне, а потом и вовсе на заброшенном кладбище, прежде чем добрались до заветных железных ворот.

Мать Юлии Андриевской осталась в машине, а Шатохин постучал в окошко маленькой сторожки — КПП, примыкающей к воротам. На него тут же подслеповато глянул какой-то замшелый дедок:

— Чего надо?

— Это психиатрическая больница? — на всякий случай уточнил Шатохин.

— Психиатрическая, какая же еще… — недовольно пробурчал дед, как будто Шатохин оторвал его от чрезвычайно важного дела, может, даже государственной важности.

— А как бы нам посетить пациента? — спросил Шатохин.

— Сегодня нет посещений, — отрезал вредный дед и снова скрылся в глубине сторожки, а окошко задвинул куском фанеры.

Шатохин постучал еще раз.

Дед разъярился и разорался из-за фанеры:

— Сказано же, что сегодня нет посещений! Ходют тут, как будто правил не знают!

— Конечно, не знаем, — Шатохин с трудом сдерживался, чтобы не перейти на крик вслед за нервным дедом. — Мы тут в первый раз, между прочим, так что могли бы и разъяснить эти ваши замечательные правила.

— Ишь ты, «замечательные»! — передразнил дед с издевкой, однако фанерку свою отодвинул, чтобы повнимательнее приглядеться к невесть откуда взявшемуся говоруну. — А правила такие, что, прежде чем приезжать, нужно позвонить главному врачу Леонид Борисычу, а уж он обскажет, можно ли посещать пациента и когда. Потом от главного врача на вахту поступит бумага за его же подписью, и мы вас запустим. При наличии паспорта или заменяющего его документа.

— Благодарю вас за консультацию, — вежливо сказал Шатохин, соображая, что бы ему сунуть в окошко: служебное удостоверение или заветную купюру, способную, как известно, и не такие двери открывать при условии, что ее достоинство окажется подходящим.

Дед между тем продолжал зудеть:

— А правила вам следовало бы знать, потому что, когда больные к нам поступают, родственникам всегда рассказывают, что и как.

Шатохин уже нащупал кошелек, когда деда перебил другой голос из сторожки, густой и уверенный:

— Чего ты тут распинаешься, Максимыч?

— Да вот, пришел один, говорит, проведать пациента, а сам правил не знает, — наябедничал дедок.

— Этот, что ли? — В окошко выглянул мордатый тип в знакомой Шатохину форме секьюрити и с ходу «сфотографировал» Шатохина профессиональным глазом. Солидная, похоже, контора эта запрятанная у черта на куличках Вечеркинская психбольница. А замшелый дедок на вахте что же — для отвода глаз?

— Ну я. — Шатохин сразу понял, что этого быка не следует дразнить ни удостоверением, ни кошельком.

— Ну раз ты все понял, то гуляй, — порекомендовал ему больничный секьюрити.

— А если не все? — наивно поинтересовался Шатохин.

— Аналогично.

— Значит, все через главного врача? — не унимался Шатохин.

— Ага, через него. — Охранник изучал Шатохина уж очень подробно.

— А можно тогда узнать номер его телефона?

Мордатый секьюрити на пару секунд ушел в себя, наверное, вспоминал, что записано в его должностной инструкции, но потом все-таки продиктовал телефон главврача — номер, между прочим, был московский, — после чего по примеру дедка отгородился от Шатохина фанерной заслонкой.

Шатохин вернулся к машине, достал из кармана мобильный телефон и позвонил.

Ответил ему неприятно-вкрадчивый баритон.

— Это Леонид Борисович? — У Шатохина сразу же появились скверные предчувствия, что противный баритон ничего путного ему не расскажет.

— Да, а с кем я говорю?

— Это родственники вашей пациентки, Юлии Андриевской. Мы хотели бы навести справки о состоянии ее здоровья и узнать, когда ее можно посетить.

— Родственники? — Баритон как будто удивился. — А кто именно?

— Я… — Шатохин не сразу нашелся. — Тут, рядом со мной, ее мать… — Он с опозданием сообразил, что понятия не имеет, как эту самую мать звать-величать, и стал ее гипнотизировать взглядом через стекло машины, но она все равно не сообразила, чего от нее хотят. — Сейчас я передам ей трубку.

Шатохин распахнул дверцу и сунул телефон разомлевшей в дороге женщине:

— Говорите. Это главный врач.

Она не придумала ничего лучше, чем тупо уставиться на мобильник:

— А что я ему скажу?

— Что вы хотите знать, когда можно проведать вашу дочь, — процедил Шатохин сквозь стиснутые зубы и насильно вложил трубку ей в руку.

— Да-а… Я вас слушаю… — проблеяла эта овца, приложив мобильник к уху.

Шатохин мысленно выругался и отвернулся.

Больше она ни слова ни произнесла и через полминуты вернула ему трубку с блуждающей идиотской улыбкой.

— Больную пока посещать нельзя, а когда можно будет, мы поставим вас в известность, — повторила она попугаем вслед за главврачом Леонидом Борисовичем. Это все, на что она в конечном итоге сподобилась.

 

Глава 14

Лиля с утра ждала Филиппа, а дождалась представительного мена лет тридцати пяти в тщательно выглаженных брюках и белоснежной крахмальной рубашке. Прибавьте к этому старательно уложенную шевелюру, благородную бледность и чуть брезгливое выражение породистой физиономии — вот вам и законченный портрет Игоря Измайлова.

— Добрый день! — вежливо сказал сынок покойной актрисы.

А Лиля от удивления взяла и… зевнула.

— Надеюсь, я вас не разбудил? — Измайлов улыбнулся.

— Вроде нет… То есть я уже давно проснулась. — Бедная Лилек совсем растерялась. — Просто…

— Просто вы меня не знаете, — продолжил за нее Измайлов. — Не бойтесь, я к вам с самыми добрыми намерениями. Моя фамилия Измайлов. Может, она вам о чем-нибудь говорит?

После этих слов он посмотрел на Лилю со значением, но она уже успела справиться с фактором неожиданности, а потому даже бровью не повела. Пусть этот петушок еще что-нибудь прокукарекает, а до тех пор она «ничего не знает, ничего не ведает».

— Позвольте войти. — Измайлов напомнил, что он все еще в дверях.

Лиля отступила назад и указала, куда ему пройти, — в комнату.

Первым делом Измайлов огляделся:

— Квартиру снимаете?

— На свою пока не заработала. — Лилек присела на край софы, предоставив своему вальяжному гостю самому о себе позаботиться.

Он выбрал старое хозяйское кресло, предварительно внимательно его осмотрев, видать, боялся запачкать свои наглаженные штаны.

— Вы, наверное, ждете, когда я наконец объясню вам причину своего визита? — вкрадчивым тоном поинтересовался Измайлов.

— Конечно, — кивнула Лилек, — да еще и с нетерпением. — Тут она не врала, ведь в любую минуту мог появиться Филипп с обещанным гонораром.

— Что ж, не буду вас томить. — Измайлов чуть наклонился вперед, и она заметила в его руках блокнот в кожаном переплете. — Вот вы вроде бы обо мне и не слышали, а я про вас знаю очень много. У меня целое досье на вас имеется.

— Вот как? — Лилек сделала брови «домиком». — Очень странно!

— Не верите, а я могу легко вам это доказать. — Измайлов зашуршал страницами своего блокнота. — Вот, пожалуйста… Арнаут Лилия Теодоровна, родилась в деревеньке Сельцы Тираспольского района Молдавской ССР в 1974 году, окончила восемь классов, а также СПТУ номер 923, в 1995-м перебралась в Москву по причине безудержной охоты к перемене мест, захватив с собой односельчанина Рудницкого Филиппа Рихардовича, 1975 года рождения, выпускника все того же СПТУ номер 923…

Измайлов прервал свою проникновенную читку и выжидающе уставился на Лилю. Чего он добивался, непонятно. Надеялся, что она забьется в истерике? А вот и зря, не на ту напал.

Поскольку никакой реакции с Лилиной стороны не последовало, Измайлов снова уткнулся в свой блокнот, многозначительно предупредив:

— Продолжаем… Гм-гм… а дальше события развивались следующим образом. В Москве наша сладкая парочка поселилась на съемной квартире и принялась зарабатывать себе на хлеб насущный самыми разнообразными способами, начиная с торговли китайскими товарами на блошиных рынках и кончая уходом за одинокими престарелыми старушками…

Лиля вся напряглась, но, как и прежде, не проронила ни слова.

— …В результате одна такая старушка подозрительно быстро прибралась, что очень обеспокоило ее родственников. Оказалось, что родственники у нее все-таки были…

Лиля поняла, что ей пора вмешаться.

— Ну и что? — пожала она плечами. — Разве в вашем досье не написано, что дело закрыто за отсутствием состава преступления? Бабулька сама умерла от старости и хронических болезней, у нее диабет был, между прочим. Вскрытие тоже ничего не показало, а главное, где мотивы? Что я получила с бабулькиной смерти, только квартиру бесплатную потеряла. Я ведь ухаживала за ней за проживание…

— А если я в этом сомневаюсь? — нагло заявил обиженный Андриевским сынок Татьяны Измайловой, которую Лилек пару раз видела по телику в старых фильмах на производственную тему. Данные у той, кстати, были не хуже, чем у Софи Лорен, а играть приходилось каких-то бригадирш.

— А можно взглянуть на ваши документы? — не давала ему спуску Лилек. — Может, вы из прокуратуры… господин Измайлов? Тогда другое дело.

Измайлов сразу захлопнул свой знаменитый блокнот.

— Я не из прокуратуры, и вы прекрасно это знаете. Я действую как частное лицо и в собственных интересах.

— Значит, вы шантажист, — едко усмехнулась Лилек. — Только этот номер здесь не катит. Лучше говорите, чего вам надо, и поскорее, у меня время не резиновое. — Нет, она совершенно не боялась этого надутого Измайлова, но все-таки не хотела, чтобы они с Филиппом столкнулись у нее нос к носу.

А этот Измайлов оказался на удивление хлипкий паренек, сразу стушевался и забыл про свое хваленое досье.

— Зря вы так. Я вовсе не собирался вас шантажировать. Но вы с самого начала заняли такую позицию… Ну вы же знаете Рудницкого, значит, и обо мне слыхали. К тому же вы наверняка в курсе того, что случилось с Юлией…

— Стоп! — прервала его Лилек, полностью завладевшая инициативой. — Рудницкого я знаю, вернее, знала, это я не отрицаю, но наши стежки-дорожки давно разошлись. Что касается вас лично, то нас, кажется, никто не знакомил. Как я поняла, вы имеете какое-то отношение к новому Филиппову семейству, и у вас что-то стряслось… Ну что ж, я могу вас, конечно, выслушать, но вряд ли в состоянии чем-нибудь помочь.

— Выслушать? — Измайлов зыркнул на нее. Глаза его были злющие-презлющие, но тон оставался предельно вежливым. — Хорошо, выслушайте. Проблема в том, что Юлия, жена Рудницкого, попала в психбольницу и в ближайшее время, как я предполагаю, будет признана недееспособной со всеми вытекающими отсюда последствиями, худшее из которых в том, что Рудницкий станет ее опекуном. Так вот, я хотел бы это предотвратить. С вашей помощью. — Он замолчал.

— Ну и ну! — развела руками Лилек. — Бедный Филипп! А я и не знала Только я не до конца поняла, чего вы от меня хотите.

— Этот брак должен быть признан фиктивным, — решительно заявил Измайлов. — И тут ваше слово может оказаться очень важным.

— Допустим, — Лилек и глазом не моргнула, — только какая мне с этого польза?

— Самая непосредственная, — Измайлов волновался, точно волновался, об этом говорили бисеринки пота на его высоком лбу. — Уж поверьте мне, внакладе не останетесь.

Предложение прозвучало вполне серьезно, и Лилек невольно заерзала на хозяйской софе. Черт, надо же, какая удача, даже не верится! То ничего, то сразу столько всего!

— Мне надо подумать, — тихо сказала Лилек, не отрывая взгляда от своих комнатных тапок с помпонами, и, спохватившись, добавила, чтобы он не решил, будто она такая уж легкая добыча: — Пока до меня еще не совсем доходит, чем я могу вам посодействовать.

— Подумайте, подумайте, — с жаром подхватил Измайлов, — только не тяните, дело слишком серьезное. Завтра… Если я приду завтра?

— Ну хорошо, пусть будет завтра, — согласилась Лилек после некоторого колебания. В конце концов до завтра ей будет ясно, на кого ставить: на Филиппа или Измайлова.

Потом она проводила Измайлова в прихожую, с трудом дождалась, когда за ним захлопнется дверь, и чуть не запрыгала на одной ножке. Кажется, птица цвета ультрамарин нечаянно залетела в ее форточку. Ведь только вчера она пригрозила Филиппу, что прямиком отправится к Измайлову. И — нате вам: Измайлов сам к ней пожаловал.

* * *

А через два часа в дверь позвонил Филипп. Лилек втянула его в прихожую, придирчиво осмотрела лестничную площадку и выдохнула тревожно:

— Ничего подозрительного не заметил?

— В каком смысле? — опешил Филипп.

— Да так. — Лилек обратила внимание, что в руках у Филиппа кейс, и решила повременить с неприятным разговором. — Ну, принес что-нибудь?

— Принес что смог, — пробормотал Филипп, озираясь по сторонам. Эту квартиру Лилек сняла не так давно, и он не успел здесь освоиться.

— Показывай! — приказала Лилек и потащила его к свету.

Филипп безропотно щелкнул замками кейса, порылся в кипе газет и извлек самую обыкновенную картонную папку для бумаг старинного образца, еще с тесемками.

— Что там? — Лилек не терпелось узнать, что же конкретно ей обломилось от наследства художника Андриевского.

— Вот, — Филипп развязал тесемки, и она увидела кусок желтой бумаги, на котором было намалевано что-то неразборчивое: какие-то размытые разноцветные круги, перечеркнутые неровными мазками черной гуаши.

— Это что за дрянь? — Она даже отступила.

— Никакая это не дрянь, — наставительным тоном изрек Филипп. — Это работа авангардиста Ки… Ки… я забыл фамилию, из коллекции Андриевского, которой он очень гордился и дорожил. Говорил, это самое ценное, что у него есть. Мне Юлия рассказывала.

— Да она, наверное, над тобой издевалась, потому что ты ничего в этом не понимаешь, — прошипела Лилек. — А может, ее муж-покойничек над ней подшутил, а она и рада повторять.

— Ничего подобного, — стоял на своем Филипп, — говорю тебе, знатоки за эту картинку заплатят очень много.

— Много? — фыркнула Лиля. — За эти каракули? Да я лучше нарисую!

— Может, ты и нарисуешь, — рассудительно заметил Филипп и сунул папку обратно в кейс, — только тебе столько не заплатят. Ты хоть одну картину Пикассо видела, а? Нет? А ты посмотри, впечатляет. И при том, его мазня стоит миллионы. Баксов! А «Черный квадрат» Малевича? Он вообще перевернул табуретку и обвел ее, а теперь эта табуретка в каком-то знаменитом музее и во всех умных книжках по живописи.

— Я смотрю, ты специалист, — усмехнулась Лилек, — нахватался… Повышаешь свой интеллектуальный уровень? Скоро лекции по искусству будешь читать?

— Очень смешно, — вяло отмахнулся Филипп. — Мне, как ты понимаешь, все это до фени. Просто Юлия рассказывала и показывала книжки. Да тот же Измайлов, думаешь, из-за чего с ней судился — как раз из-за этой мазни, как ты ее называешь… Но по мне, не хочешь брать — не надо, тогда жди, когда деньги будут…

При упоминании Измайлова Лилек прикусила губу, покосилась на кейс, стоящий у Филипповых ног…

— А что я с ней делать буду, если она такая знаменитая, эта твоя картинка? На барахолку, что ли, попрусь? И кто мне за нее в баксах отвалит?

— Потому и говорю: жди, — напомнил ей Филипп. — Нет у меня сейчас таких денег, какие ты просишь.

— Ну нет, постой, мой мальчик, — Лилек прикинула свои шансы. — Ладно, оставляй свою веселую картинку, хоть в качестве залога, потом выкупишь по рыночной стоимости. Или… Организуй мне покупателя, если она такая ценная, как ты утверждаешь!

— Сейчас не могу. — Он опять затянул свою старую песню о главном. — Светиться с этим пока рановато. Вот пройдет суд, ее признают недееспособной, и можно будет развернуться. Тогда и до счетов доберемся.

— Смотри только, не забудь про меня тогда, не загордись, наследничек, — ревниво заметила Лилек.

— Как же, забудешь про такую, — недовольно пробурчал Филипп, — ты же теперь с меня с живого не слезешь. Я тебя знаю…

— А я вот тебя, похоже, не очень. — Лилек и впрямь посмотрела на своего давнего дружка новыми глазами. — Сомнения меня что-то начали посещать насчет твоей благоверной… Вот, думаю, с чего это у нее крыша поехала, может, ты ей подсобил, а, Филиппок?

Филипп сразу покраснел как рак:

— Что ты такое плетешь? У нее официальный диагноз.

— Да-а? — Лилек не сводила с него пристрастного изучающего взгляда. — А у меня тут был один товарищ, который намекал, что она не по своей воле на крышу полезла.

— Какой товарищ? — Секунду назад алевшие маковым цветом Филипповы щеки стали мертвенно-бледными.

— Если бы я сама знала, — с притворной досадой обронила Лилек, — по виду — мент, но удостоверения не показал… Нет, думаю, он все же не мент, — покачала она головой, — но откуда-то знает про ту старушку, помнишь? Знаешь, мне кажется, он меня просто на понт брал, вдруг я проболтаюсь. — И тут ей захотелось с ним поиграть, как кошке с мышкой. — Черт, как я сразу не догадалась! Да он наверняка подосланный казачок, от того же Измайлова!

— И… И что он говорил? — На Филиппа жалко было смотреть.

— Тобой интересовался, — подлила масла в огонь Лилек. Знала, какой он трус.

— А ты?

— А что я? Сказала, что сто лет тебя не видела и понятия не имею, что происходит в твоем благородном семействе. Он грозился еще зайти, так что я решила с этой квартирки съехать побыстрее. И ты сюда больше не приходи. А я устроюсь на новом месте и дам тебе знать. А сейчас сматывайся, сматывайся и постарайся не привлекать к себе внимания, понял?

Филипп прихватил свой кейс и поплелся в прихожую на ватных ногах.

Лилек догнала его у двери и отняла старорежимную папочку:

— Эй, забыл, зачем приходил?

Потом проследила из окна, как он садился в машину. Вокруг, по виду, все было спокойно. А когда Филипп благополучно упылил со двора, развязала тесемки на папке, еще разок полюбовалась «шедевром» из коллекции Андриевского, с сомнением покачав головой. Может, эта мазня и стоит кучу баксов, но лично ей, Лиле, то, что там накорябано, здорово напоминает залежавшуюся магазинную пиццу, в спешке порезанную на несколько неровных кусков. Ладно, по крайней мере не обведенная табуретка.

 

Глава 15

Машка спала, разметавшись, с приоткрытым ртом, умудряясь при этом негромко, но назойливо посапывать, и последнее обстоятельство раздражало Игоря Измайлова более всего прочего. Более ее немыслимых сорочек, гречки из веснушек, рассыпанной по костлявым плечам, и вечно ледяных ног. Не удержавшись, он пихнул ее в бок, Машка не проснулась, только захлопнула свой бледный рот, почмокала губами, как лошадь, почуявшая свежее сено, и перевернулась на другой бок. Но сопеть не перестала, корова!

Измайлов встал с кровати и поковылял на кухню: его мучила жуткая жажда после выпитого с вечера шампанского. Опять же по Машкиной вине, герцогиня какая выискалась: без шампанского — никак. Наткнувшись босыми ногами на небрежно брошенные Машкой туфли — растоптанные лодочки на острой шпильке, он довольно громко ругнулся, что никоим образом не подействовало на спящую. Тогда Измайлов, задержавшись в дверях, свистящим шепотом высказал все, что думает о корове, дрыхнувшей в его постели, — отвел душу. Впрочем, особенного облегчения он не испытал, потому что его с Машкой, надо признать, совершенно дурацкие, взаимоотношения зашли в окончательный тупик, когда уже нужно было что-то раз и навсегда решать, но вот вопрос — как? Просто так, пинком под зад, ее ведь не выставишь! Слишком дорого обойдется.

Сам виноват, козел, пожадничал, вот и получил ярмо на свою шею. Таких девок бросал без раздумий, а теперь имеет какую-то жилистую Машку и отрабатывает с ней в постели еженощную барщину. Что бы ему, идиоту, не поставить все на деловой лад сразу же: «За это, милая моя, получишь столько-то, а за это — столько-то»? Нет, пошел иным путем — вот и результат, теперь она сопит в его кровати, чуть ли не навеки у него поселилась. Он пытался ее выставить под благовидным предлогом, напомнив, что пока отношения афишировать не стоит. А та в ответ только похлопала своими рыжими ресницами и промычала:

— Да все равно я прихожу только на ночь. И потом, никому это не нужно, пока они разнюхают, что к чему, поезд будет далеко!

Измайлов открыл холодильник, взял с полки литровую бутылку «Бонаквы», свинтил крышку и отпил прямо из горлышка. Прохладная струйка побежала по груди, и он утерся полой махрового халата. Да, теперь, когда вдовушка отдыхает в психушке, они не скоро разберутся, что к чему, но это вовсе не повод для Машкиных притязаний. Причем растущих день ото дня. Того и гляди однажды Машка не уйдет утром, как она это делает обычно, а поселится у него вместе со своими старомодными сорочками, растоптанными туфлями и прочим барахлом, и тогда все оставшиеся в его распоряжении ночи он будет слышать ее сопение на соседней подушке. Измайлов провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть воображаемую картинку. Он ненавидел Машку, отчаянно и исступленно, а еще больше ненавидел ту, из-за которой ему пришлось прибегнуть к Машкиной помощи: Юлию Андриевскую, вдову его приемного отца.

Когда Андриевский на ней женился, Измайлову было чуть больше двадцати и он еще учился во ВГИКе, но уже тогда прекрасно понимал, что ничего хорошего этот брак ему лично не сулил. Девица была молодая, неопытная, явно не охотница за чужими капиталами, но именно в этом и заключалась опасность. Ибо она одним своим существованием отодвигала от Андриевского его, Игоря Измайлова. В конце концов он дошел до того, что свел близкое знакомство с потомственной домработницей Андриевских Машей. Чтобы, так сказать, всегда быть в курсе того, что творилось в стане противника.

А в стане противника после смерти Андриевского творилось самое натуральное мародерство, потому что новый муж вдовушки обирал ее, практически не смущаясь. Недавно, правда, Измайлов узнал о злополучном Филиппе много интересного, что очень даже можно было использовать в своих целях. Нанес визит одной шмаре, которую с новым муженьком вдовушки связывали общие делишки. Теперь он был уверен почти на все сто, что, как никогда, близок к своей цели.

Если бы еще не эта дура Машка! Машка ему надоела, как хлебная столовская котлета, а как от нее избавиться без осложнений, он не представлял. Если выставить без благовидного предлога, устроит такой скандал, что мало не покажется.

Измайлов опять набрал в рот воды, подержал за одной щекой, потом за другой и выплюнул в раковину. Сзади раздались тихие шаркающие шаги, и он резко обернулся. Опухшая ото сна Машка, зевая и потягиваясь, заглянула на кухню.

— Чего не спишь? — спросила она, чуть не вывихивая челюсть в очередном зевке.

— Хочу сплю, хочу не сплю, — рявкнул на нее Измайлов, из которого рвалась наружу накопившаяся желчь.

— А че ты лаешься? — Машка прислонилась к дверному косяку.

— Я не лаю, я разговариваю, лают только сучки, — прошипел Измайлов и, открыв кран, подставил голову под струю холодной воды, в надежде, что удастся унять раздражение.

Может, ему бы это и удалось, если бы Машка не стала фордыбачиться:

— Это каких же, интересно, сучек ты имеешь в виду?

Самое ужасное, что, произнося эту свою гневную тираду, она уверенно так, по-хозяйски, подбоченилась, что окончательно добило и без того расшатанную нервную систему Измайлова. Хватит ему уже того, что она здесь отирается. Тем не менее он предпринял последнюю попытку обуздать собственный гнев, заметив достаточно миролюбиво:

— Послушай, а чего бы тебе не поехать домой? И вообще, я в последнее время что-то устал, не сделать ли нам паузу? На время, пока все утрясется…

— Та-ак, — протяжно и многозначительно произнесла Машка, не меняя позы. — Это как же понимать, Игорь Евгеньевич, а? Маша свое дело сделала и теперь больше не нужна, да? Может гулять, так с-ск-зать!

Интонации у нее были узнаваемые — нарочито задушевные, с легким подвизгом. С таких обычно затеваются скандалы в очередях, когда кто-то хочет прошмыгнуть раньше других, демонстрируя тем самым, что он умнее всех. Измайлов, считавший себя человеком интеллигентным, подобных свар не выносил и старался, едва они начинались, либо уйти, либо заткнуть уши. В собственном доме он и вовсе не намеревался это терпеть, поэтому, отвернувшись, уставился в запотевшее окно.

Машку его рассудительность не остудила.

— Мы уже даже отвечать не хочем? — загнусавила она. Именно «хочем», а не «хотим». — Мы такие гордые, интеллигентные, со всякими там труженицами совка и тряпки спорить не намерены! — завелась она с полуоборота, что в очередной раз выдавало в ней потомственную «кухаркину дочку». — Только учтите, — отвратительное подвизгивание усилилось, — я не дура и просто так вы от меня не отвертитесь!

Теперь уже взорвался Измайлов.

— Заткни свою грязную пасть, корова! — Он резко повернулся и метнул в нее ненавидящий взгляд. — Ты свое получишь, внакладе не останешься, не бойся!

— Когда?! — Машка выкатила на него свои бесцветные глазенки. — Когда все утрясется? А мне ждать некогда! Я хочу сейчас и половину, ясно?

— Подождешь! — процедил он, сжимая кулаки в карманах халата.

— Черта с два! — Физиономия у нее стала торжествующая, с чего бы это? — Если кто и подождет, то это ты! А моя очередь первая! Я на эти денежки больше прав имею, потому что… потому что я самая что ни на есть законная наследница Андриевского, ясно тебе?

— Что ты несешь? Попей водички! — посоветовал ей Измайлов.

— Не веришь?! — К ее торжеству прибавилось ликование. — А я, чтоб ты знал, дочь Андриевского, мне мать об этом перед смертью сказала, и у меня есть доказательства, чтоб ты знал! И как только вы все начнете судиться-рядиться, я их сразу и предъявлю. А если вы начнете на меня своих адвокатов насылать, то я вас так припру… Потому что у меня на всех, на всех есть компромат!.. — В визгливом Машкином голосе появились зловещие нотки. — Но с тобой, с тобой, Игорек, у меня особые счеты. Тебя я могу и осчастливить. Женись на мне, и тогда все твои мечты сбудутся.

Измайлова бросило сначала в жар, потом в холод. Он опять хватил воды из бутылки, на этот раз обильно оросив не только грудь, но и живот. Машкина мать, Машкина мать, — лихорадочно припоминал он некрасивую грузную бабу, открывавшую ему дверь, когда он приходил к матери, — могли у нее быть шашни с Андриевским? Теоретически вполне, она же терлась в его квартире, причем задолго до появления в жизни Андриевского Татьяны Измайловой. Хоть и уродливая, зато всегда под рукой. Оторвется, бывалоча, мастер от своей мазни и завалится с домработницей. Для вдохновения, так сказать…

А эта стерва Машка, выходит, все знала и давно имела на него, Измайлова, далеко идущие планы. Он-то думал, что сделал ей лестное предложение, что держит ее на крючке своих неотразимых чар, поскольку такой пигалице рассчитывать на мало-мальское внимание со стороны мужчин не приходится… В то время как она… Она уже предвкушала, как поведет его, писаного красавца, под венец!

— Ты, тварь! — заорал он дурным голосом, когда возмущение собственной недальновидностью достигло критической точки. — Чтобы я на тебе женился… Я лучше в тюрьму сяду!

И тут произошло то, чего он от Машки не ожидал, хотя и был о ней весьма невысокого мнения. Эта выдра понеслась на него, размахивая жилистыми руками:

— Женишься, как миленький! И не рассчитывай, что я буду с тобой церемониться. Голубая кость… Да вы все, все мне осточертели со своими закидонами, и я вас всех на чистую воду выведу!

Измайлов невольно отпрянул, не из страха, конечно, скорее из брезгливости. Кто знает, что на уме у этой идиотки? Машка же вцепилась в ворот его халата и буквально повисла на нем, не скрывая намерений расцарапать Измайлову лицо ногтями, а под ними, поди, многолетние залежи грязи. «Еще сепсис заработаешь», — мелькнуло у него. Он прикрыл лицо локтем левой руки, а правой с отвращением оторвал Машку от себя, как пиявку, и оттолкнул в сторону. Несильно в общем-то, просто, как говорится, придал ускорение ее твердому сухопарому телу. Она отлетела и шмякнулась на пол с таким же звуком, какой мог бы издать упавший табурет, например.

Измайлов первым делом побежал в ванную, чтобы взглянуть в зеркало. Слава богу, царапин на лице не было, только краснота на шее. Но он все же плеснул в ладонь туалетной воды и осторожно потер воспаленную кожу. Потом вернулся на кухню. Машка все еще лежала на полу, нелепо подогнув под себя голенастые ноги. Надо же, представление устроила бесплатное по полной программе, хмыкнул он, ей же на сцену пора, прямо артистка, а еще называет себя труженицей совка и тряпки.

— Ладно, вставай, хватит, — примирительно сказал он, вполне осознавая, что теперь придется ее задабривать. Ну не резон ему ссориться с Машкой, что же тут поделаешь. Может, даже придется пообещать на ней жениться. Сейчас главное протянуть время, а там как-нибудь выкрутится. — Маш, а Маш…

Машка не отозвалась и не пошевелилась. Машкина неподвижность Измайлова обеспокоила, но приблизился он к ней все же с опаской — вдруг она только того и ждет, чтобы его лицо оказалось в непосредственной близости от ее ногтей. Тем не менее он над ней наклонился, пробормотал: «Кончай комедь», тронул за плечо и отпрянул… На виске у Машки была кровь! Судорожным взглядом ощупав ближайшее пространство, он заметил такое же алое пятно, совсем крошечное, на белой крышке кухонного стола, аккурат в углу, и еще на полу, рядом с Машкиной головой.

Внутри у него похолодело, руки задрожали.

— Маша, Машенька, ты что? — зашептал он, силясь нащупать пульс на ее скользком запястье. Потом приник ухом к ее груди, послушал и, оторвавшись от Машки, взвыл, глядя на светильник под потолком, как бездомный кобель на луну.

Припадок полубезумного отчаяния совершенно его измотал. В какой-то момент он уже взялся за трубку, чтобы позвонить в милицию, бросил ее и схватился за голову:

— Идиот, на нары захотел?

Снова подполз к Машке, стал щупать пульс, поднимать ее веки и делать ей искусственное дыхание, как это ни противно было. Но потом заметил, что руки у нее похолодели, и бросил бесполезные усилия. Сел с ней рядом и спросил самого себя:

— И что дальше?

Мог бы и не спрашивать, и без того ясно было: от Машки, вернее, от Машкиного трупа нужно каким-то образом избавиться до утра. Сразу засуетился: светает в июле рано! Схватил ее за плечи и поволок в прихожую. Она была тяжелая, прямо неподъемная.

«Не дотащу, — испугался он и присел над трупом. — Может, ее как-нибудь… ну, частями. — Закрыл глаза и представил, как он будет это делать, и его чуть не вырвало. — Нет уж, лучше пупок развязать! — Он снова подхватил ее под мышки и только тут сообразил, что вот так, как она есть, ее не понесешь. — Завернуть, завернуть… Во что? В покрывало? В ковер? Стоп, на антресолях валяется старый тент от машины».

Измайлов сбегал на кухню, принес табурет и выгреб с антресолей все, что там было. Загрохотало, как в преисподней, но в данный момент это его не волновало. Сейчас, сейчас… Ах, вот он, этот тент! Быстро упаковал в него Машку, не забыв о ее барахле: безвкусном платье, растоптанных туфлях и сумке. Все, что ли?

В последний момент спохватился: а сам-то в халате! Быстро, по-солдатски, переоделся и сбегал вниз проверить, не толчется ли кто у подъезда, какая-нибудь золотая молодежь, к примеру. Но там все было тихо, даже консьержка спала в своей каморке.

Какая Машка ни была тяжелая, до машины он ее все-таки дотащил, ни с кем не столкнувшись. Конечно, кто-нибудь мог видеть его из окна, но тут всего не предусмотришь. Главное, избавиться от нее, поскорее избавиться. Быстро сообразил, куда ее отвезти, слава тебе господи, район зеленый, не обделенный живописными уголками. Взять хотя бы ту рощицу, из-за которой бьются местные активисты-экологи. Туда-то он и поедет. Главное, быстро, быстро, быстро…

У рощицы был один недостаток — практически полное отсутствие кустов. Пришлось бросить Машку просто так, под деревом. Ладно, ведь все равно найдут. Уже на полпути к дому в голову вдруг пришло: надо было проверить, что у нее в сумочке, и, если там есть документы, сжечь. Тогда бы ее по крайней мере не сразу опознали. Но не возвращаться же теперь!

 

Глава 16

С утра у Буханки разнылся зуб, такое с ним уже случалось пару раз, но быстро проходило. В зубе у него было громадное дупло, которое, вероятно, следовало бы зашпаклевать, но он, если честно, предпочел бы выдрать — и с концами. К тому, собственно, дело и шло. Буханка дал себе слово, когда зуб разболится уже совершенно, сразу отправиться к знакомому дантисту, практикующему на дому. Тот уже выдирал у него один пенек — и ничего.

Хуже зуба ныл Чушка, звал разобраться с какой-то девицей, опоившей его клофелином и обчистившей квартиру. Случись такое с Буханкой, он бы не стал долго церемониться и искать себе компаньонов, сам бы сучку проучил, но Чушка — другое дело, трусоватый клиент. Ладно, поехали, благо жила Чушкина обидчица недалеко и Чушка заметил ее уже возле дома, она откуда-то возвращалась.

— Вон! Вон она чешет! — обрадованно заорал он прямо в ухо Буханке.

Буханка лениво сплюнул в окно жвачку и тут же сунул в рот новую пластинку «Орбита». Ему казалось, что жевательная резинка помогает отвлечься от зубной боли.

— А ничего телка, — отметил он, равнодушным взглядом проводив до подъезда складную девичью фигурку в рискованном мини.

— Ага, симпатичная, — сглотнул слюну Чушка, — я потому на нее и клюнул, была бы страшная, близко не подошел бы… Кто же знал, что она клофелинщица…

— А клофелинщицы все, как правило, красотки, — буркнул Буханка и спросил: — Ну, так мы идем или нет?

— Идем, идем! — закивал Чушка и первым вывалился из машины.

Буханка — за ним, потянулся, осторожно ощупал языком ноющий зуб и заботливо прижал к щеке ладонь. Чтобы в подъезде сквозняком не протянуло. На Чушку он старался не смотреть, потому что его лоснящаяся ряшка начинала действовать ему на нервы, ведь у этого бугая в отличие от Буханки ничего не болело.

Кинувшая Чушку девица еще возилась с замками на лестничной площадке пятого этажа. Чертыхалась, упершись коленкой в дверь, юбка задралась — вся сахарница на виду.

— Подсобить? — скабрезно хохотнул Чушка и навалился на нее сзади. От такого веса замок наконец сработал, дверь распахнулась, и они так и влетели в сумрачную прихожую. За ними чинно вошел Буханка, оглядев напоследок лестничную площадку и звонко чмокнув защелкой.

— Вы… Вы что, мальчики? — Девица сразу побледнела. — Вы ничего не перепутали?

— Не-а, — самодовольно заверил ее Чушка. — Я тебя на всю жизнь запомнил. Это ты у меня уперла триста баксов, видак и золотую цепку с крестом.

— Какие баксы, какой видак? — сипло спросила девица и попятилась в глубь квартиры.

— Баксы американские, а видак «Панасоник», — съюморил Чушка. — Ты мне в водку клофелина подлила, я вырубился, а ты все это дело уперла. Что, вспомнила теперь? — Чушка медленно наступал на перепуганную блондиночку.

— Не было такого, — она затрясла головой, — не было, я не занимаюсь такими делами… Какой-то клофелин… Да чтобы я… Да вы перепутали с какой-то шмарой…

— Ни хрена! — Чушка схватил ее за руку.

Буханка тем временем осмотрел квартиру, просторную, но запущенную. Мебели тоже маловато, а та, что есть, старая, на свалку пора, какие-то допотопные этажерки и комоды. Снимает, догадался Буханка. Раньше здесь наверняка жила какая-нибудь старушенция, потом померла, а теперь родственники квартирку сдают. А что, местечко тут неплохое, тихое и от центра не очень далеко.

Чушка выволок девицу из прихожей в комнату, пару раз врезал ей по физиономии — дорвался наконец! — и обернулся к Буханке:

— Она это, она! Зуб даю!

Вот о зубе Буханке лучше не напоминать!

— Ну она так она, — согласился Буханка и уселся на софу. — Только не надейся найти здесь свой видак, она его уже наверняка кому-нибудь толкнула…

— Плевать! — накручивал себя Чушка. — Она мне все равно убытки компенсирует и этот… моральный ущерб!

Буханке было как-то все равно, компенсирует Чушка свой моральный ущерб или нет. У него, во-первых, ныл зуб, а во-вторых, что намного важнее, накопилась куча проблем. Он то и дело мысленно возвращался к тому, что произошло в «Жемчужине». Сдал их Черкес, это точно, можно не сомневаться. Зачем он это сделал? Да потому что знал — его отовсюду теснят и не сегодня-завтра прикончат, если он будет упорствовать. Вот он и придумал рокировочку: забрать общак и свалить в какую-нибудь отдаленную теплую страну, а чтобы не делиться с Буханкой и прочими, организовал им горячую встречу в «Жемчужине». Расправился чужими руками и слинял. Вон и сотовый у него второй день молчит, наверняка сменил номер.

Вопрос в том, успел он свалить за кордон или все еще на родине. В любом случае Буханка до него рано или поздно доберется, и Черкес, вероятно, уже успевший выяснить, что там, в «Жемчужине», он уцелел, приложит максимум усилий к тому, чтобы его опередить. Потому-то Буханка и затаился у этого идиота Чушки, ему нужно было все обдумать, свести концы с концами, а заодно и бабками разжиться, без которых бузу не затеешь.

Чушка опять саданул девку, на этот раз ребром ладони по шее. Та заревела в голос.

— Ну, где твой загашник?

— Ничего не понимаю, ничего не знаю… — гундосила девица.

Буханка нехотя поднялся с софы и сходил в прихожую за сумкой, которую она обронила, когда Чушка наскочил на нее исподтишка, приволок в комнату и вытряс барахло прямо на пол. На блеклый, давно не чищенный паркет полетели всевозможные бабские побрякушки: пудреницы, расчески, приколки, платочки, салфетки… Паспорт обнаружился в боковом, застегнутом на «молнию» кармашке.

Буханка развернул его и прочитал вслух:

— Арнаут Лилия Те… Теодоровна…

— Блин, она еще и Теодоровна! — почему-то рассвирепел Чушка и подбросил Буханке идею: — Ты прописку посмотри, посмотри…

— Сам знаю, — равнодушно отозвался Буханка и снова ощупал языком ноющий зуб. Перелистал страницы и присвистнул. — А прописки-то московской у нас и нет, есть молдавская. А как насчет регистрации, а, Лилия Теодоровна?

Лилия Теодоровна молча размазывала по смазливой мордахе слезы и кровь, капавшую из разбитого Чушкой носа.

А Чушка наслаждался своим триумфом, этим сладостным ощущением своей власти хоть над кем-то. Ловил кайф от того, что стоящая перед ним девица целиком и полностью зависит от его воли. Вон она, эта Лилька, уже трясется вся, а в глазах что-то такое, нет, не страх, что-то большее… Как у того котенка, которого он однажды придушил, еще в детстве. Не то чтобы он был живодером, и вышло-то все совершенно случайно… Гладил-гладил котенка, а потом вдруг обхватил пятерней его тонкую цыплячью шейку. Тогда-то в желтых кошачьих глазах и мелькнуло вот то же, что и у Лильки сейчас. Вместо того чтобы сопротивляться, котенок покорно замер, словно смирился с тем, чего у малолетнего Чушки и в уме не было. Не было, пока он не почувствовал, как обмякла в его руке тщедушная плоть. И Чушка зачем-то намертво сжал пальцы. Короткое мгновение любопытства — и все, а дальше только разочарование вперемешку с жалостью: хороший был котенок, игривый и пушистый.

…Денег в Лилькиной сумке было мало: пятьсот рублей одной бумажкой и еще мелочью рублей десять — вот и все, что Буханка вытряхнул из ее портмоне. Да, еще прямо под ноги Чушки полетела визитка. Он ее поднял и протянул сидящему на софе Буханке, которому щедро уступил роль главного.

Буханка посмотрел на визитку и поинтересовался:

— А Измайлов Игорь Евгеньевич это кто, а, Лилек?

— Просто знакомый… — пошевелила она разбитыми губами.

— Гм… Знакомый, значит, — сказал Буханка и небрежно бросил визитку на софу рядом с собой. — А ты, кстати, проверил бы ящики в комоде и в шкафу, может, там что найдется, — посоветовал он Чушке.

— Нет, меня интересует, с кем она в паре работала, — кипел Чушка, — они же всегда в паре, эти клофелинщики. Этот знакомый тебе, что ли, помогал?

Лилька только всхлипывала.

— А ну колись! — прорычал Чушка и так ей заехал, что она свалилась с катушек. Не успокоившись на этом, стал пинать ее ногами и монотонно материться.

Наверное, так совпало, но именно в этот момент Буханкин зуб стал дергать, синхронно отзываясь на каждый Чушкин удар.

— Кончай! — поморщился Буханка. — Лучше пошарь по шкафам, больше толку будет.

Вошедший в раж Чушка нехотя отступился, недовольно засопел носом, но непререкаемый Буханкин авторитет подвергать сомнению не стал. Пошел-таки шерстить ящики в комоде. А там была всякая дребедень и ничего путного: тряпки, безделушки, баночки с кремом. Нашел, правда, несколько колечек, одно, похоже, из золота, остальные из серебра. Сразу сунул в карман в порядке погашения задолженности. Больше ничего мало-мальски стоящего не обнаружилось, и Чушка выгреб барахло на пол и стал топтать шмотки ногами, как за несколько минут до этого их хозяйку.

— Где деньги? — ревел он, как медведь.

— Какие деньги? — заскулила Лилька. — Нет у меня никаких денег, все за квартиру уходит…

Пока Чушка крушил комод, она успела отползти в угол и сидела там скрючившись. Морда вся в синяках, нос распух, верхняя губа тоже. Жалости, как тот котенок, она у Чушки почему-то не вызывала. Наоборот, ему хотелось бить ее, бить и опять бить… Жаль, Буханка был против. Не в силах сдержать порыв, Чушка вплотную взялся за Лилькино шмотье: хватал разноцветные юбки и кофты и с треском рвал в клочья. Потом в руки ему попалась картонная папка на завязках, ее он тоже расфигачил на две половинки, а оттуда вывалилась какая-то картинка. Чушка стал ее топтать, а Лилька заголосила:

— Не надо, пожалуйста, не надо…

Чушка, естественно, ноль внимания, зато Буханка что-то заподозрил и скомандовал:

— Стой!

Наклонился и, держась за щеку, будто боясь расплескать нарастающую боль, двумя пальцами зацепил измятый рисунок.

— Это что такое? — повернулся он к Лильке.

Та посмотрела на него почти преданно, уверенная в том, что, не будь его, тупой бугай с лоснящейся рожей уже убил бы ее.

— Это дорогая вещь… — прошептала она только для него. — Можно выгодно продать…

— А не свистишь? — Буханка с сомнением покосился на картинку, совсем как сама Лилек, когда Филипп принес ей рисунок.

— Точно, — она стерла кровь с лица тыльной стороной ладони.

Сразу последовал сугубо деловой вопрос:

— Где взяла? Украла?

— Нет! — Она отчаянно замотала головой. — Мне дали… Вместо долга…

— Кто? Этот? — Буханка кивнул на валявшуюся на софе визитку Измайлова.

Ответ требовал конкретики, и Лилька растерялась: если врать, этот авторитет, как он про себя решила насчет Буханки, отдаст ее бугаю, а у того уже глаза кровью налились… Он будет бить ее, пока все потроха к черту не поотбивает. Нет, Филипп не стоит таких жертв с ее стороны.

— Один человек… — Рот так распух, что она с трудом ворочала языком. — У него… Он женился на бабе, у которой первый муж был художником… Это из его коллекции…

— Так это он намалевал? — Буханка снова воззрился на «мазню».

— Нет, он рисовал портреты, а это… это другой… На вид каракули, а стоит дорого… Сама проверяла, была сегодня в библиотеке, смотрела там книгу… — выдавила из себя Лиля и поспешила добавить, чтобы он не сомневался: — У этого человека, у него много всякого такого, художник большое наследство оставил… И он… он мне много должен. — Сейчас Лиля хотела только одного — остаться в живых любой ценой.

— Ну вот, слышал, мальчик? — Буханка подмигнул Чушке. — Она должна тебе, а один богач должен ей. Так что вы вполне можете договориться полюбовно.

— Если она не брешет. — У Чушки все еще чесались руки.

— А это мы проверим. — Буханка перевел взгляд на всхлипывающую в углу Лилю. — И если она брешет, то сильно пожалеет. — А потом распорядился: — Собирайся, красавица, поедем к твоему должнику.

Лиля безропотно поднялась с полу, держась за стену, на которой остались пятна крови.

— Только ты, знаешь, умойся там, переоденься, приведи себя в порядок… — Буханка уставился на Чушку. — А вы, молодой человек, проводите даму в ванную, помогите, если что… Только без рукоприкладства, нам ее еще до машины довести надо.

— Пошла! — Чушка поволок Лилю в ванную, а Буханка наклонился и, немного порывшись в тряпье, извлек солнцезащитные очки, к счастью, не растоптанные Чушкиными башмаками. Пригодятся, чтобы прикрыть синяки барышне. Вот если бы еще зуб не болел, а тот, подлец, и не думал утихомириваться. Вон как дергает, с-собака…

 

Часть III

ДЕВУШКА С ФРУКТАМИ

 

Глава 17

Время остановилось. Когда я наконец вырвалась из липкой паутины боли, то не имела ни малейшего представления о том, когда мне вкололи тот злосчастный укол, час, день или неделю назад. Может быть, даже он был не один, но вряд ли я это когда-нибудь вспомню. Зато я помнила все, что случилось раньше, по-моему, еще отчетливей, чем прежде. И еще ясней, чем прежде, сознавала: мне нужно вырваться отсюда любыми способами, иначе я пропаду, иначе я погибну, стану тем, кем они и хотели меня сделать, — бессловесным животным.

Пока я плавилась в поту, в палату кто-то заходил, но я не рассмотрела лиц из-за того, что в глазах у меня было темно. Кто-то наклонялся надо мной, щупал пульс, по крайней мере, мне так казалось, и снова оставлял меня в одиночестве. А потом я увидела Леонида Борисовича, он стоял рядом с моей кроватью и покачивался на носках ботинок, как тогда. И руки у него были в карманах халата. Наши взгляды встретились.

— Ну, как наши дела? — как ни в чем не бывало спросил он.

Я только смотрела на него слезящимися от резкого света глазами и молчала, потому что еще не знала, что ему ответить.

— Как наше самочувствие? — повторил он почти ласково. Такое впечатление, что это не он устроил мне недавнюю экзекуцию. Или давнюю?

— А что со мной было? — Я решила не отставать от него. Интересно, что он ответит?

Он посмотрел на меня с некоторым сомнением:

— А вы разве не помните?

— Помню только, что мне было больно. — Хорошенький у нас диалог получался, ничего не скажешь!

— У вас было обострение, — соврал он не моргнув глазом. Кажется, он не очень-то верил, что я забыла про укол.

— Меня развяжут?

Доктор, оказавшийся совсем не таким добрым, каким он мне показался в первый момент, заколебался:

— А вы обещаете вести себя хорошо?

— Обещаю! — выпалила я, хотя не очень-то понимала, что в моем случае означает «вести себя хорошо». Ни о чем не думать и ничего не вспоминать, так, что ли?

— Ну хорошо. — Леонид Борисович повернулся к медсестре Ниночке, на этот раз это была она, и распорядился: — Развяжите ее.

Таким образом все вернулось на круги своя, как до укола, только Тамары не было. Что с ней, меня, конечно, занимало, но в меньшей степени, чем собственная судьба. Может, я и эгоистка, но в этой ситуации, насколько я понимаю, каждый сам по себе.

Первое, что я сделала, когда они ушли, осторожно подергала дверь. Так, на всякий случай, я ведь слышала, как с той стороны поворачивался ключ в замке. Затем подошла к окну и новыми глазами посмотрела сквозь пыльное стекло и решетку. Пейзаж, надо сказать, совсем не изменился: все тот же кусок голого асфальтированного двора, похожего на плац, упирающийся в каменный забор. Правда, прижавшись щекой к стеклу, мне удалось рассмотреть и кое-какие новые детали вроде бесконечного ряда мусорных контейнеров, среди которых — я хорошо это видела — преспокойно сновали громадные лохматые крысы.

— Фу! Ну и гадость! — Я отвернулась от окна.

Ясное дело, взгляд мой тут же напоролся на стенной шкаф. Но я его больше не боялась, именно потому, что все вспомнила. Обыденно так, без прикрас.

Мне было тогда всего шесть лет, и мать сдала меня в детдом, временно, пока отец не вернется из экспедиции, как она меня уверяла. В детдоме все сразу пошло не так, дети меня почему-то не приняли. А может, я их, и они это чувствовали. Я, домашний ребенок, не понимала законов, по которым они жили, таких естественных для них, а главное, не хотела к ним привыкать, не хотела меняться и подстраиваться, а на сопротивление у меня не хватало силенок.

Однажды дети заперли меня в шкафу на целый день. Я сидела там в темноте и тихо плакала, а воспитатели решили, что я сбежала. Мне было страшно и душно, хотелось есть, но я никого не звала. Потому что знала, первыми на мой крик прибегут мои мучители. Вечером они меня выпустили, воспитатели стали допытываться, где я была, но я молчала, я ведь знала — если пожалуюсь, будет еще хуже. А на следующий день меня опять заперли, и через день тоже…

А потом я вышла на карниз, и это был всего лишь мой протест. С карниза меня сняли и отправили в психбольницу, и неизвестно, чем бы все кончилось, не вернись мой отец. Отец устроил директрисе детского дома жуткий скандал, а меня увез из больницы к себе. У отца мне было хорошо, но карниз мне долго снился по ночам. Через три года отец разбился на вертолете, и мать забрала меня к себе. Я тогда ей пообещала, что, если она снова отправит меня в детдом, сразу сбегу. Вот и вся история про шкаф. Впрочем, у нее еще было продолжение, но об этом потом, сейчас мои мысли заняты одним — страстным желанием как-то отсюда вырваться.

Как? Дверь заперта снаружи, окно зарешечено, стену мне не пробить. Я снова уставилась на шкаф. Там был старый халат, пришло мне на ум. А что он мне даст? А если попробовать переодеться, прикинуться больничной служащей, сестрой или нянечкой? Что ж, неплохой вариант, но ведь для этого нужно все-таки выйти в коридор. Вот тут загвоздка. Остается только попытаться скрутить медсестру, когда она явится с очередной порцией таблеток. Впрочем, сомнительно, чтобы я с ней справилась. В любом случае она успеет заорать.

Выходит, все безнадежно? Но я же не могу, не могу здесь оставаться! Я снова заметалась по палате, подлетела к стенному шкафу, открыла его, уставилась на халат, словно он мог мне что-нибудь подсказать. Протянула руку и сорвала его с гвоздя. А что это там мелькнуло? Как будто тусклый свет? Я влезла в шкаф, плотно прикрыв за собой дверцы, и прильнула к узкой щели между досками…

Да, за ней был свет! Что бы это значило? Пожалуй, только одно — там нет стены, вернее, дощатая стенка шкафа и есть стена… Другой вопрос, что за ней? Такая же палата или коридор? А узнать это можно, лишь сделав щель пошире, сейчас сквозь нее ничего не разглядишь, кроме неясного света. Расковырять бы ее чем-нибудь, что ли… Только непонятно чем. В палате, ясное дело, ничего подходящего не найти. А гвоздь, большой ржавый гвоздь, на котором висел халат!

Я взялась за шляпку и потянула гвоздь на себя. Крепко держится! Вытащить такой без подручных средств очень непросто. К тому же я никогда не отличалась ни силой, ни рабоче-крестьянской смекалкой. Все, до чего я додумалась, дабы облегчить свою задачу, это упереться в стенки шкафа спиной и ногами. Снова схватилась за шляпку гвоздя, зажмурилась и стиснула зубы. Пальцам сразу стало больно, к тому же, потные, они скользили по металлу. «Нужно было обмотать гвоздь какой-нибудь тряпкой», — запоздало сообразила я, и вдруг откуда ни возьмись — оглушительный треск.

…Гвоздь я так и не вырвала, зато ногами выломала одну из крашеных досок, это она так пронзительно затрещала. Уверенная, что громкий звук привлечет кого-нибудь из персонала, я пулей вылетела из шкафа. Долго прислушивалась: в коридоре было по-прежнему тихо. То ли, на мое счастье, поблизости никого не оказалось, то ли треск на самом деле не был таким уж громким.

Выждав еще минут десять, я снова нырнула в шкаф. Мне не терпелось увидеть наконец, что же там, за шкафом. А там был и не коридор, и не палата, а какой-то маленький закуток, заставленный деревянными ящиками, ведрами и сломанными швабрами. «Очень похоже на подсобку уборщицы, — подумала я. — Или на кладовку, в которую сваливают всякий хлам». Вдохновленная такой удачей, я приступила к следующему этапу операции. Для того чтобы перебраться из палаты в соседнее помещение, нужно было выломать по крайней мере еще пару узких досок. Тогда бы я смогла протиснуться хотя бы боком.

Метод, кстати, я избрала прежний, на это мне ума хватило. Снова уперлась ногами в стенку и поднатужилась. На этот раз мне пришлось здорово попотеть, поскольку остальные доски оказались очень даже прочными. Скоро у меня разболелась спина, а из глаз посыпались искры. «Не справлюсь, — с тоской подумала я. — Но если я не выломаю эти доски, то никогда отсюда не выйду, а это… Это невозможно».

— Но это же не каменная стена, а всего лишь доски, доски… — подбадривала я себя, обливаясь потом, и упиралась, упиралась ногами, набирая в легкие побольше этого спертого, затхлого воздуха…

…Они поддались, когда я уже не чувствовала собственных ног, когда ступни мои горели, а в голове стоял непрерывный звон, заглушающий все, даже треск сухого дерева. Еще несколько минут я сидела в шкафу, не в силах даже пошевелиться, после чего медленно сползла в грязную подсобку, которая показалась мне землей обетованной, — лаз, проделанный мною, вышел в итоге на удивление широким. Распласталась ничком среди ящиков и ведер, тревожно прислушиваясь к подозрительной тишине. Ни звука, только мое сердце гулко бухает.

Ну вот, теперь можно и осмотреться. Каморка, узенькая, как пенал, и окошко такое же узенькое и зарешеченное, между прочим. А в двух шагах от меня дверь, скорее всего ведущая в коридор, и если она заперта снаружи, то не много же я выиграла, приложив столько усилий!

Я поползла к двери на коленях, как будто хотела вымолить у нее спасения. Она была и вправду заперта, но так, для проформы, на один оборот, и замок разболтанный. К тому же его неоднократно меняли, вон сколько фанерных заплаток на хлипкой двери. Даже мой непрофессиональный взгляд способен оценить такое.

Подцепить, нужно чем-нибудь подцепить язычок замка и отжать его. Я лихорадочно завертела головой. Есть: подойдет жестяная обшивка, скрепляющая ящики. Я тут же бросилась к ближайшему ящику и, насажав заноз, открутила полоску жести. Она была довольно ржавая — видно, ящики валялись здесь с незапамятных времен, — и я для надежности согнула ее вдвое. Теперь я была уверена, что быстро отопру дверь. Мне пришлось изрядно повозиться из-за отсутствия дверной ручки. Несколько раз, когда замок уже поддавался, вибрирующая дверь сводила на нет все мои усилия.

И все-таки она сдалась на милость победителя. То есть на мою. Но как она заскрипела, когда я стала ее потихоньку открывать — а открывалась она, как назло, наружу! Моему взору снова предстал длинный и темный коридор, совершенно безлюдный, если не считать одинокую фигуру за столом в противоположном конце. Наверное, дежурная медсестра, или как там у них называется. Но что мне делать дальше? Хорошо, надену я белый халат и выйду в коридор, но какое направление выбрать? На глаза персоналу в любом случае лучше не попадаться.

Так, нужно поразмыслить. В той стороне, где за столом дремлет дежурная, как раз и располагается кабинет Леонида Борисовича, меня ведь к нему водили. Там же, по всей вероятности, сосредоточены главные помещения, а здесь, надо полагать, тупик, всякие там подсобки всегда располагаются в укромных уголках. Впрочем, не такой уж я крупный специалист в подобных вопросах, если честно.

Ладно, допустим, в этом конце действительно тупик, а мне ведь нужен выход, не так ли? Но не центральный же, а какой-нибудь… Ну, служебный, черный, аварийный, пожарный, в конце концов! Могу ли я рассчитывать на нечто подобное поблизости? Никакой гарантии, но придется рискнуть. По-другому никак.

Я торопливо напялила на себя халат из шкафа — застиранный, с какими-то желтыми пятнами, наверное, от лекарств, и оторванными с мясом пуговицами — и беззвучной тенью выскользнула из заваленной хламом каморки. Всего больше я боялась, что дежурная медсестра, дремлющая за столом, обратит на меня внимание. Но везение меня не оставило, и этого не произошло. К тому же участок коридора, просматривавшийся с ее поста, был совсем коротким и заканчивался темным аппендиксом. Но не тупиком! Там была дверь, точно была, но куда она вела, я пока не знала. А рядом с дверью стоял мусорный контейнер, очень похожий на те, во дворе, по которым лазали лохматые крысы.

Я сделала шаг к двери и даже протянула к ней руку, и вдруг… И вдруг она стала медленно открываться мне навстречу, потом замерла на полпути…

— Совсем крыльцо разваливается, — произнес густым басом кто-то, все еще невидимый. — А зимой здесь будет каток, все ноги переломаем…

— Точно… — подхватил другой голос, тоже мужской, но пожиже. — У главного все средств на ремонт нет. А сам на «мерсе» разъезжает…

Сейчас они войдут, мучительно пульсировало у меня в мозгу, а я уже не успеваю добежать до каморки. Что делать? Контейнер! Спрятаться за ним? Нет, лучше в нем! Я сдвинула крышку и влезла в этот огромный железный ящик, из которого тянуло и тухлятиной, и лекарствами разом. Конечно, произошло все это быстрее, чем я описываю, но ощущения, ощущения живы во мне по сию пору, за это я ручаюсь!

— Ну что, взяли? — снова возник басок. Совсем, совсем рядом!

И контейнер, в котором я замерла, стараясь не дышать, покачиваясь, оторвался от пола.

— Тяжелый… — пожаловался второй голос, более хлипкий. — Вечно они туда чего-нибудь напихают!

 

Глава 18

Конюхов позвонил неожиданнее некуда. Шатохин как раз пилил на работу, точнее, торчал в пробке на светофоре чуть не доезжая до Ломоносовского.

— Привет, барсук, — прошелестел он в трубку измотанным голосом горящего на работе опера. По «барсуку» его Шатохин и узнал, Конюхов всех почему-то так называл — и коллег по службе, и подопечных рецидивистов, — черт знает, что за смысл он вкладывал в это обращение.

— Конюхов, ты, что ли? — Шатохин продвинулся в пробке на полметра вслед за серой «Волгой» впереди.

— Ага, я, — подтвердила трубка и выдала безо всякого перехода: — Ты тут, говорят, одной дамочкой интересовался по фамилии Андриевская…

— Возможно. — Шатохин почему-то сразу напрягся, а ведь уже два дня, как ему было не до девушки с репродукции. Ну, во-первых, потому что с дочкой творилось такое… А во-вторых, ну что он, собственно, мог? Он ведь даже не знал, что у нее в действительности с головой. А что с головой у самого Шатохина, если он вмешивается в жизнь незнакомых людей безо всякого их приглашения, когда у него дочка вздумала руки на себя наложить от несчастной любви?

— Это я от Степанова узнал, — просветил его тем временем Конюхов, будто Шатохин сам не догадался. — Он вспомнил, как ты с ней у нас в УВД столкнулся. Так я что звоню… Ты к ней вообще-то каким боком, а? Ну, в смысле, у вас знакомство или как?

— Или как, — хмыкнул Шатохин и надавил на клаксон. Пока он трепался с Конюховым, прямо перед ним втесался жалкий, изрядно помятый «Фиат» — сразу видно, что торопыга. — Я с ней не знаком. А что ты хотел?

— Да так… — разочарованно протянул Конюхов. — А я надеялся, вдруг ты… Короче, глухарь у нас, похоже, очередной намечается. Трупешник нашли одной особы с проломленной головой, а она была в домработницах у этой Андриевской. Вот я и подумал…

— Труп Машки? — невольно присвистнул Шатохин и вспомнил некрасивую жилистую бабу, возникшую в дверях квартиры Андриевских, когда он вздумал этаким дурачком — «из Союза художников» — предстать пред ясные очи красавицы вдовы, которая к тому времени была уже далеко-далеко…

— Ну да, Марии Игнатьевны Пастушковой, — пробормотал Конюхов. — Так ты, выходит, знал ее?

— Ну видел один раз, — не стал врать Шатохин. — Хотел как раз с Андриевской познакомиться, а эта Мария Игнатьевна меня на порог не пустила.

— Понятно, — туманно произнес Конюхов. — А больше ничего интересного не скажешь?

— А больше ничего. — Пробка начала постепенно рассасываться, а дорога, соответственно, требовать от Шатохина большего внимания. — Только совет могу дать. Бесплатный. Как следует покопайтесь в запутанных делах этого благородного семейства. В частности, вспомните, что Андриевская к вам зачем-то приходила, а вы ее отшили…

— Спасибо на добром слове, — безо всякого энтузиазма отозвался Конюхов и дал отбой, даже не попрощавшись.

— Пожалуйста, — язвительно передразнил его Шатохин и швырнул мобильник на сиденье рядом с собой.

Значит, Машке проломили голову? Неспроста сие, неспроста, один шанс из тысячи, что насильственная Машкина смерть и то, что случилось с Юлией Андриевской, никак не связаны. Не исключено также, что теперь-то клубочек и распутается мало-помалу. Пусть Конюхов со Степановым засучат рукава, подключат кого надо из прокуратуры. Пора бы его бывшим коллегам оторвать свои толстые задницы от стульев и хоть чем-то заняться всерьез.

Кстати, о толстых задницах. Степанов, тот пока что поджарый в силу молодости, а вот Конюхов, прости господи, совсем обрюзг и ожирел. Вот уж кому надо шевелиться, а он уже лет десять как лишний раз не переломится. Выбрал нужную тактику и не утруждается. В этом деле ведь что главное — найти правильный подход к начальству, и всегда будешь на хорошем счету, независимо от результатов «бурной» деятельности. Одно обидно: Шатохин еще помнил Конюхова очень даже неплохим сыскарем, каким тот был, пока не «прозрел». А с другой стороны, имел ли он, Шатохин, моральное право так уж строго судить его, после того как сам выбрал себе жизнь полегче?

…Так, а эту куда несет?! Божий одуванчик, а туда же! Но… Но это же она! Старушка! Откуда она взялась? Точно, она! Старушка в газовой косынке неторопливо шла по пешеходному переходу. Поравнявшись с машиной Шатохина, она как будто запнулась, обернулась, посмотрела на него сквозь лобовое стекло и беззвучно шевельнула губами. А он все равно разобрал слова или внушил себе, что разобрал. Она сказала: «А Лешенька-то помер…» — и пошла себе дальше. На другой стороне улицы она быстро смешалась с толпой, и он уже не мог разглядеть даже ее косынку…

…Очнулся он от безумного рева позади, сигналили возмущенные водилы. На светофоре давно уже зеленый, а он, Шатохин, торчит, как пенек на футбольном поле. Шатохин резким рывком сорвал машину с места и помчался вперед, не разбирая дороги. Впопыхах пропустил свой поворот, хотел вернуться, потом с трудом вспомнил, что тут одностороннее движение, и притерся к обочине. С ним творилось что-то неладное, сейчас он особенно ясно это осознал. Ситуация требовала немедленного и радикального решения.

«Разобраться, нужно спокойно во всем разобраться, — внушал он себе, положив голову на баранку. — Прежде всего старушка… Ее не существует в действительности… Это чувство вины, причем гипертрофированное. Такое может случиться с каждым, а у него, Шатохина, просто все совпало. Ну, буквально одно к одному: несчастная любовь у дочки, девушка с репродукции…»

И дальше:

«Перестань дергаться, Шатохин, решай проблемы по мере их поступления. Вот что конкретно ты в данный момент должен делать? Двигать на службу, а после дежурства домой, там дочка, и жена пытается ее утешить как может».

Дочка, дочка, Шатохин скрипнул зубами, додумалась тоже, наглоталась транквилизаторов из-за какого-то слизняка, не стоящего доброго слова. Это хорошо, что все обошлось, промыли желудок и домой отпустили, а ведь все могло кончиться не дай бог как… Когда им ночью из больницы позвонили, жена сразу заголосила, точно по покойнице:

— Пропала, пропала наша Катя-а!..

У Шатохина сразу все из головы повыветривалось, кроме Катьки. Спроси сейчас, как они до больницы доехали, он и не вспомнит. Очутились как-то, и все. А там… Доктор смотрит на них с подозрением, словно печать наследственного изъяна ищет, и авторитетно заявляет, что все случаи суицида фиксируются в психдиспансере. Катька ревет белугой, однако благоверного своего вспоминает без прежнего пиетета, поняла, видно, каких дров сдуру наломала.

Утром они ее с грехом пополам забрали из больницы, и Шатохину вроде бы удалось уговорить доктора нарушить должностную инструкцию, чтобы дело обошлось безо всяких там учетов у психиатра, а то ведь у нас горазды поставить клеймо на всю жизнь. И сразу вспомнил про Юлию Андриевскую, будто явившуюся ему укоризненным видением, которое он, впрочем, тут же прогнал. Жаль, не навсегда. Навсегда у него с ней не получалось. Как и с той старушкой в газовой косынке. Это все, что было у них общего, потому что Юлия Андриевская существовала, а старушка нет.

Ну вот, можно считать, что разобрался. Тогда на службу, разве нет? Шатохин протянул руку и взял в руки мобильный телефон, набрал рабочий номер:

— Серафимыч? Это Шатохин… Слушай, тут у меня дома заварушка небольшая, как бы мне… Да, придумай что-нибудь, я потом отработаю, ты же знаешь. Ну спасибо, бывай.

Шатохин снова положил мобильник на сиденье и завел машину. Если не на службу, тогда домой? Но домой он не поехал, поехал он на Кутузовский.

* * *

На этот раз дверь ему открыл молодой красивый парень. Пожалуй, даже слишком красивый, но Шатохину на такие вещи, слава богу, начхать. Вид у парня был растерянный.

— Вы… Опять из милиции? — спросил он. — Но я уже все сказал, что знал, а Виктория пока не появлялась.

Наверное, недавно у него был Конюхов или Степанов. Вернее всего, Степанов, потому что у Конюхова слишком толстая задница.

— Ну проходите, проходите, что вы стоите… — Парень был явно не в своей тарелке, взвинчен до крайности.

Шатохин не стал возражать, вошел в просторную прихожую, всю в красном дереве или в чем-то покруче, как он механически для себя отметил.

Парень направился дальше, в глубь квартиры. Шатохин, окончательно и бесповоротно прогнавший последние сомнения относительно собственной роли в этой истории, уверенно двинулся за ним.

— Ну вот, только что ваш товарищ ушел. — Парень остановился посреди гостиной и развел руками. — Я только от него и узнал о… Маше. Жуткая история, жуткая… Позавчера она у нас была, убиралась здесь, как обычно, часов в шесть ушла. С тех пор мы ее не видели… А вчера она не приходила, но у нее вчера как раз выходной был, поэтому мы и не беспокоились…

Что при этом творилось с беднягой красавчиком, надо было видеть! Дергается весь, руками жестикулирует, как ветряная мельница, мимика — вообще не поддается описанию. Здесь явно что-то посерьезнее шока от неожиданного известия о смерти домработницы. За всем этим мельтешением какая-то мучительная мысль… Или страх?

А тут еще телефон на столе зазвонил, и его на редкость мелодичная трель вызвала у перевозбужденного красавца гримасу отчаяния. Он посмотрел сначала на телефон, потом на Шатохина, словно испрашивая совета, поднимать ли трубку. Потом не без колебания поднял ее со страхом, точно гремучую змею:

— А… Алло… Кто говорит? Леонид Борисович? Какой Леонид Борисович?.. А-а-а… Главный врач! Извините, тут у нас такое… Что вы говорите? Исчезла? Как исчезла? Н-но… Сюда? Звонила? Нет, она сюда не звонила… Где может быть? Да откуда же мне знать? Я ее вам доверил… В милицию? Зачем? Ах, вы уже заявили в милицию?! Так положено? Понятно… Да, если она здесь появится, поставить вас в известность? Конечно, конечно, поставим… А… А если не появится? Куда она еще может отправиться? Да не знаю я, не знаю… А, дача есть… В Ключах… Кстати, это не очень далеко… Да, известим вас, известим…

Красавчик уронил трубку на рычаг и поднял на Шатохина просто бешеные глаза:

— Очередная неприятность… Жена лежала в больнице и… и вдруг исчезла…

— В психиатрической больнице? — уточнил Шатохин.

— Ну да, — пожал плечами красавец, с которым творилось что-то несусветное, того и гляди в обморок грохнется. А потом по лицу его пробежала какая-то судорога, он посмотрел сквозь Шатохина и сказал: — А вот и Виктория.

Шатохин обернулся и увидел высокую бледную девицу со странно-лиловой шевелюрой. На девице были узенькие брючки с бахромой на щиколотках и пестрый, неравномерно вытянутый свитер.

— Здрасьте! — обожгла она его едким, как серная кислота, взглядом.

Шатохин кивнул с сумрачным видом.

— А вы кто будете? — поинтересовалась она и опустила на пол кожаный рюкзак, прежде болтавшийся у нее за спиной.

Но Шатохин не успел рта раскрыть, потому что заговорил красавец, можно даже сказать, заголосил, потому что каждое его слово чередовалось с полуистерическим всхлипом.

— Виктория! — Пауза, всхлип. — Кто-то убил… — Пауза, всхлип. — Машу…

— Машку? — В голосе молодой девицы удивление присутствовало, вне всякого сомнения, но такого уж вселенского горя не ощущалось. — Ты серьезно?

— Се…серьезно… Да вот товарищ из милиции…

— Вы из милиции? — Девица чуть не просверлила Шатохина насквозь своими пытливыми зелеными буравчиками.

— Я? — Он слегка отступил и улыбнулся. — Что вы, я этого не говорил. Я из Союза художников.

— Так какого черта вы тут толчетесь? — Девица интенсифицировала прицельное метание молний на шатохинскую голову. — И чего вы плетете небылицы про Машку?

— А я и не плел. Это вы лучше у молодого человека спросите. — Шатохин преспокойно повернулся и пошел в прихожую.

Девчонка вприпрыжку поскакала за ним и загородила заметно сутулой спиной дверь.

— Стоять! — рявкнула она отважно.

— А то что? — усмехнулся Шатохин. — Шаг вправо, шаг влево считается побегом?

— А то, что ты не из какого не из Союза художников, — прошипела она. — Я тамошнюю публику знаю, что-то ты на них не очень похож…

— Ай-яй-яй, — укоризненно покачал головой Шатохин, — а вы невежливая барышня, оказывается. Тыкаете мне, а я вам в отцы гожусь.

Она поморщилась:

— Только не надо меня воспитывать. Лучше выкладывай, кто ты такой, и побыстрее. Иначе позвоню в милицию. У нас квартира под охраной, а тут всякие темные личности шляются…

Шатохину наглая девица изрядно надоела, он перестал церемониться и передвинул ее чуть в сторону, чтобы освободить дорогу, но она и не думала уступать, завизжала на весь дом:

— Караул! Грабят! На помощь!

И протянула руку к платяному шкафу.

«Сейчас включит сигнализацию, — догадался Шатохин, — вот стерва!»

— Ну хватит! — Он схватил ее за руку и по возможности вежливо вытолкал из прихожей в гостиную.

— А ты чего стоишь, козел? — заорала она на пребывающего в прострации красавца, а Шатохин, не теряя времени даром, ринулся вон.

Он не милиции боялся, он драгоценное время терять не хотел.

 

Глава 19

— У тебя что, ноги отнялись? — Виктория схватила Филиппа за рукав и стала трясти. — Эй, ты хоть слышишь меня?

Филипп, смотревший куда-то в стенку, с трудом перевел на нее мутный взгляд:

— Это ты ее?

— Ты че, обдолбанный? — Вика встала на цыпочки и приблизила свое лицо к Филиппову чуть не вплотную. Даже принюхалась, шумно втянув в себя воздух.

Филипп как стоял, так и рухнул в кресло, потянув за собой Вику.

— Зачем ты это сделала?

— Что, что я сделала? — Вика подбоченилась и продолжила критический осмотр уже с расстояния. Кто бы ей объяснил, что творится с этим олухом!

— Убила… Машку убила! — застонал Филипп, обхватив голову руками. — Я же говорил, что не хочу никакой мокрухи… Ты мне обещала!

— Да с чего ты взял, что я ее убила? Эй, смотри на меня! — Вика присела на подлокотник кресла и надавала Филиппу пощечин. — Смотри на меня, слизняк, размазня! — повторяла она громким шепотом, а Филиппова голова только безвольно болталась туда-сюда. Он даже не пытался уклониться от ее оплеух. — Смотри на меня, мерзавец!

В последний раз она перестаралась — разбила ему в кровь губу, но это по крайней мере подействовало. Наконец-таки он сосредоточил на ней свой ускользающий взгляд и пожаловался как маленький:

— Бо-ольно…

— А как ты думал, кобель! Как тебя еще в чувство привести! Быстро выкладывай, что там с Машкой!

— А ты разве не знаешь? — Филипп дотронулся рукой до своей разбитой губы и поморщился. — Не верю!

Вика потеряла терпение:

— Веришь — не веришь, мне плевать. Давай все по порядку: что здесь произошло с утра?

— С утра? — Филипп глупо улыбнулся, и Вике снова захотелось как следует смазать его по роже. — С утра заявился гражданин по фамилии Степанов и показал удостоверение лейтенанта милиции… Сказал… Сказал, что в какой-то роще нашли труп Марии Игнатьевны Пастушковой, ей кто-то проломил голову…

— Машке проломили голову? — Вика призадумалась. Прежде всего ее волновало, поможет им Машкина смерть или, наоборот, навредит. Помозговав с полминуты, она так и не пришла к определенному выводу. — И кому понадобилось ее убивать? — вырвалось у нее.

Теперь Филиппова улыбка стала уж совсем идиотской:

— Да кому же еще, кроме тебя?

— Ты это серьезно или придуриваешься? — Вика взяла Филиппа за подбородок, а потом брезгливо оттолкнула.

— Кто здесь придуривается, так это ты, — возразил он бесцветным голосом. — Ты сама сказала, что если Машка не будет сговорчивой, то ты ее… — Филипп провел ребром ладони по горлу.

— Может, я чего и говорила, — запальчиво отозвалась Вика, — но не делала! Не убивала я ее, ясно тебе? Но кто же ее прикончил, вот что интересно? Выходит, она еще кому-то дорожку перебежала? — ударилась она в рассуждения. — Какие за ней еще делишки могли водиться, кроме того, что она здесь все вынюхивала? Что-нибудь на лично-бытовой почве? Сомнительно! Кто позарится на такую кобылу? В любом случае нам нужно дудеть в одну дуду: мол, ее жизнь за пределами этой квартиры нам неведома. Да так оно, собственно, и есть. Плохо только, что милиция теперь сюда повадится: это спросить, то уточнить…

— Ага, — тускло поддакнул Филипп, — они сказали, что еще тебя будут спрашивать.

— Пусть спрашивают, — махнула рукой Вика, — я знаю, как с ними разговаривать. Так что тут у нас все нормально, не паникуй, паренек! — Она решила, что настала пора слегка подбодрить своего размазню-подельника. — И следи за собой, а то чуть что — он уже в глубоком обмороке. — И спохватилась: — Кстати, ты, часом, ничего лишнего не сболтнул? Хотя бы этому типу, что якобы из Союза художников явился. До чего же он мне не понравился…

— Ничего я не сболтнул, — тоскливо пробормотал Филипп и вдруг выдал: — Все равно у нас ничего не выйдет, так и так прогорим. Чует мое сердце, зря мы все это затеяли… Безнадежно… Все безнадежно…

— Ты что это?.. — Вика уловила в последнем паническом выступлении Филиппа какие-то новые нотки. — Что еще стряслось?

— А-а-а… Ничего нового. — Прежнее Филиппово возбуждение сменилось полнейшей апатией. — Все то же самое…

— То же самое — это что? — Тревога не покидала Вику.

— А то, что, кроме Машки, тут еще всякого хватает… Меня шантажирует моя бывшая жена, — выпалил Филипп, которому вдруг ни с того ни с сего полегчало от одной мысли, что все это очень скоро закончится. А уж как — плохо или хорошо, — не имеет принципиального значения.

— Жена?! — вскрикнула Вика, будто ее ужалили. — Почему я о ней ничего не знала до сего дня?

— А она и не бывшая. — Филипп получал странное, почти физическое удовольствие от происходящих с Викой метаморфоз, причем не в лучшую сторону. И без того узкая Викина физиономия вытянулась, бледные губы задрожали, а фамильная — от папочки-художника — складка на переносице обозначилась с отчетливостью глубокой расщелины в скале. — Мы с ней и не разводились, просто у меня в паспорте штампа не было. А свидетельство о браке, оно у нее! — закончил он почти торжественно.

Вика потеряла дар речи минут на пять, а потом как завопит:

— Мразь! Какая же ты мразь! Да ты всех подставил, понимаешь ты это? Если эта история выплывет, все пропало!

— Я и говорю, все пропало… — равнодушным эхом отозвался Филипп. — Ну и хрен с ним…

— А вот и не хрен… — Вику стала бить нервная дрожь, такой он видел ее впервые. — Я не позволю, чтобы все рассыпалось, не позволю! Я так долго об этом думала, я стольким пожертвовала… Думаешь, так приятно было с тобой кувыркаться? И если бы только с тобой, а то еще с одним старым кобелем! Чтобы… Чтобы потом остаться ни с чем! Не позволю, слышишь, не позволю! — Ее трясло, будто в падучей.

Зато Филипп расслабился, словно в парной на верхней полочке:

— Это судьба, судьба, Викуля…

— Я тебе покажу, судьба! — ошпарила его крутым кипятком ненависти Вика. — Что, хочешь отмазаться? Не выйдет! Ты будешь со мной до конца, чем бы все это ни закончилось!

Филипп и не собирался спорить, только попросил:

— Не ори ты так, ладно? А то уже уши заложило.

Вика и впрямь замолчала, забегала по гостиной, кусая губы и щелкая костяшками пальцев. От ее бешеного мельтешения у Филиппа закружилась голова, он закрыл глаза и почувствовал себя вполне комфортно.

Потом она перестала стучать каблуками, и он уловил ее дыхание совсем близко, возле своего уха. Филипп открыл глаза и напоролся на Викин взгляд, предельно холодный и спокойный. Черт, как это у нее получалось, ведь только что, казалось бы, рвала и метала! Не женщина, а кошка! Нет, точно кошка, потому что называть ее женщиной сильное преувеличение.

— Значит, так, — деловито сказала она. — Я должна знать о ней все: кто она, где и на что живет, как вы с ней договаривались.

А Филиппа обуяла небывалая лень — зачем еще что-то рассказывать, да не все ли равно уже…

— Ну… зовут Лилькой. Лилия Арнаут, — нехотя разлепил он губы. — Мы с ней поженились еще там, в Молдавии, на моей родине… В Москву приехали женатыми, но без штампов в паспортах… Это Лилька так решила, договорилась в сельсовете, чтобы без печатей. В Москве мы с ней по-разному представлялись: то мужем и женой, то братом и сестрой… Снимали квартиры, короче, перебивались…

— С этого места поподробнее, — снова встряла Вика. — Как перебивались конкретно?

— Н-ну… — Филипп натужно вздохнул. — По-разному… На барахолках тряпьем трясли, еще… Лилька придумала ухаживать за стариками, но это дело пришлось быстро прикрыть. Мороки много, а выгоды никакой, только что квартира бесплатная…

— Это она придумала, чтобы ты нашел богатую дуру, которую можно доить? — поинтересовалась Вика. Вопрос, впрочем, был сугубо риторическим, она слишком хорошо знала этого пентюха, чтобы не догадаться: она, конечно же, она. Сам он не додумается зонтик в дождливую погоду прихватить. Более безмозглое и одновременно красивое существо трудно найти. А вот она, Вика, лопухнулась. Давно бы надо понять, что на этого придурка кто-нибудь уже давно наложил лапу. Она не первая такая умная и ничего нового не изобрела.

— Да, это она, — беззаботно подтвердил Филипп, — и Юлию она мне показала. И придумала, как познакомиться…

— О да! — Вика забарабанила пальцами по подлокотнику кресла. — Гениально! Это называется «простенько и со вкусом»! — Она запрокинула голову и захохотала. Внезапно оборвала смех и снова взялась за Филиппа. — И сколько ты должен ей отстегивать?

— Поначалу я только оплачивал ей квартиру, но потом у нее стали расти аппетиты… А когда она узнала, где теперь Юлия, что-то заподозрила, потребовала свою долю от наследства…

— От наследства! — Вика присвистнула. — Бедный папочка, если бы он знал, сколько претендентов на его добро, наверняка окочурился бы еще раньше. Ну и что ты?

— А что я? — Филипп был рад переложить все свои заморочки на щуплые Викины плечи, пусть тащит, если ей так хочется. — Она тут недавно намекнула, что, если ей срочно что-нибудь не обломится, дескать, пойдет к Измайлову и все ему выложит.

— Ну, молодец! — восхитилась Вика. — Все как доктор прописал. Надо думать, ты ей уже что-нибудь отволок?

— Картину из коллекции этих… Авангардистов. — Филипп отвел взгляд в сторону, впервые за время их продолжительной беседы. — Ну ту… Там круги, полосы…

— Ясно, — едко усмехнулась Вика, — ты же у нас известный знаток живописи. Она, наверное, тоже ценительница… Впрочем, неважно. Скажи лучше, она этим удовлетворилась?

Филипп пожал плечами:

— Сказала, что берет в залог… На тот случай, если я с ней не рассчитаюсь.

— Вот это штучка! — хмыкнула Вика. — С такой стоит познакомиться, и поскорее.

— Зачем? — Эта идея Филиппу совсем не понравилась.

— Затем, чтобы закрыть этот вопрос, — отрезала Вика. — Мне не нужны неожиданности на суде, понятно? Я добьюсь, что тебя признают опекуном Юлии, чего бы мне это ни стоило, а потом дам тебе свободу, если ты так хочешь. А с твоей любезной женушкой нужно разобраться безотлагательно. Она, конечно, дама не промах, но за деньги и не такие покупаются. А кроме того, она сильно ошибается, если думает, что у нее все козыри на руках, у меня тоже кое-что припасено! Ну, вставай, хватит прохлаждаться! — Вика решительно поднялась с кресла и протянула руку к своему рюкзачку.

Филипп только покачал головой:

— Вы с ней не договоритесь, скорее уж подеретесь. Уж слишком вы похожи.

— Плевать! — Вика закинула рюкзачок за плечи. — Это тот случай, когда тянуть нельзя. А вдруг она и впрямь снюхается с моим сводным братцем? Ты об этом подумал?

По слегка припухшим после Викиных оплеух губам Филиппа проскользнула мимолетная улыбка:

— Да я много раз об этом думал… Странно, почему ты сама с Измайловым не договорилась, вы все-таки родственники, а я так, сбоку припека…

— Смотри ты, какой умник, он думать, оказывается, умеет, — фыркнула Вика. — А то, что в таком случае ты на нары загремишь, ты прикидывал? За мошенничество, многоженство, я уж не говорю о том, что ты сотворил с Юлией. И не надо на меня таращиться: во-первых, мою причастность к этому доказать будет очень трудно, а во-вторых, не забывай, что я пока что несмышленая школьница!

— А по мне, на нары так на нары, — отмахнулся от нее Филипп, — и чем скорее, тем лучше. Потому что все это мне до черта надоело, понятно?

— Ну ты, ну ты… — Вика с трудом подбирала слова.

— И вообще, — он наконец вспомнил о главном, — я же тебе еще не все сообщил. Мне же этот докторишка, этот хапуга из психушки сегодня звонил и знаешь что сказал?

— Что?!

— А то, что Юлия куда-то пропала, нету ее в психушке, нету!

— Как это нету? — От волнения Вика стала грызть ногти.

— Очень просто, нет и все. Сказал, что заявил в милицию, и велел известить, если его любимая пациентка объявится в Москве. — Филипп с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться, а так хотелось, черт возьми. На нары он, конечно, попадет, но прежде все рухнет, и эта соплячка наконец поймет, что она не пуп земли.

— Только этого не хватало! — Вика села прямо на пол, подогнув под себя ноги. — Одна новость хреновее другой! А ты, что же ты так долго молчал? Нужно ее найти, скорее найти, пока она не подняла скандал. — Чтобы сосредоточиться, она зажмурила глаза и крепко-накрепко стиснула зубы, отчего ее привлекательное в общем-то личико стало здорово смахивать на сморщенную обезьянью мордочку. — Нет, сюда она, конечно, не пойдет… Что до друзей-приятелей, то таковых у нее, насколько я знаю, нет, сначала папаша об этом позаботился, потом ты… Ладно, в любом случае для начала ей нужно переодеться и привести себя в порядок. Где это сделать? Только на даче. — Она снова уставилась на Филиппа. — Так, ангелочек, быстро собирайся! Едем в Ключи!

— Никуда я не поеду, — вяло запротестовал Филипп, но Вика уже больно вцепилась в его запястье острыми коготками и потащила в прихожую.

Он в общем-то и не сопротивлялся, потому что… А, гори оно все синим пламенем!

 

Глава 20

Измайлов не спал. Или все-таки спал? Иначе откуда это видение, — как будто Машка очнулась там, под деревом, пешком пришла к нему и поскреблась в дверь:

— Ты что же это меня бросил одну в глухомани? Под утро так холодно и сыро…

Измайлов весь затрясся и бросился к двери — проверять, может, она и вправду на лестничной площадке, босая и растрепанная. Честное слово, он бы обрадовался, он бы ее горячим чаем отпоил, наобещал бы с три короба, лишь бы она была жива. Но за дверью было тихо и темно, ни шороха, ни вздоха. А он еще позвал протяжно, шепотом:

— Маша… Маша…

Шатаясь, пошел на кухню и выпил немного коньяку, чтобы голова хоть чуть-чуть прояснилась. Сел на табурет, опустил плечи и уставился в пол. Вдруг заметил пятно: Машкину кровь он замыл, и ту, что на столе, и ту, что на полу, но ореол на линолеуме все-таки остался, бледный, но отчетливый. Бросился за тряпкой, наплескал воды, а когда высохло, — тот же эффект. Мерещится ему, что ли? Притащил из ванной стиральный порошок и щедро осыпал им пол, так, что потом долго не мог избавиться от лохматой пены, руки до мозолей стер.

Ранний июльский рассвет он так и встретил, с мокрой тряпкой в руках. Уставился в окно, за которым уже намечались первые признаки всеобщего пробуждения. Кто-то внизу уже заводил машину, какой-то мужичок с рюкзаком за плечами уверенно держал курс в сторону метро. Еще час-полтора, и город потонет в привычном шуме и суете… И Машку кто-нибудь найдет, вызовет милицию, а дальше закрутится машина… Нет, зря, зря он все-таки оставил при ней сумку, если там есть документы, все произойдет очень быстро, слишком быстро, а он, Измайлов, к этому пока не готов. До сих пор кухню отмыть не может.

Да почему они, собственно, вообще должны связать его с Машкой? Об их отношениях не знала ни одна живая душа. Стоп, а если она кому-нибудь проболталась или, не дай бог, дневник вела, в который записывала сердечные стародевичьи тайны? Ну нет, это на Машку не похоже. А то, что она оказалась внебрачной дочерью Андриевского, такое он разве мог предположить? Пусть даже это всего лишь фантазия, разве мог он представить, что такие мысли теснятся в ее голове? И о чем сие говорит? О том, что он плохо знал Машку, а может даже, не знал вовсе.

Нет, напрасно, напрасно он сунул Машкину сумку ей под бок и напрасно не вернулся сразу, когда сообразил, что к чему, никто бы его там не заметил. А сейчас? Вдруг еще не поздно? Но опасно, черт возьми, опасно. Но он же сначала осмотрится, прикинет шансы и, только убедившись, что вокруг все спокойно…

Уф-ф… Измайлов так живо представил себе картинку: вот он разворачивает брезентовый тент, видит выбеленные перекисью Машкины волосы и землистое лицо, лихорадочно шарит около нее, то и дело касаясь неприятно-холодного тела. Кошмар! Триллер! А что делать? Сидеть тут и ждать, когда за ним придут и скажут:

— Гражданин Измайлов, пройдемте!

Измайлов забегал по квартире, натянул на случай утренней прохлады свитер и сунул в карман брюк водительское удостоверение. Долго искал ключи от машины, которые он впопыхах обронил на кухне. И еще дольше, прежде чем переступить порог квартиры, внушал себе:

— Пока я ничем не рискую. Я всего лишь еду по делам и за сумкой пойду только после того, как пойму: мне это ничем не грозит. Если замечу опасность, развернусь и домой.

У рощи он был через каких-то пятнадцать минут — дорога все еще была почти пустынна — и сразу, еще издали, увидел милицейскую машину. Испугался, хотел развернуться, но потом решил проехать мимо. Проехал. Кроме милицейской машины, разглядел еще и карету «Скорой помощи» и довольно жиденькую группку зевак. Выходит, Машку нашли. Даже быстрее, чем он думал.

Что теперь? Домой? Сидеть и дрожать от каждого стука двери в подъезде и визга тормозов? И сколько это продлится: день, два, неделю, год? Так недолго и рехнуться.

Измайлов сам не понял, зачем притормозил невдалеке от зевак на обочине, плотным кольцом окруживших высокого спортивного дядьку, лысого, с резкими чертами лица. Вышел из машины и приблизился. Никто, кстати сказать, не обратил на него ни малейшего внимания. Все были сосредоточены на лысом спортсмене, который, похоже, чувствовал себя героем дня.

— …Я всегда тут по утрам бегаю, уже восемнадцать лет, с тех пор, как переехал в этот район, — разглагольствовал спортсмен, — а сегодня смотрю: какой-то куль брезентовый валяется. Глядь, а там баба мертвая…

— Молодая? — с придыханием осведомился кто-то из зевак.

Спортсмен задумчиво почесал волосатую грудь:

— Не рассмотрел вообще-то… Кажется, молодая…

— И как ее? Чем? Ножом или…

— Наверное, ножом, — на этот раз вполне уверенно заключил спортсмен. — Кровищи там полно. Садюга ее какой-нибудь порешил, маньяк-потрошитель.

«И какого черта врет? — почти равнодушно подумал Измайлов, как будто к нему это имело самое отдаленное отношение. — Какой маньяк, какой садюга? Там и крови-то почти никакой… Все, что вытекло, осталось в кухне, на полу…» И потерянно поплелся назад, к машине.

Едва он отъехал, прежнее беспокойство, граничащее с паникой, охватило его с новой силой. На этот раз на ум пришла очередная навязчивая идея. А машину, машину-то он не проверил! Ведь что-нибудь могло выпасть, а потом будет улика. Сам читал в газете о бесследно пропавшей девушке. Искали ее, искали, ничего — словно ее и не было. А потом, через год или два, в деканат института, в котором она училась, пришел человек и принес ее студенческий билет. Его, конечно, сразу повязали, стали допрашивать, а тот выложил без запинки: билет, мол, нашел в своей машине, забился в какую-то щель, а машину ту недавно купил по случаю. Проверили — и правда купил, у соседей той девушки, двух братьев, молодых парней. Их прижали, и они во всем сознались, а если бы они тогда не поленились как следует осмотреть машину, все сошло бы им с рук! И что это, скажите, стечение обстоятельств или закономерность?

Измайлов даже до дому не дотерпел, припарковался в каком-то переулке и начал шерстить машину, даже резиновые коврики вытряхнул из салона. А когда нашел связку ключей, даже вспотел, непонятно от чего, от ужаса или облегчения. Ключи были Машкины, он узнал их по брелку в виде Эйфелевой башни — сам его ей подарил как сувенир из Парижа (вот еще, кстати, улика!) — наверняка вывалились, когда он Машкино тело из машины выволакивал. Еще минут десять после этого приходил в себя, не мог за руль сесть, сердце так и выскакивало. Он все сжимал в ладони эту связку, не зная, каким образом вернее от нее избавиться. Выбросить прямо здесь, что ли? А потом его словно обожгло: да ведь это ключи от Машкиной квартиры, в которой, вполне возможно, дожидаются своего часа другие улики, еще более сокрушительные. И дожидаться им, судя по всему, осталось недолго…

С этого момента он уже не думал, а действовал. Действовал, действовал, действовал! Пусть как автомат, но с вполне осмысленной программой. Отправился в Теплый Стан, где жила Машка. И хоть был он у Машки только однажды, быстро нашел и улицу, и дом, и подъезд, и квартиру. Профессионально, не привлекая внимания соседей (по крайней мере, так ему казалось), открыл дверь и первым делом задернул шторы в комнатах. При этом ему и в голову не пришло, что ведет он себя смешно, как в шпионских фильмах.

Начал почему-то с платяного шкафа: перетряс Машкины тряпки, попутно поразившись богатству выбора. А он и не знал, что она такая модница, к тому же некоторые из платьев весьма дорогие, уж он-то в этом разбирался! А ходила-то она в чем попало, прямо Золушка неумытая, с той только разницей, что Машку хоть отмывай, хоть нет, бесполезно. Известно же, что мыло физическое уродство не берет. Вконец озадаченный этим открытием, Измайлов оставил Машкин шикарный гардероб в покое и метнулся к антресолям в прихожей.

Там, среди разномастного старого барахла, нашел почему-то краски, кисти и мольберт, все в хорошем состоянии. Ясно, что все это утащено из мастерской Андриевского. Вопрос — зачем? Он даже постоял над этими находками в недоумении, но потом решил, что если они и являются уликами, то только Машкиной вороватости. Ничем она, как видно, не брезговала. Платья, кстати, тоже скорее всего Юлии, но к нему это, слава богу, не имеет никакого отношения.

Ну, что дальше? Он огляделся и счел достаточно привлекательным объектом старый комод в углу Машкиной спальни. Там под кипой выстиранных полотенец обнаружился только флакон с какими-то таблетками, по виду витаминами, и обычная аудиокассета. Единственное, что Измайлова насторожило, почему эта кассета упрятана под бельем, когда все остальные на виду — на столике возле магнитофона. На всякий случай сунул ее в карман.

Остановился: где искать дальше? А главное, что? Ах да, гипотетический дневник! Где эти дуры хранят их обычно? В кровати под подушкой? Измайлов быстро разворошил Машкину постель, получив в качестве трофея только трусики под матрасом. Сморщился и отпихнул их носком ботинка подальше с глаз долой. Наклонился и на всякий случай заглянул под кровать: там был только чемодан из плотной рыжей кожи.

Вытащил его на середину комнаты и попытался открыть, не вышло. Чемодан был заперт, и это интриговало больше всего. «Искать ключ, конечно, глупо», — решил Измайлов и побежал на кухню за подходящим ножом. Такой нашелся быстро, и спустя минуту Измайлов, весь в поту, уже рассматривал содержимое рыжего чемодана. Оно его потрясло.

Нет, там не было дневника с пространными и цветистыми описаниями их с Измайловым свиданий. Там аккуратно упакованные в папиросную бумагу лежали рисунки авангардистов из знаменитой коллекции Андриевского, той, что была занесена во все каталоги и которой он сам грезил и бредил.

— Но как… — Измайлов потер потный лоб дрожащей ладонью.

Если коллекция украдена Машкой, лихорадочно соображал он, то почему пропажа до сих пор не обнаружилась? Значит, это произошло недавно? Но ведь это совершенно безнадежная и глупая затея с Машкиной стороны, прошло бы совсем немного времени, и кража всплыла бы, подозрение первым делом пало бы как раз на Машку, а рисунки лежат в чемодане под кроватью! Странно, что ей это в голову не пришло. Ну, не думал он, что Машка такая непроходимая идиотка, хотя… А все ее выходки, а требование, чтобы Измайлов на ней женился, это как? Да на что она рассчитывала, когда позарилась на коллекцию? Непостижимо!

А что ему теперь делать с этим состоянием? Так и оставить в чемодане? Задача! А ведь руки так и чешутся! Он ведь на эти сокровища имеет не меньше прав, чем Юлия или Вика, которые их уже, можно сказать, профукали. Позволили какой-то Машке увести их из-под собственного носа. С другой стороны, если он заберет рисунки, то это и будет самая главная улика против него!

Но ведь никто, никто же о них пока не знает, включая и самих Андриевских, Машки теперь нет, таким образом их тайна принадлежит только ему… И потом… Он же не Машка, не станет хранить коллекцию в чемодане под кроватью. Он что-нибудь придумает, придумает. Спрячет в надежном месте до лучших времен. Подождет, пока шумиха вокруг утихнет, а там… По крайней мере, это оправдает все его страдания и окупит нервотрепку. Все, решено. А как вынести коллекцию? Не за пазухой же! Да так и потащит, в чемодане, в конце концов это ведь только до машины. Эх, надо было подогнать ее поближе, а то оставил в соседнем дворе!

Вспомнив о машине, Измайлов подошел к окну и осторожно выглянул из-за шторы. Во дворе стояла милицейская машина! Прямо возле Машкиного подъезда! Это они, они! Уже успели порыться в Машкиной сумке и нашли документы! Все, он пропал! Мгновенно забыв о рыжем чемодане, Измайлов бросился в коридор, а оттуда на лестничную площадку. Побежал сначала вниз, но потом, услышав приближавшиеся шаги и голоса, ринулся вверх. В несколько прыжков достиг девятого этажа и приник к окошку, выходящему во внутренний дворик.

«Сейчас они войдут в квартиру, а я потихоньку выскользну из подъезда…» — пульсировало в его раскалившемся мозгу. — Или лучше на лифте? Нет, не стоит…»

Но все планы разрушил отчетливый возглас снизу:

— Товарищ майор, да тут кто-то уже побывал! Похоже, совсем недавно!

И еще один:

— А ну-ка, ребятки, быстренько осмотрите дом, может, еще не успел далеко уйти!

Измайлов вжался в угол и бросил затравленный взгляд в небольшое окошко на лестничной площадке. Это безумие, запульсировала в виске кровь. А что не безумие? Связаться с Машкой, а потом по неосторожности ее прикончить? А нары? А рецидивисты, для которых он будет противным чистеньким интеллигентиком?

И уже распахнув створки окна и шагнув с подоконника в пустоту, он вдруг все так ясно сопоставил: краски, кисти, мольберт! Понял, понял! Вот в чем главная Машкина тайна, в том, что она достойная дочь своего папаши, хоть и незаконная! О пропаже рисунков догадались бы еще не скоро, потому что там, в квартире Андриевского, остались копии! Копии!

 

Глава 21

— Заткнись! — зло процедил Чушка, обернул к Лиле свою злобную рожу и будто стальными тисками сжал ей предплечье.

Лиля перестала всхлипывать, но зато стала икать. Ей было больно и противно. Этот боров избил ее и в ванной, куда проводил переодеться. Да еще оттаскал за волосы, так что теперь до головы не дотронуться. Правда, на этот раз он старался не оставлять синяков и рот ей зажимал, чтобы не кричала. Как же она его ненавидела! Временами эта ненависть даже перехлестывала страх. Но вспомнить его не могла.

Да, был в ее жизни период, когда она баловалась клофелином, вынужденно, поскольку сидела на мели. От Филиппа тоже никакой помощи не было, он тогда еще только подкатывался к богатой вдове Андриевского. Вот только все клиенты для нее так и остались на одно лицо. И навара-то, если честно, с них было с гулькин нос, какие-то бедняки все попадались. Не много она на них разжилась, хотя «Панасоник», кажется, она где-то прихватила, но загнала недорого, за гроши. Одному знакомому барыге, сама-то на барахолку с ним сунуться побоялась.

— Я сказал заткнись! — снова гаркнул на нее этот выродок с поросячьей мордой.

«Чтоб ты сдох, урод!» Лиля набрала в грудь побольше воздуха и задержала дыхание, икота и впрямь скоро прекратилась.

Тот, второй, что Лилю и пальцем не тронул, а, наоборот, вступился за нее, сидел за рулем джипа какой-то грустный-прегрустный, безучастный ко всему, но она понимала, что он главнее. Как скажет, так и будет.

— Ну где, говори? — окликнул он ее через плечо, когда они выехали на Кутузовский.

— Вон там… За светофором сразу направо, — показала Лиля.

— Направо так направо, — пробормотал Буханка и повернул к хорошо знакомому Лиле дому.

Что будет дальше, Лилю почти не занимало, пусть Филипп теперь выкручивается, а она при первой возможности смоется. А в том, что это ей удастся, Лиля почти не сомневалась: начнется суматоха, не исключено, что кто-нибудь даже успеет вызвать милицию — ведь в квартире есть сигнализация…

— Ну, какой подъезд? — снова спросил тот, что главней.

— Второй с конца, — буркнула Лиля и выкатила глаза, увидев, как от дома отъезжает темно-зеленый «Фольксваген» Филиппа.

Буханка сразу заметил, как она переменилась в лице, и насторожился:

— В чем дело?

Сначала Лиля хотела их обмануть, а потом решила: «А чего я, собственно, должна одна отдуваться?»

— Это как раз он отъехал, — доложила она. — На «Фольксвагене».

— И куда он направляется? — поинтересовался Буханка.

— Понятия не имею, — пожала плечами Лиля.

— Что будем делать? — заерзал на сиденье Чушка.

— Поедем за ним, — преспокойно отозвался Буханка и чуть-чуть приподнял стекло рядом с собой. Ноющий с утра зуб вроде начал потихоньку утихомириваться, и теперь Буханка суеверно боялся его застудить, хотя воздух, врывавшийся в салон машины, был почти раскаленным. В Москве стояла небывалая жара.

Уже на выезде с проспекта Буханке удалось довольно-таки плотно пристроиться за «Фольксвагеном», так, что он смог без труда разглядеть красавчика за рулем и крашеную в немыслимый цвет девицу рядом.

— С кем он там?

Лиля сощурила глаза под солнцезащитными очками, которые ей нацепил Чушка, чтобы прикрыть синяки:

— Это… Это его… Ну, приемная дочь, что ли… Викой зовут…

— Ничего себе приемная дочь! — сразу же хмыкнул Чушка. — Такая кобылка!

— Заткнись! — мгновенно отрезвил его Буханка и снова переключился на Лилю. — Ну-ка расскажи мне про них поподробнее, что там и как.

— Пожалуйста, — равнодушно согласилась Лиля. — Вика — это дочь Андриевского, ну, того богатого художника, что собирал эти картинки. Художник помер, и все добро перешло к его вдове, а Филипп на ней женился…

— Шустрый паренек! — снова встрял Чушка, а Буханка снова на него цыкнул.

— А вдова где сейчас?

— А вдова сейчас в психушке, с головкой у нее не в порядке, — ответила Лиля и потрогала пальцем вспухшую нижнюю губу. Ладно, это чепуха, главное, что зубы целы. Еще она здорово боялась за почки, слышала, что при таких побоях можно остаться калекой на всю жизнь. Раньше-то ее никогда не били, бог миловал. Ну, может, схлопотала пару пощечин — и это за всю жизнь.

— Смотри-ка, а они к Кольцевой направляются, — задумчиво констатировал Буханка и опять стал допытываться у Лили: — Не знаешь, куда бы они могли ехать?

— Без понятия, — вяло отозвалась Лиля, внимательно прислушиваясь к себе: где-то внизу живота возникли непонятные рези, не очень сильные, но пугающие. — Может, на дачу… У них дача есть… В этих… В Ключах… — И попросилась: — Остановите… Мне нужно в туалет…

— Обойдешься, — процедил сквозь зубы Чушка, Буханка же ничего не сказал, целиком и полностью поглощенный преследованием темно-зеленого «Фольксвагена».

— Ну остановите, пожалуйста, на минутку, — взмолилась Лиля, когда они были уже на загородном шоссе.

— Ладно, — сдался Буханка и кивнул Чушке. — Проводи ее в кустики, только быстро.

— Но мы же от них отстанем! — закочевряжился Чушка.

— А что ты предлагаешь? — огрызнулся Буханка. — Хочешь, чтобы она всю машину уделала? Зачем так бил, идиот? Вон как раз подходящие кусты, — кивнул Буханка и прижал автомобиль к обочине, невдалеке от редкого перелеска.

Чушка обиженно засопел и вывалился от машины. Распахнул дверцу и прикрикнул на Лилю:

— Ну, вылезай скорее! Расселась, макака!

Лиля, постанывая, сползла с заднего сиденья и поковыляла к кустам. Чушка за нею, буквально наступая на пятки.

— Слушай, отойди хоть немного, — обернулась к нему Лиля, — мне плохо, понимаешь ты, плохо…

— Давай чеши… — зло прошипел Чушка, однако немного поотстал.

Лиля нырнула в кусты, присела и огляделась. Совсем рядом были разноцветные деревянные домики. Похоже, какая-то турбаза. Добежать бы до нее и попросить помощи. Главное — быстрее к врачу. Не на шутку запаниковавшей Лиле стало казаться, что уже сама ее жизнь в опасности, что счет идет на минуты. Как все здоровые от природы люди, она не терпела даже малейшей боли, а первые признаки самого пустякового недомогания приводили ее в трепет.

Лиля поискала сквозь листву Чушку: тот стоял метрах в трех и курил с недовольным выражением на роже. «Успею, — мелькнуло у нее, — успею, до домиков — рукой подать». И она побежала. Изо всех сил, хватая ртом горячий воздух. В висках у нее стучало: «Ну вот, еще чуть-чуть…»

Она уже увидела какого-то типа в трениках, который непринужденно потягивался на крыльце ближайшего домика, и он ее увидел, когда ее все же настиг Чушка и больно схватил за локоть. Лиля стала кричать и вырываться, стараясь привлечь к себе внимание типа в трениках, а тот только равнодушно зевнул и скрылся в домике.

— Ах ты, с-сука! — засопел Чушка, обхвативший ее своими клешнями. — Плохо ей стало, видите ли… Ничего, сейчас тебе будет хорошо! — И так ударил ее в грудь, что у нее напрочь перехватило дыхание.

Только поэтому она и не кричала, когда он принялся ее колошматить без разбору, только мычала и сплевывала кровь. Потом уже кровь залила ей глаза, и она даже не видела, как из машины выскочил Буханка и подбежал к ним.

— Ты, кончай! — заорал он на Чушку и выругался сквозь зубы, поминая Чушкину мать, которая выродила такого придурка. — Ты посмотри, сколько кровищи! Все чехлы зальет!

Лиля на какое-то время вырубилась. Потом голоса вернулись, говорили они о ней, причем такие страшные вещи!

— Ты что, козел, ты смотри, ты ей нос перебил… И дышит она, как паровоз, того и гляди окочурится! — кипятился Буханка.

— Да она удрать хотела! Еле догнал! — оправдывался Чушка.

— Догнал, а теперь что? Не проще ли было сразу ее прикончить, а теперь ищи эти Ключи…

— Ничего, по указателям разберемся, — прогундосил Чушка.

— Уж ты-то найдешь, придурок… — проворчал Буханка.

Лиля заворочалась и обнаружила, что сиденье под ней мокрое и липкое от крови. «Все, я умираю, теперь я точно умираю», — подумала она.

— Отвезите меня к врачу… — прохрипела она.

— О, очухалась! Я же говорил, что бабы живучие как кошки, — удовлетворенно констатировал Чушка и прибавил в Лилин адрес персонально: — К врачу так к врачу. Я тебя лично доставлю… К этому… Патологоанатому… — И заржал, довольный тем, что ему удалось выговорить такое трудное слово.

Буханка презрительно на него покосился, угораздило же связаться с таким козлом. С другой стороны, деньгами тут пахнет немалыми. Вот только с девкой вышло как-то… Что с ней теперь делать? Выбросить? Найдут и раньше времени поднимут хай, а они еще до этих Ключей не добрались.

— Во-он указатель! — завопил вдруг Чушка прямо в ухо.

— Где? — вытянул шею Буханка.

— Да только что проскочили! Налево нужно, налево…

Буханка повернул машину налево, и она сразу поскакала по кочкам. То, что он увидел впереди, мало напоминало респектабельный дачный поселок, скорее уж развалюшную деревню.

— Ты точно видел указатель? — зыркнул он на Чушку.

— Точно, точно! — Тот в буквальном смысле бил себя в грудь увесистым кулаком.

Тут на дороге попался мужичок самого что ни на есть наидеревенского вида, перегарчиком еще от него попахивало.

— Эй, отец! — окликнул его Буханка, высунувшись в окошко чуть не по пояс. — Это, что ли, Ключи?

— Да нет, — осклабился мужичок. — Это вы раньше времени свернули. Тут Зыряйки, а Ключи, они выше, километров пять еще…

Как нарочно Лилька на заднем сиденье снова застонала, и мужичок сразу уши навострил, хотя и не сказал ничего.

— Ладно, бывай, батя, — бросил ему Буханка, торопясь развернуть колымагу. Да чуть не застрял в кювете, пришлось газовать.

— Ключи… Сворачивай налево… — передразнил он Чушку и чихнул: пока газовал, в салон набилось пыли.

— А я что, указатель же был… Точно был… — обиженно сопел Чушка.

— Да пошел ты… — послал его Буханка, уже догадавшийся, что было на том указателе. Скорее всего «Ключи — 5 км», ну и стрелка, как водится. А этот недоделанный, конечно, не врубился. Да что возьмешь с этого «быка», вот уж действительно: сила есть — ума не надо.

Буханка снова выехал на шоссе и очень скоро заметил указатель «Ключи», на этот раз направленный куда надо. Он это сразу понял, разглядев нехилые особнячки под черепицей, к которым, между прочим, вела вовсе не разбитая бетонка, а полоска ровного асфальта. Кроме того, особнячки были обнесены бетонной стеной, а у ворот наблюдалось что-то вроде КПП.

— Охрана, — подумал вслух Буханка и вздохнул: — Это плохо.

— Да какая там охрана! — браво прокукарекал сбоку Чушка. Смотри-ка, осмелел напоследок.

— Вот пойди и покалякай с этим дедком, умник! — хмыкнул Буханка. — Расспроси, не подъезжал ли сюда темно-зеленый «Фольксваген» и не здесь ли дача известного художника… — добавил он с издевкой.

— А чего я, я ничего… — протянул моментально присмиревший Чушка и шмыгнул носом.

— Да сиди ты, сам разберусь… — процедил сквозь зубы Буханка и вылез из джипа, предусмотрительно вытащив из замка зажигания ключ. С этим придурком Чушкой нужно быть поосмотрительней, не потому, что он хитрый, а потому, что тупой. У него в голове вместо мозгов моча.

…Пришедшая в себя Лиля жадно ловила каждое их слово. Пока они пререкались, она только и ждала, когда Буханка выберется из джипа и она останется наедине с Чушкой, сидящим на переднем сиденье. Это ее последний шанс, так решила она, убежденная в том, что даже если она не умрет от побоев в ближайшие несколько минут, потом они ее все равно добьют. Только поэтому, выждав с минуту, пока Буханка отойдет подальше от машины, она собрала остатки сил и буквально выбросилась из джипа с криком, предназначенным тому, кто охранял дачи, и всем прочим, кто, на ее, Лилино, счастье, окажется поблизости:

— Помогите! Они убьют меня!

Буханка к этому моменту уже успел подойти к будке охраны и даже поздороваться с сидящим в ней крепким мужиком отнюдь не пенсионного возраста. А тут этот дикий вопль! Он обернулся, увидел лежащую рядом с машиной окровавленную Лилю и мгновенно оценил ситуацию. Крепкий мужик, похоже, тоже, и сразу стал подозрительно шарить руками по деревянной обшивке своей сторожки. «Сейчас милицию вызовет», — догадался Буханка и инстинктивно нащупал пистолет во внутреннем кармане ветровки. Выстрелил он тоже, повинуясь инстинкту, попутно соображая, до чего же глупо все получилось.

 

Глава 22

Конюхов изучал документы мертвеца, извлеченные из заднего кармана его брюк: специальный кожаный бумажник с водительским удостоверением и техническим паспортом на белую «Тойоту».

— Измайлов Игорь Евгеньевич, — пробормотал он себе под нос и задумчиво пожевал губами. Это имя ему ровным счетом ничего не говорило, он даже был почти уверен, что и в картотеке на человека с такими данными ничего не найдется.

— Вот еще… Ключи, наверное, от машины… — Эксперт протянул ему небольшую связку с брелком сигнализации. — И вот еще аудиокассета…

Конюхов принял ключи и посмотрел по сторонам: белой «Тойоты» что-то нигде не наблюдалось. «Надо бы соседние дворы проверить», — механически отметил он про себя. Кассету, уже обернутую в целлофан, он зачем-то посмотрел на свет и положил во внутренний карман пиджака.

В этот момент на трупе что-то затренькало. Эксперт сделал вопросительное лицо и перевернул тело на спину.

— Да при нем мобильник! — чуть не восхищенно воскликнул он. — И совсем целехонький! Я сразу под свитером и не разглядел.

— Давай сюда, — коротко распорядился Конюхов, взвесил на ладони невесомую игрушку, маленький «Сименс» — что такому сделается? — и нажал на кнопку приема. — Да? — отозвался он наиболее нейтральным способом.

— Игорь Евгеньевич? — деловито осведомилась трубка отдаленно знакомым Конюхову голосом, порядком искаженным некими посторонними шумами, более всего напоминающими работающую в машине магнитолу.

— С кем говорю? — уклонился от прямого ответа Конюхов.

— Это Амельченко, — «купилась» трубка. — Ну, профи… Короче, у меня есть новая информация об интересующих вас людях… Але, вы слышите меня? — Посторонний шум пропал, и голос стал таким ясным, словно невидимый собеседник стоял рядом с Конюховым. Но это уже не имело для него такого уж решающего значения, хватит и произнесенной вслух фамилии — Амельченко.

По крайней мере одного Амельченко Конюхов знал как облупленного, контактировал с ним, когда тот работал в прокуратуре. Потом слышал мельком, будто этот самый Амельченко в частные сыщики подался и как будто не бедствует. И вообще, сколько знал Конюхов, никто из напрочь забросивших милицейскую рутину об этом не пожалел. Взять хотя бы того же Шатохина, пристроился в каком-то охранном агентстве и в ус себе не дует. Один он, Конюхов, как впрягся в это ярмо, так и бредет в борозде. Пока не издохнет, как старый коняга. А ради чего, спрашивается? То-то же.

— Игорь Евгеньевич? — продолжала тем временем вопрошать трубка. — Ну так как вы насчет того, чтобы встретиться?

— Да я бы не против, — Конюхов кашлянул в сторону, — только я не Игорь Евгеньевич, а Николай Харитонович, а фамилия моя Конюхов. Еще не забыл такого?

В трубке возникла непродолжительная пауза, завершившаяся крепким словцом, не очень внятным, впрочем.

— Эй, не отключайся, барсук, я ведь тебя все равно найду, — поспешил уведомить противоположную сторону Конюхов. — А клиент твой рядом со мной, только трубку я ему передать не могу… Нет, он не стоит, лежит… Короче, это очень печальная история, он неудачно упал с девятого этажа. Да, будет лучше, если ты прямо сюда и подъедешь. Куда? В Теплый Стан, а точнее, э-э-э… — Конюхов поднял глаза и прочитал то, что было написано на табличке, прикрепленной к углу дома, из которого вывалился невезучий клиент подавшегося в частные сыщики Амельченко.

Самого Конюхова тоже трудно было назвать везучим, вон уже второй труп на его шею за какие-то полдня. Сначала баба мертвая в зоне отдыха, а теперь этот «летун», который, похоже, что-то искал в ее квартире. Конюхов видел собственными глазами, как там все перерыто. А баба вроде ничего особенного собой не представляла — домработницей в состоятельном семействе, туда Конюхов уже направил своего молодого, не в меру прыткого помощника Степанова и теперь ждал, чего он принесет в клювике. Не в меру, потому что прыткость его проявлялась весьма своеобразно, уж больно быстро он перенимал замашки матерого опера — профессиональный цинизм и стойкое желание отвертеться от любого дела, не обещающего скорого завершения, — при том, что сам Конюхов приобрел сии навыки с опытом, набив немало шишек, а в свои молодые годы, неистово горя на работе, подметок стоптал и штанов порвал несчитано.

Ладно, хватит о Степанове, надо бы подняться в квартиру, посмотреть, не нашли ли чего-нибудь интересного? Не зря же этот Измайлов там шарил перед самым их приходом. Эх, жалко, что разбился, а то, глядишь, уже сегодня дело можно было бы считать раскрытым. А теперь ищи мотивы, выясняй, кто этот Измайлов и что его связывало с некрасивой домработницей Марией Пастушковой. Лишняя морока, одним словом. И суета сует. А Конюхов любил покой и порядок.

Медленно, поминутно останавливаясь и утираясь платком, Конюхов поднялся на шестой этаж, а потом еще с минуту пережидал сердцебиение на лестничной площадке перед распахнутой дверью квартиры убитой. В последнее время тучного Конюхова совсем замучила одышка, а тут еще жара дикая… Нет, нужно поскорее в отпуск, в санаторий, гулять среди елей и дышать озоном, а то ведь так и до инфаркта недалеко. Да уж, заманчивая перспектива, ничего не скажешь, — скопытиться раньше времени, даже до пенсии не дотянув.

— Ну-с, что тут у нас? — вздохнул он, переступая порог и оглядывая стайку понятых, столпившихся в тесной прихожей, встревоженных, как воробьи при виде крадущейся по двору кошки.

— Да есть кое-что, Николай Харитоныч. — Из комнаты выглянул местный участковый, которого они прихватили с собой по такому случаю. — Вот, сами посмотрите.

Понятые словно по команде расступились, и Конюхов увидел чемодан из рыжей кожи, прямо посреди комнаты. Чемодан был раскрыт.

Конюхов подошел и заглянул в его обтянутое светлым шелком нутро: там лежали какие-то картинки.

— Что это?

— Кажется, нам нужен эксперт по произведениям искусства, — многозначительно сказал криминалист, выступивший из-за спины участкового.

— Так уж и по искусству, — усомнился Конюхов и склонил голову набок: то, что лежало в чемодане, на его взгляд, если и имело отношение к искусству, то самое отдаленное. Ну, как этикетка с бутылки плохого портвейна, к примеру. А с другой стороны, эта самая Пастушкова была домработницей в семействе художника, так что чем черт не шутит. — Ладно, разберемся, — в конце концов заключил он и отер платком затылок. Платок, кстати, сразу взмок, хоть выжимай. И зачем он сегодня надел пиджак? Хотел снять, но потом вспомнил про кассету в кармане.

— Может, он за этим приходил? — высказал предположение участковый. — Хотя тут много чем можно поживиться. Обстановка, конечно, скромная, зато тряпья много, украшения есть золотые и деньги приличные…

— Может, и за этим, — пробормотал Конюхов и пожаловался: — Ну и духота! Окна открыть нельзя, что ли? Или хоть форточку? — Воздух в квартире и впрямь был спертый до невозможности, а тут еще шторы задернутые. И понятые в прихожей, пыхтящие как паровозы…

— Сию минуту! — Участковый кинулся к окну, отодвинул занавеску, дернул за шпингалет и застыл с идиотской улыбкой на широкой физиономии, зажав в руках оторванную железяку. То ли переусердствовал малость, то ли шпингалет на соплях держался, неизвестно.

— Тьфу ты… — сплюнул Конюхов, развернулся, чтобы выйти из квартиры, и напоролся на Амельченко, который совсем не изменился, был все такой же моложавый и поджарый. Слегка постаревший мальчик, злоупотребляющий алкоголем. Вот что значит вовремя проспиртоваться!

* * *

Сначала Конюхов повел Амельченко полюбоваться на его бывшего клиента. Вовремя они успели, потому что еще немного, и того забрала бы труповозка.

— Ну что, знаешь такого? — поинтересовался Конюхов, остановившись рядом с телом.

— Ага, это он, — кивнул Амельченко, — Игорь Евгеньевич Измайлов, интересный мужчина в расцвете лет. Между прочим, знаешь, чей он сын? Татьяны Измайловой! Артистка такая была, красивая…

— Что-то не припомню, — сухо отозвался Конюхов.

— Значит, с девятого этажа? — уточнил Амельченко и посмотрел вверх, на крышу банальной панельной коробки, будто примериваясь, каково оно — оттуда лететь. — И какая нелегкая его туда занесла? На самоубийцу он вроде не походил. Наоборот, был полон планов…

— Вот про планы давай по порядку, — без обиняков предложил Конюхов, — причем с самого начала.

— Да куда ж я от тебя денусь? — дурашливо начал Амельченко, но быстро перешел на деловой тон, что от него и требовалось. — Ну, ты знаешь, я перешел на вольные хлеба, занимаюсь частным сыском, а Измайлову как раз понадобились мои услуги. С неделю назад он ко мне обратился и попросил навести справки об одном человеке. Зовут Филипп Рудницкий. Ничем не выдающийся молодой повеса, которому посчастливилось вытянуть счастливый билет — жениться на зажиточной вдове. Вдову зовут Юлия Андриевская.

— Была замужем за художником Андриевским, — усмехнулся Конюхов.

— Да ты, я смотрю, все знаешь, а я-то тебе зачем? — воззрился на него Амельченко не без некоторого уважения, что Конюхову в общем-то польстило.

— Продолжай! — коротко приказал Конюхов. — Что ты разузнал об этом Рудницком?

— Да много чего интересного. Хотя, собственно, не столько о нем, сколько о его давней подружке, некоей Лилии Арнаут. Эта мошенница средней руки подозревалась в том, что спровадила на тот свет одну старушку, за которой якобы ухаживала. Разумеется, с банальной целью завладения ее имуществом в виде двухкомнатной квартиры, но доказать тогда, к сожалению, ничего не удалось. А этот малый, ну, Рудницкий, все время терся вокруг нее, на побегушках был и вдруг залетел в такие сферы… Ну, к вдовушке Андриевского под крылышко. Превратился в денди и все такое… Что до Измайлова, то он личностью Рудницкого неспроста интересовался, а потому как тоже имел виды на наследство Андриевского. Его покойная мамаша была первой женой нашего художника, усек? Там же, в его квартире, по сию пору, наряду с молодой вдовой и альфонсиком, проживает совместная дочурка Андриевского и Татьяны Измайловой, довольно отвязная девчонка по имени Виктория. Еще не утомил я тебя? — осведомился Амельченко.

Конюхов отрицательно покачал головой и еще больше насупился.

— А я уже, признаться, притомился. Закурю, пожалуй. — Амельченко вытащил из кармана слишком форсистых для его возраста, по мнению Конюхова, штанов измятую пачку сигарет. — Тебе не предлагаю, знаю, что бережешь здоровье, а мне уже беречь нечего! — Он с удовольствием затянулся и продолжил: — Так вот, под этого Рудницкого Измайлов, видно, и копал. Думаю, надеялся, что удастся признать их брак с Андриевской недействительным, ну и так далее… Масла в огонь подлила история с вдовушкой, внезапно повредившейся умом и попавшей в психушку. Да, самое главное, насчет ее имеется сенсационная новость: по слухам, она оттуда сбежала, не далее как сегодня утром… Как тебе такой винегрет?

— Потрясающе, — произнес Конюхов, задумчиво глядя в противоположный конец двора. Именно оттуда к ним направлялся его помощник Степанов вихляющейся, расслабленной походочкой и с блаженной улыбкой на устах. Еще бы, одышка этого мерзавца, чай, не мучила, и печенки-селезенки работали, как швейцарские часы.

У Конюхова был огромный соблазн обложить его матом еще издали, но он сдержался и подпустил противника поближе. Чтобы уж наверняка…

— Докладываю, Николай Харитонович, — заявил этот молодой нахал. — Мною опрошен хозяин квартиры, в которой убитая была домработницей, его зовут… гм-гм… — Он порылся в своем блокноте. — Короче, он понятия не имеет, кому она могла перейти дорогу.

— И это все? — продолжал копить в себе желчь Конюхов.

— Н-ну, в общих чертах, есть еще кое-какие мелочи, но ничего существенного. — Вконец обленившийся Степанов, похоже, даже нюх на скорые неприятности утратил за ненадобностью. И как начальника Конюхова не воспринимал.

— Значит, мелочи? — переспросил Конюхов, внимательно рассматривая гладкую физиономию Степанова, на которой, как назло, ни одной бисеринки пота не было, а у Конюхова уже ручьем текло между лопаток. — И на эти мелочи у тебя ушло целых три часа?

— Да… А что такое? — Кажется, Степанов почувствовал что-то неладное, хоть и с большим опозданием.

— А то… А то, что я тебя урою! — взревел Конюхов и перешел на отборную брань.

Избалованный поблажками Степанов побледнел, а Амельченко гнусно заулыбался, как только он и умел. Непонятно, что его забавляло больше: начальственный рык Конюхова или глупая растерянная рожа Степанова.

А тем временем к ним уже бежал, размахивая руками, криминалист:

— Николай Харитонович, мы нашли кое-что очень важное! Похоже, эта Пастушкова предчувствовала, что ее убьют, и заготовила на этот случай письмо!

 

Глава 23

…Я шла по обочине проселочной дороги, стараясь не попадаться никому на глаза. Во-первых, вид у меня после того, как я с полчаса просидела в контейнере с мусором, был впечатляющим (впрочем, и до этого я вряд ли могла похвастать элегантностью в сером больничном халате), а во-вторых, рано или поздно меня кинутся искать. Ближе к обеду уж точно.

От непривычно свежего воздуха, пусть и раскаленного от июльской жары, у меня немного кружилась голова, но это было даже приятно. Так же как идти босиком по пыльной земле: больничные тапки я потеряла где-то в мусорном контейнере. И, щурясь, смотреть на оранжевое, в самом зените, солнце мне тоже доставляло несказанное удовольствие, а оно неторопливо катилось надо мной, как колесо, отвалившееся от телеги, и ощупывало лучами мою бедную простоволосую голову. Я наслаждалась свободой и удивлялась сама себе: почему же я прежде-то не знала, до чего она мне нужна.

И Вспомнила, что чего-то похожего от меня добивался Андриевский, когда писал свой цикл «Гиперборейцы».

— Ну почему ты такая сонная, будто только что из постели? — упрекал он меня. — В тебе должна быть животная жажда жизни, свободы, воздуха, солнца, любви!..

Изобразить на своем лице что-нибудь подобное мне, как назло, не удавалось, и получившуюся в результате «Девушку с фруктами» Андриевский считал очень слабой вещью, при том что репродукции с этой картины не сходили с обложек цветных журналов и настенных календарей. Я и по сию пору иногда узнаю себя, «пришпиленную» в каком-нибудь самом неожиданном месте вроде скромного закутка консьержки или в бухгалтерии ЖЭКа. Картинки эти, как правило, подвыцветшие и порядком засиженные мухами, но все равно можно рассмотреть, какое у меня там лицо: отрешенное и заторможенное. Так и хочется помахать перед глазами рукой и спросить: «Эй, ты где?»

Кстати, я сильно сомневаюсь, что сам Андриевский так уж хорошо знал, чего от меня требовал. Можно подумать, он когда-нибудь видел этих самых гиперборейцев. По-моему, все его знание о них сводилось к парочке примитивных мифов про то, что они якобы были предками восточных славян, никогда не воевали, жили в рощах и лесах и проводили время в праздниках и развлечениях. И умирали-то они не как все прочие смертные, в муках, от старости и болезней, а насладившись жизнью на полную катушку, увешивались гирляндами из цветов и в самом прекрасном настроении бросались в море со скалы. Вы можете в такое поверить?

— Привет! Куда направляешься? — спросил меня кто-то, скрытый во внезапно заклубившейся пыли.

Когда она немного осела, я увидела желтый «Москвич»-пикап, какие еще называют в народе «пирожками», из которого, чуть не по пояс вывалившись, мне улыбался вихрастый молодой парень с крупными руками прирожденного работяги, привычно обнявшими баранку. Как же тихо он ехал, если я ничего не услышала?

Я затравленно шарахнулась в сторону, а он закричал:

— Эй, ты че такая пуганая? Садись подвезу. Тебе куда?

Я замерла на относительно безопасном расстоянии. Я давно уже для себя решила, куда иду, — в Ключи, хотя и понимала, что пешком я туда в лучшем случае к утру и доберусь.

— Так куда тебе?

— В Ключи, — ответила я и опять попятилась.

— В Ключи пешком? — присвистнул парень из желтого «пирожка». — Это далеко. Но мне как раз по дороге, садись, говорю, подвезу. Да не бойся ты, ничего я с тебя не возьму…

Да только я не того боялась, впрочем, парень вызывал у меня неосознанное доверие. Кроме того, сидя в машине, я никого, кроме него, не буду шокировать своим экзотическим видом, а ведь по дороге в Ключи я еще много кого встречу.

— Ну, садись, — подбодрил меня парень-работяга и заверил: — Да не кусаюсь я, не кусаюсь!

Я робко шагнула к желтому «пирожку», понимая, что рискую главным и единственным — впервые осознанной мною свободой.

— Ну вот, устраивайся. — Парень даже набросил на обтянутое потрескавшимся кожзаменителем сиденье рядом с собой что-то вроде старого покрывала.

И мы поехали. Он включил магнитолу и вопросами меня не особенно занимал, только бросал время от времени в мою сторону то ли сочувствующие, то ли насмешливые взгляды. А я, конечно, попыталась запрятать свои босые ноги, но он все равно заметил.

— От мужа, что ли, сбежала? — только и спросил он.

Я нашла такую версию достаточно убедительной и кивнула:

— От него…

В каком-то смысле так оно и было.

— Я так сразу и подумал, — понимающе усмехнулся парень.

Так мы проехали километров сорок, а потом парень свернул с дороги к чуть видневшейся за деревьями речке.

— Воды набрать надо, — пояснил он, — а то мотор того и гляди закипит, вон жарюка какая…

Вышел из машины, поскрежетал дверцами «пирожка» и снова явился передо мной с мятым жестяным ведром:

— Пошли со мной, прогуляешься… Чего в машине сидеть?

И для убедительности потрогал рукой металлический кузов пикапа:

— Прямо газовая печка!

Я без особого беспокойства пошла за ним. Возле речки и в самом деле было хорошо и заметно прохладнее, а главное — ни одной живой души поблизости, а это меня более чем устраивало.

Парень зачерпнул в ведро воды, поставил его в траву под деревом, сам блаженно растянулся рядом и закурил.

Я подошла к речке — она была теплая, как парное молоко — забрела в воду по колено, смыла хотя бы с ног то, что пристало ко мне там, в больнице.

— Эй, иди сюда! — помахал мне из своего укрытия в тени мой благодетель.

Я подумала, что пора возвращаться в машину, и безропотно подчинилась.

— Садись, — предложил он широким жестом.

Я села возле ведра, поджав под себя ноги.

Парень докурил сигарету, затоптал ее в землю, взял в рот травинку, посмотрел на меня долгим взглядом:

— От мужа, значит, сбежала, говоришь?

Я поняла, что этот вопрос не требует ответа, а потому смолчала.

— От мужа так от мужа, — вроде бы равнодушно молвил он и вдруг потянулся ко мне, обхватил за шею и повалил на спину. Меня сразу обволокло запахом травы, бензина и еще чуть-чуть — свежего пота.

— Это же изнасилование, — сказала я, когда он начал шарить у меня под халатом.

— Называй как хочешь, — беззаботно отозвался он, намертво притискивая меня к земле.

— А если я заявлю куда надо? — спросила я, совершенно потрясенная тем, что ЭТО происходило со мной: на земле, возле неизвестной мне речки, с совершенно неизвестным человеком. Странно, но ни отвращения, ни страха я не испытывала, а просто не верила, что это я барахтаюсь в пыли под деревом, цепляясь руками за траву и выдергивая ее с корнем.

— А никуда ты не заявишь, — засопел он мне в шею, — да и кто тебе поверит? Думаешь, я не понял, откуда ты сбежала?.. Не от мужа, а из психушки…

Я дернулась еще раз, из последних сил, нечаянно зацепила стоящее рядом ведро, и оно перевернулось, окатив нас водой. Парень на это никак не отреагировал, только еще крепче стиснул меня. Я перестала сопротивляться, посмотрела на солнце и закрыла глаза. Кажется, оно так и застыло на моих веках.

— Ну ты даешь… — беззлобно покачал он головой, уже потом, обнаружив, что к мокрой одежде пристала пыль и трава. — Я, наверное, на черта похож. Да и ты не лучше. Пошли купаться.

Первым вошел в воду и поплыл на спине. Я немного поплескалась возле берега. Минут через десять он выбрался из воды, ополоснул рубаху и сразу натянул на себя, мокрую. Потом потянулся, подставил лицо солнцу и крякнул:

— Х-хорошо!..

А я посочувствовала Андриевскому, который уже никогда не узнает, с кого ему следовало писать настоящего гиперборейца.

* * *

— Ну вот, приехали, — объявил парень, притормозив у обочины, чуть в стороне от Ключей. — Отсюда, надеюсь, дотопаешь?

— Дотопаю, — легко ответила я и выбралась из «пирожка». — Так даже лучше. — Меня вполне устраивало, что он высадил меня не у главного подъезда. Лучше подойти к поселку с тылу, окольными путями, чтобы не попадаться на глаза охране. Я как раз знаю одну очень удобную лазейку, мы ее открыли вместе с Филиппом однажды, еще ранней весной, когда наша машина застряла в сугробе. Брели чуть ли не по пояс по снегу — напрямую, чтобы сократить дорогу, — и обнаружили, что в наш охраняемый с виду поселок можно запросто пробраться незамеченными со стороны леса.

— Ну бывай! — махнул рукой «гипербореец» и резко сорвал с места «пирожок», сразу же потонувший в облаке пыли.

Через каких-то десять минут я была уже возле дачи. Медленно обошла ее, пригибаясь возле окон, и, убедившись, что она безлюдна, нашла спрятанный в специальном месте запасной ключ. Он всегда там лежал на тот случай, если кто-то из нас вдруг забудет ключ в московской квартире или потеряет.

В доме было тихо и прохладно, отчего меня сразу потянуло в сон, а вот спать мне нельзя. Сбросив больничный халат посреди гостиной, я прямиком направилась в ванную и стала под холодный душ. Только теперь, подставляя руки под струи воды, я разглядела на них синяки от внутривенных инъекций. Значит, тот укол был не один. Как я и думала.

Не знаю, сколько я так стояла, наверное, достаточно долго, потом выключила воду, потянулась к полотенцу и чуть не упала. Сама не пойму, что это было: то ли поскользнулась, то ли голова закружилась. Решила на всякий случай немного посидеть на краю ванны, и в этот момент до меня донесся шум внизу. В гостиной кто-то ходил! В лучшем случае это был охранник, заметивший, что в дом кто-то вошел, а в худшем…

Меня сразу взяла оторопь, а мокрое тело — я еще и вытереться не успела — покрылось мурашками. Схватив висящий на двери халат, как оказалось, Филиппов, я завернулась в него, будто в одеяло, соображая, что же мне делать дальше. Ну прежде всего выяснить, кто же там ходит. Осторожно выскользнув из ванной, я тихонечко прошла вдоль стены и, выглянув из-за угла, посмотрела вниз. Мой взгляд сразу напоролся на незнакомца, стоящего посреди гостиной, задрав голову. Он тоже смотрел на меня.

— Не бойтесь, я не причиню вам вреда, — сказал он и сделал шаг к лестнице. — Я пришел вам помочь.

— Стойте, не сходите с места! Я… Я стрелять буду! — Не знаю, как такое пришло мне в голову, ведь оружия у меня и в помине не было. Впрочем, он не мог этого знать.

— Я стою, стою… — произнес он примирительно. — Все будет, как вы скажете. Главное, чтобы вы меня выслушали, Юлия Станиславовна…

Так, он знает мое имя, значит, он оттуда, из психушки, лихорадочно ворочала я мозгами. Остается только выпрыгнуть в окно, но… Но если он не один явился и во дворе меня поджидают?

— Юлия Станиславовна, моя фамилия Шатохин, — между тем неслось снизу, — я понимаю, это вам ничего не говорит, вы меня не знаете, но зато я вас знаю. Еще я понимаю, что вам трудно мне поверить, но вам придется это сделать, потому что вам не на кого опереться, кроме как на меня. Послушайте, нам нужно быстрее уходить отсюда, потому что вас уже ищут, все… С минуты на минуту они могут быть здесь, а у меня машина, я могу вас увезти отсюда… Ну, спускайтесь!

Он все еще смотрел на меня снизу вверх, запрокинув голову, немолодой уже человек, отнюдь не располагающей внешности, про каких говорят «неказистый». Он хотел, чтобы я ему верила, а я не понимала, почему?

— Ну быстрей, быстрей, решайтесь! — торопил он меня. — Хорошо, чтобы у вас было меньше сомнений, я еще вам кое-что расскажу. Я знаю, кто устроил вас в психбольницу, ваш теперешний муж, думаю, что без участия вашей падчерицы тоже не обошлось, хотя детали и подробности мне пока что неизвестны. Но обещаю вам, я распутаю эту историю. Но до тех пор вы сильно уязвимы, и вам нужно спрятаться в надежном месте, понимаете?

Я вздрогнула, потому что он произнес вслух то, о чем я думала. С недавнего времени я тоже не сомневалась, что все подстроено Филиппом, больше некому. Что касается Вики, то здесь я не уверена, хотя… Но он просто мог ее обмануть, перехитрить и выпытать то, что я ей когда-то рассказывала.

— Ну идите же, идите, — снова позвал меня неказистый человек по фамилии Шатохин и даже поманил руками, как ребенка.

Я вышла из-за стены и оперлась о перила лестницы: ноги меня почти не держали. Теперь, конечно, ему было хорошо видно, что у меня нет никакого оружия, но он по-прежнему не двигался с места.

— Сейчас, сейчас… — прошептала я и без сил опустилась на верхнюю ступеньку. Звуки постепенно отдалялись от меня, как перед обмороком, но я еще расслышала визг тормозов совсем рядом с домом. Голова у меня кружилась все сильнее, и я, чтобы не упасть и не покатиться вниз, прижалась спиной к ближайшей балясине.

А дальше все было, как в немом кино. Дверь распахнулась, и в гостиную влетели Вика и Филипп, совершенно взбаламученные. Они сразу уставились на меня, а я в ответ могла только слабо им улыбнуться. Затем Вика стала рваться ко мне, а Шатохин ее удерживать. Судя по их отчаянной артикуляции, при этом они зверски ругались, но я ничего не слышала, уши будто ватой заложило. А еще перед глазами все плыло, плыло… И все же я разглядела растерянность на Филипповом лице, он стоял в стороне, не принимая участия в склоке, и выглядел совсем чужим. Таким нездешним странником, случайно забредшим на огонек.

А потом откуда-то появились еще двое: один рослый, другой невысокий и коренастый. Я так и не поняла, кто они такие и чего хотели, только они сразу схватили Филиппа за грудки и стали от него чего-то требовать. Знать бы мне чего! Постепенно я все меньше и меньше понимала, что же там внизу происходит, мне казалось, что все они просто соревновались, кто шире раскроет рот. Но этим не ограничилось, рослый вытащил из-за пазухи какой-то предмет и стал им размахивать, а коренастый ударил Филиппа в лицо.

Еще через какое-то время я опознала предмет в руке рослого — это был пистолет, и он почему-то направил его на стоящего ко мне спиной Шатохина. И они упали почти одновременно: длинный навзничь прямо на пол, а Шатохин осел на нижнюю ступеньку лестницы. А дальше все слилось, я перестала отличать одного от другого, они все закружились, закружились и превратились в пестрый клубок…

 

Послесловие

К этому дню все кончилось. Поначалу меня только это и волновало. Главное — все кончилось, остальное мелочи. Труд осмыслить произошедшее со мной я дала себе позже, месяца через два. Тогда же моя история стала принимать какую-то форму, а до той поры она все время распадалась на эпизоды, которые я никак не могла связать воедино. Машина смерть была Машиной смертью и только, бандиты, нагрянувшие на дачу и устроившие там пальбу, — ирреальностью и полным бредом, как и то обстоятельство, что у Филиппа имелась еще одна жена. А то, что Маша была дочерью Андриевского и, как выяснилось во время следствия, очень даже неплохо владела кистью? По крайней мере, чтобы написать копии с его знаменитой коллекции авангардистов. И Машу почему-то убил Измайлов, а потом покончил с собой. А теперь о Вике. Моей Вике. До сих пор не могу поверить, что она меня так сильно ненавидела.

Но самым мистическим персонажем для меня оказался все же тот человек… Странно, он как будто знал меня много лет, и не просто знал, а принимал участие в моей судьбе, но так, что я об этом не догадывалась. Обвинитель на суде даже высокопарно назвал его ангелом-хранителем, и эта часть его речи, похоже, особенно тронула присутствующую в зале заседаний публику. А сказал он буквально следующее:

— Если бы не Шатохин, добровольно взваливший на себя обязанности ангела-хранителя Юлии Андриевской, боюсь, ее участь была бы незавидной.

А на мой взгляд, он здорово перебрал с патетикой, потому что с Шатохиным все было и так, и не так. Мне и самой по сей день трудно объяснить его поступки, хотя, я в этом уверена, я поняла его больше, чем другие. Вернее, я его почувствовала, как только можно почувствовать человека, который умер на твоих коленях, глядя тебе в глаза. Даже его предсмертные судороги мне передались. И бессвязные слова, отрывистые, тоскливые… Когда я все же пришла в себя там, на даче, он был еще жив, но «Скорая» все равно не успела.

Он все вспоминал какого-то Лешеньку, и мне показалось, что это его сын, Лешенька. Потом выяснилось, что сына у него нет и никогда не было, есть только взрослая замужняя дочь. Его жене загадочный Лешенька тоже был неведом, а мне он не давал и не давал покоя, словно я унаследовала беспокойство о нем от Шатохина.

— Наверное, он просто бредил, — устало вздохнула его жена в тот день, когда в суде огласили приговор Вике и Филиппу. Филипп принял свои шесть лет с какой-то беззаботно-детской улыбкой, я даже сомневаюсь, понял ли он, что это такое. А Вика отделалась легче всех, тремя годами условно. Что до участников этой истории по «медицинской линии», то все они проходили лишь в качестве свидетелей. Включая Баева, снабжавшего Вику психотропными препаратами, которыми Филипп усердно меня потчевал на протяжении долгого времени. Так готовился мой выход на карниз. Кроме того, на суде еще фигурировала кассета, которую они поставили на магнитофон, а сами ушли, заперев меня в комнате. С непонятными непосвященным угрозами запереть меня в шкаф…

Но я ведь не о том, не о том… Я о Шатохине и о Лешеньке, донимавшем меня с настойчивостью навязчивой идеи, при том, что я ведь была наконец признана совершенно здоровой. Меня не покидало ощущение, что умирающий Шатохин неспроста повторял это имя, что Лешеньке требовалась помощь, а потому я продолжала его искать, прямо как одержимая. Не могла я его бросить на произвол судьбы, ведь не бросил же Шатохин меня.

Поскольку шатохинские родные о Лешеньке услышали впервые от меня, я стала расспрашивать его друзей и бывших сослуживцев. Как раз один из них, ныне достаточно высокий чин из Генеральной прокуратуры, нехотя посвятил меня в детали. Только из уважения к памяти Шатохина и моей «упертости», так он выразился. А суть в том, что когда-то давно, когда еще Шатохин и имярек — ныне высокий чин — только начинали свою карьеру в качестве дотошных оперов, им пришлось вместе расследовать одно дело — бытовое убийство, довольно обыденное на первый взгляд. Простое и без всяких там подводных камней, как они подумали.

Ну выпили двое парней, ну поругались, ну пустили в ход кулаки, а кончилось все банальной поножовщиной с небанальным смертельным исходом. Того приятеля, что уцелел, сочли убийцей, хотя он и отказывался до последнего. Причем делал это очень искренне, так что молодые приятели-опера задумчиво скребли затылки. Так уж вышло, что больше всех сомневался Шатохин, но тут вмешалось начальство, хлопнуло по столу кулаком и велело простое дело быстренько направить в суд.

Шатохин и имярек быстренько взяли под козырек, благоразумно рассудив, что советский суд — самый гуманный суд в мире — беспристрастно во всем разберется и, если сочтет, что дело не такое уж простое, как кажется на первый взгляд, передаст его на доследование, тем самым защитив невиновного. Однако ничего такого не произошло, суд признал приятеля-собутыльника виновным и закатил ему по всей строгости закона. Не вышку, конечно, но очень большой срок. Учел, что у погибшего остались двое детей-сирот и отец — инвалид войны.

И стал тот признанный по суду убийца свой срок мотать, а Шатохин и имярек служить и взбираться по карьерной лестнице. В последнем больше всего преуспел как раз имярек. И о том давнем деле они как будто забыли напрочь, пока однажды Шатохину не встретилась некая старушка и не поведала о том, что в колонии умер тот самый, ну, то ли заслуженно осужденный, то ли и вовсе безвинный. С того дня с Шатохиным стало твориться что-то неладное, временами он впадал в какую-то странную задумчивость, а потом взял да и уволился из органов, хотя имярек его и отговаривал.

Вы уже, наверное, догадались, что тот преступник и был Лешенькой. Конечно, я спросила высокого чина о том, что в действительности сталось с Лешенькой и кем была та старушка, если он знает, конечно. Оказалось, высокий чин тоже интересовался Лешенькиной судьбой, надо сказать, незавидной, он и впрямь умер на зоне от туберкулеза. Что до старушки, донимавшей Шатохина, то о ней ничего не известно, поскольку из родственников у Лешеньки была только престарелая мать, да и та умерла давным-давно, через полгода после того, как сына осудили за убийство.

Вот и все о Лешеньке. Да, имярек — высокий чин все-таки попросил меня оставить Лешенькину историю при себе и не особенно распространяться на эту тему. Ни жене Шатохина, ни его дочери от этого ведь легче не станет. Я с ним согласилась. А потом мы немного поговорили уже обо мне. Оказалось, что он был посвящен в мое дело и даже был поклонником творчества моего покойного мужа, особенно его нашумевшего цикла «Гиперборейцы». Он ничего такого не говорил, но в воздухе висел его немой вопрос: «И как ты могла после Андриевского польститься на какого-то мелкого мошенника?»

Зря он все-таки не задал его, а то я, видит бог, нашла бы, что ответить. Андриевский был почти великий, но я его не любила, а Филипп… Что до Филиппа, то я бросилась на него, потому что слишком истосковалась по этой самой любви. Ведь все так просто!

Ну а в конце самое главное обо мне, о том, что еще случилось со мной. Еще несколько недель после моего побега из больницы я чувствовала себя очень плохо. Думала, что все дело в таблетках, которыми меня накачивали столько времени. Оказалось, не только в них. Выяснилось, что я беременна. Причем отцом ребенка мог быть и Филипп, и тот парень, что привез меня в Ключи и с которым с моей стороны все было на первый взгляд не совсем добровольно.

Сначала я ужаснулась, а потом обрадовалась. До такой степени, что наплевала на советы врачей, предупредивших меня о возможных осложнениях. Я не верю, что с этим младенцем что-то не так, и для меня не важно, кто его отец, важнее, что я его люблю уже сейчас. Потому что наперед знаю, что в нем и есть сама любовь, которой мне всегда так хотелось.

 

Окончила факультет журналистики Московского государственного университета.

Работала в газете. Автор ряда детективных повестей.

 

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.