ГЛАВА 1. ПОНЯТИЙНЫЙ АППАРАТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОЛОГИИ
Понимая, что перед нами стоит задача формирования новой отрасли человеческого знания, политической экологии, мы должны предельно корректно определиться с ее понятийным, или научно говоря, онтологическим аппаратом.
Какова картина мира политической экологии? В каких категориях и терминах она осмысливает мир? Собственно категории предметной области могут быть созданы в ней самой, а могут быть заимствованы из философии, общенаучной методологии, из других предметных областей науки. Нам следует определить, какое значение в данной предметной области придается заимствованным категориям.
Для политической экологии актуален материализм и объективный идеализм. При этом дух не рассматривается как сущность, повседневно воздействующая на материю. Вне зависимости от акта Творения, мир признается материальным. Мир управляем материалистическими законами, которые познаваемы.
Человек рассматривается, как биологический вид, возникший в результате длительной биологической эволюции. Общество – результат длительной глобальной эволюции.
Человек и общество – часть земной природы, биосферы.
Поскольку любой вид существует в окружающей его среде, экологическая проблема возникает вместе с человечеством. Строго говоря, она старше человека, поскольку существует экология любого биологического вида, в том числе экология предшественников человека.
Но, говорить о политической экологии возможно лишь с того момента, как только возникает культура – то есть возникают не генетические, а культурологические системы регуляции поведения в среде обитания и деятельности в этой среде.
Фактически, экология человека старше и биологического вида Homo sapiens. Если понимать под культурой способность создавать «вторую природу», то вообще не очень понятно, где грань. Протаптывая тропинки, строя гнезда и роя норы, создавая целые рукотворные ландшафты, как это делают бобры, многие виды высших животных создают именно «вторую природу». Их деятельность считается инстинктивной, как и издаваемые ими звуки, с помощью которых животные общаются.
Все высшие животные обучают своих детенышей определенному поведению, и без родительского, а то и стайного воспитания представитель вида не становится полноценной взрослой особью. Выращенный собаками котенок бросается на грудь хозяину, а выращенный кошками щенок очень старается мурлыкать. Своего рода Маугли животного мира.
Где-то проходит неуловимая грань, при преодолении которой негенетические способы передачи информации становятся настолько важны, что инстинктивные отступают на второй план. Это грань рождения культуры. И если так, то шимпанзе, а возможно, и другие человекообразные обезьяны уже находятся за этой гранью.
Согласно последним исследованиям, между стадами современных шимпанзе вполне определенно существуют различия на этнографическом, а не биологическом уровне. Шимпанзе путем обучения передают определенные способы пользоваться веточками для извлечения термитов из термитника. В одних стадах эти веточки длиной в 70 см, в других – около 50. В одних группах шимпанзе термитов, прилипших к очищенной веточке, снимают рукой и отправляют в рот. В других пропускают через губы саму палочку. Причем детенышей именно учат такого рода действиям, они не наследуются, как сложные инстинктивные программы. Обучение шимпанзе азбуке глухонемых доказало, что эти животные (или не совсем животные?) придают символам значение, сравнимое с тем, которое придает им человек. Они способны шутить, компоновать символы, вполне рассудочно оперировать понятиями. Сегодня в США обитает стадо более чем из двухсот «говорящих шимпанзе», которые уже пятое поколение обучают детенышей языку глухонемых, придумывают новые знаки и так далее.
Возникло принципиально новое направление в науке – «культурная приматология» Теперь многие приматы рассматриваются нами, как эволюционирующие к разуму и культуре виды. Маятник качнулся.
Поэтому политическая экология – присущая природе людей часть истории человечества. Всегда осознанно или неосознанно принимались экологические решения, и всегда они имели свои непосредственные и долговременные политические последствия.
Методология и методика политической экологии, её место в системе познания
Методической основой политической экологии должен быть междисциплинарный и межпредметный системный анализ. Объект и предмет любого раздела экологии таковы, что его исследование в принципе невозможно средствами одной научной дисциплины. Вернадским уже в тридцатые – сороковые годы минувшего столетия было разработано положение о членении науки не по отраслям, а по проблемам, причем отдельные дисциплины согласовано работают – каждая своими средствами – на решение поставленной проблемы.
Рассматриваемые нами предметы, объекты и явления никогда ранее не трактовались как принадлежащие к компетенции одной отрасли знания.
Таким образом, столкновение государственных и политических систем с экологическими проблемами, оценка возможных управленческих решений и их последствий, научный анализ последствий таких решений в конкурентной борьбе государственных систем и есть предмет исследования политической экологии.
Определение и понятия политической экологии
Межпредметный и междисциплинарный характер политической экологии требует применения понятий и терминов ряда научных дисциплин. «Междисциплинарность любого исследования практически подразумевает необходимость сохранения языка наук, на стыке которых рождается новая. В данном случае сложность заключается в необходимости овладения терминологиями далеких друг от друга естественных и гуманитарных наук».
Разумеется, для политической экологии совершенно обязательно понимание и корректное применение терминов, общих для всех разделов отраслей знаний по охране окружающей среды и экологии. Но также – терминов истории, культурологии, политологии, социологии, юриспруденции и других научных дисциплин.
Применение разработанных терминов почти полностью удовлетворяет потребность политической экологии в собственной понятийной и терминологической системе, в т.ч. наличие терминов «природный продукт», «природный запас» и «система деятельности», «общественный запас», «общественный продукт», введенных одним из авторов этой книги в своей работе «Антропоэкософия».
Политическая экология – отрасль знаний о выработке и принятии государством оптимальных решений в области рационального и комплексного использования ресурсов биосферы и способов их раздела между государственными системами.
Понятийный аппарат политической экологии включает в себя следующие позиции:
• биосферные войны, войны за раздел и передел ресурсов биосферы. В отличие от экономических войн, войн богатых, кому есть что делить и кто не думает о выживании, биосферные ведутся предельно жестоко – за полный захват биосферных ресурсов и тотальное уничтожение их предыдущих пользователей. Яркий пример – войны между царствами Древнего Китая, межплеменные войны у высыхающего озера Чад, нацистская агрессия против народов СССР;
• ресурсы биосферы: воздух, вода, почвы, леса, недра, биологические ресурсы различных природных зон, минимально необходимое биоразнообразие для комфортного существования человека, как биологического и социального вида в биосфере планеты Земля и освоенного космического пространства;
• экологическая дипломатия – способы и методы достижения контроля над биосферными ресурсами дипломатическими средствами, оптимальными для развития государства;
• биоресурсное управление – система принятия управленческих решений в отношении пользования и сохранения ресурсов биосферы;
• биосферная перестройка – изменение видового и ландшафтного разнообразия биосферы вследствие деятельности человека.
Структура политической экологии
Экологическая проблема – важнейшая часть истории человечества. Экологические решения государственными и политическими системами принимались всегда, и всегда они имели свои непосредственные и долговременные последствия и для племен, и для государств, и для политических систем.
Только общества, на долгий срок решившие свои экологические проблемы за счет других, могли об этом не думать – до тех пор, пока расплачивались эти другие. Потом счет приходил и им, причем в удвоенном объеме, а часто и фатальный.
В структуре политической экологии нами выделено, как минимум, семь основных направлений, которые рассматриваются в настоящем издании:
• механизм принятия экологических решений обществом и его политическими, экономическими и интеллектуальными элитами;
• формирование образа жизни, экономической деятельности и культуры в зависимости от среды;
• формирование обществом своей среды обитания;
• взаимодействие различных обществ, решающих проблемы доступа к природным ресурсам и превращения их в общественный ресурс;
• создание систем деятельности, их организация, инфраструктура и иерархия;
• последствия применения систем деятельности;
• современная глобальная геополитическая и эколого-политическая ситуация.
ГЛАВА 2. ЭКОЛОГИЯ ДОАГРАРНЫХ ОБЩЕСТВ
Политическая экология охотников
Доаграрные общества не знают политики в нашем понимании слова, т.е. принятия решений специально уполномоченными лицами и учреждениями. Но правила существования в среде обитания и регулирование хозяйственной деятельности, конечно, возникают. Там, где существует миграция, есть и столкновение обществ из-за богатств разных участков биосферы, раздела охотничьих владений и выходов ценного сырья. Технологические революции и изменения в хозяйственной деятельности, образе жизни и поведении приводили к конфликтам между племенами и внутриплеменными сообществами. Соответственно, возникали локальные биосферные войны с весьма трагическими последствиями – как для проигравших, так часто и для победителей. Так создавался предмет политической экологии в доаграрных, охотничьих сообществах.
Проблема рубежа
Совершенно непонятно, с какого времени человек оказался способен изменять среду обитания. Частично это связано с нерешенностью вопроса – кто же такой человек? И какое событие принять за его появление? С точки зрения биологической систематики, все выглядит логично, последовательно, убедительно. Существует род australopithecus. Его происхождение и история сравнительно хорошо изучено. В этом роду появляются такие прогрессивные существа, как афарский австралопитек Люси, а потом от него отпочковываются
Homo 3733 с оз. Кооби-Фора и Homo habilis из Олдувайского ущелья. Поскольку эти существа изготовляют каменные орудия, а Homo habilis вскоре овладевает огнем, начинает строить ветровые заслоны, а потом и жилища, то вроде бы очевидно – на Земле появляется человек: мыслящее существо, преобразователь окружающей среды…
В действительности реконструкция событий столь отдаленного прошлого, к тому же происходящих со столь отличным от современного человека существом, невероятно сложна и, как правило, весьма приблизительна.
Начать с того, что палеонтологические определения Homo habilis’а до сих пор неопределенны. Некоторые ученые считают его не человеком, а еще австралопитеком. Подчеркнем – считают с точки зрения биологической систематики. Вопрос о разумности пока не обсуждается. Другие – признают человеком. Третьи склонны считать промежуточным, совсем особым существом.
Есть свои сложности и с определениями более поздних видов. Тот же pitekantropus, рассматривавшийся как бесспорное доказательство, предъявленное Эженом Дюбуа в пользу промежуточного, недостающего звена. Оказывается, у Дюбуа было много причин скрывать находку; и череп, и скелет missing link были собраны им из костей разных скелетов. А одна из бедренных костей яванского питекантропа, судя по всему, принадлежала гигантскому орангутану. Таким образом, Рудольф Вирхов, имел весьма основательные причины сомневаться в принадлежности скелета к роду Homo…
Проблема разумности
Принадлежность существа к роду Homo не означает автоматически разумности каждого существа, к нему принадлежащего.
По Борису Федоровичу Поршневу, только Homo sapiens может рассматриваться как разумное существо. Более ранние представители рода Homo до sapiens’ов вообще не являются для него разумными существами, не говоря об австралопитеках. Изготовление орудий и даже сложноорганизованных жилищ признается им проявлением «сложного инстинкта» – в конце концов, многие птицы и даже насекомые строят еще более сложные сооружения; животные пользуются орудиями и даже изготавливают их.
Создатели, сторонники и пропагандисты этой гипотезы или не располагают всеми имеющимися фактами, или просто не желают их замечать. Многие находки заставляют нас чрезвычайно высоко оценивать интеллектуальные возможности ископаемого человека, и указывают на весьма сложный характер его отношения к действительности, на наличие уже в очень глубокой древности каких-то вряд ли реконструируемых во всех деталях, но уж никак не «примитивных» идеальных представлений. Хотя бы находка в Торральбе, где тушу ископаемого слона аккуратнейшим образом разрезали повдоль, получив «половинку» слона. А потом эту «половинку» перенесли на стоянку и совершили вокруг какие-то не слишком ясные для нас действия. Проявления символического поведения зафиксированы и в других памятниках возрастом 500–400 тысяч лет назад.
Сложность симметрично и очень тщательно обработанных, порой с избыточной по отношению к целесообразности тщательностью, каменных орудий свидетельствует о сложности и тонкости мышления и духовной организации Homo erectus’а.
Сложность жилищ и погребального обряда неандертальцев также исключают их оценку как результата «сложной инстинктивной деятельности».
Культура и биология
Проблему разумности раннего человека снимают исследования последних лет, показавших очень высокую степень разумности современных высших обезьян.
Шимпанзе в дикой природе изготовляют каменные орудия. Делают они это редко, но интенсивность их орудийной деятельности сравнима австралопитеками. Последние имели преимущество: ходили вертикально, используя руки для трудовой деятельности. Другие различия не особенно велики.
Если понимать под культурой способность создавать «вторую природу», то вообще не очень понятно, где грань. Протаптывая тропинки, строя гнезда и роя норы, создавая целые рукотворные ландшафты, как это делают бобры, многие виды высших животных создают именно «вторую природу».
Археологи спорят, создавались ли различные культурные традиции палеолита людьми разного биологического типа или одного. Очень трудно сделать однозначные выводы по поводу самых ранних традиций – не хватает материала. Но совершенно четко доказано, что некоторые культурные традиции Переднего Востока и Восточноевропейской равнины начинались неандертальцами, а продолжались людьми современного биологического типа.
Раскопки на многослойном поселении Молдова показали полное отсутствие зависимости между материальной культурой и физическим обликом ископаемого человека. До слоя V на поселении обитали «неандертальцы». Позже – «сапиенсы». А материальная культура развивается так, словно и не было смены физического типа человека. В том числе, «неандертальцы» строили точно такие же жилища – тип которых сохраняется и в «кроманьонских» слоях.
Это позволяет нам утверждать, что предмет политической экологии возникает вместе с появлением и культуры. Открыватель австралопитеков Раймонд Дарт в 1920-е годы находил их окаменевшие кости в остатках карстовых воронок вместе с костными останками антилоп, детенышей буйволов, жирафов, павианов, всевозможных мелких животных. На костях не было следов действия огня, но были следы погрызов. Многие зубы, кости и рога хранили на себе следы забитости: так, словно ими наносили удары. Дарт считал австралопитеков хищными обезьянами, умевшими вооружиться зубами, костями и рогами своих жертв. Введен был даже термин «остеодонтокератическая культура», т.е. культура орудий из костей, зубов и рогов. Красивая гипотеза, которую если не принимают, то обсуждают вполне всерьез. Большинство ученых считают австралопитеков активными охотниками – даже в большей степени, чем современные шимпанзе.
Но ставшие классическими находки Дарта могут быть объяснены и иначе. На карстовых воронках всегда влажнее, чем в остальной саванне; там растут деревья. На деревьях любят селиться леопарды. Леопарды охотно питаются крупными обезьянами… и всеми животными, кости которых находили Дарт и другие исследователи. Кости падали на камни воронки. Позже и камни падали на них. В итоге кости, рога и зубы приобретали те самые черты забитости.
Еще раз отметим – речь идет не о точном доказательстве, что именно так и было. Просто факты могут иметь оба объяснения одновременно. Вероятно, мы находим следы и охот человека, и охот леопарда. Какая безнадежная ситуация с точки зрения науки!
Впрочем, кости животных со следами поедания и раздробленные кости могут свидетельствовать вовсе не об охотах. С точки зрения Поршнева, ни habilis, ни erectus просто не могли быть охотниками. Слабый, маленький человек был не силах отвоевать для себя экологическую нишу хищника. Неразумные люди инстинктивно строили жилища, делали каменные орудия и занимали экологическую нишу падалеядов. И даже саму тушу не ели – конкуренции с гиенами тоже было не выдержать. Именно поэтому они изготовляли каменные орудия для раскалывания костей толстокожих, которые не могли разгрызть гиены и другие падалеяды.
Эта идея активно пропагандируется и Виктором Рафаэльевичем Дольником, согласно которому первые разумные действия sapiens’а состояли в организации грандиозных загонных охот в конце плейстоцена. До того ничего подобного не было.
Возразить на эти предположения нетрудно: общая численность всей популяции слонов в Африке до массовых охот европейцев в середине – конце XIX века составляла порядка 100–150 тысяч животных. Вес костного и головного мозга слона не превышает 5–6 кг. Существу весом 40–50 кг в год необходимо порядка 300–400 кг мяса. Нетрудно рассчитать, что одновременная гибель всех слонов Африки дала бы прожить в течение года 1 500–2 500 австралопитекам или ранним Homo, после чего кормовой базы у них вообще не стало бы.
Если же исходить из естественной потери стад в районе, который теоретически мог быть населен самой малочисленной, но жизнеспособной популяцией падалеядных habilis’ов или erectus’ов, то даже костный и головной мозг всех обитающих в таком районе носорогов, буйволов и жирафов не спас бы бедных обезъянолюдей от голодного вымирания. Даже при самом скверном аппетите.
Серьезный вопрос в другом: даже если считать человека активным хищником, степень воздействия ранних Homo на биосферу Земли очень трудно рассчитать. Совершенно не очевидно значительное воздействие человека-охотника на ландшафтную оболочку Земли.
Борьба за природные ресурсы
Борьба за природные ресурсы между стадами одного вида происходит и в животном мире. В мире людей она неизбежно должна была стать более изощрённой: они быстрее размножаются, плотность населения и демографическое давление на одной территории выше. Распространение всех видов рода Homo по Земле происходит более стремительно, чем представителей любого другого, пусть самого пластичного вида.
Самые древние следы Homo erectus, возрастом порядка 1 800–1 600 тысяч лет назад, отмечены в Восточной Африке. Уже ко времени в 1 200 000–1 000 000 лет назад этот вид распространился по всей Евразии, кроме самых северных и суровых областей. К востоку от Урала и к северу от самых южных районов Сибири erectus`ов не было до времени 500–300 тысяч лет назад.
Homo sapiens распространяется по лику Земли намного стремительнее erectus’ов. Возраст первых sapiens’ов Африки – порядка 180–190 тысяч лет. Самых ранних находок вне Африки – 80–90 тысяч лет. Примерно 50–40 тысяч лет назад sapiens заселяет всю тропическую и субтропическую зону Евразии, острова Юго-Восточной Азии и Австралию.
В Европу sapiens проникает около 40 тысяч лет назад, по историческим меркам мгновенно, за 2–3 тысячи лет, осваивает приледниковую зону и, уже как носитель культуры верхнего палеолита, движется на восток, в другие районы более холодного климата.
К концу эпохи Великого Оледенения человек не заселил только пространства Южной Америки, Антарктиды и океанических островов (Южная Америка и высокоширотная Арктика заселены 9–7 тысяч лет назад).
Таким образом, erectus за 600–700 тыс. лет заселил Европу и теплые области Азии. Sapiens за 70–80 тыс. лет – всю пригодную сушу Земного шара.
Объяснить это расселение можно – повышенным демографическим давлением, следствием стремительного роста населения.
Конкуренция за оптимальное место обитания
Очень жесткая конкуренция за оптимальные места обитания между разными био-социальными, социокультурными и политическими объединениями людей – подвидами (или видами) человека, расами, носителями языков и культур, племенами, родами – явилась причиной стремительного расселения человека.
Эта борьба носила и биологические, и политические формы.
Биологические – вытеснение менее совершенных форм человека и носителей менее совершенных культур.
Чем эффективнее вид, тем меньше территории ему надо, чтобы кормиться. Например, в Австралию проникают дикие собаки. Они ловят намеченную добычу чаще, чем сумчатые волки. Число кенгуру уменьшается, но динго добычи хватает. А сумчатым волкам нужна большая плотность стад кенгуру! Они все чаще не могут поймать добычу, начинают голодать, у них чаще погибают выводки детенышей… Начинается вымирание. В Австралии сумчатые волки не дожили до появления европейцев, сохранившись только на острове Тасмания, где динго не было.
Таким же образом более эффективный охотник вполне может вытеснять менее эффективного. Тот, у кого есть более совершенные орудия, способен вытеснить того, у кого материальная культура примитивнее. Причем безо всякого ведения военных действий. Вероятно, таким образом sapiens вытеснил и неандертальца Европы, и erectus`ов изо всех областей, где с ними сталкивался.
Когда сапиенсы появились в Юго-Восточной Азии, там еще доживали свой век последние эректусы. Самым молодым черепам эректусов на острове Ява – 28–30 тысяч лет. Сапиенс победным маршем движется к Австралии, а из зарослей глядят на него полузвериные глазки из-под низкого лба.
Таким же образом носители более высокой культуры вытесняли носителей более низкой. С той разницей, что представители отсталых культур могли перенимать передовую или ассимилироваться в рядах носителей более высокой.
Политические формы борьбы за оптимальные места обитания – это в первую очередь ведение войн. Судя по охотничьим культурам современности – охотникам XVII–XX вв. – эти войны беспредельно жестоки.
Они ведутся не за богатства: их еще не создали и не накопили и, значит, невозможно отнять. И не за подчинение – работник создает ровно столько, сколько потребляет, эксплуатация человека человеком пока невозможна. Первобытные войны велись только за территорию и за возможность истребить и съесть противника. Съесть – не в переносном смысле этого слова.
Это были первые биосферные войны. Первые, но далеко не последние.
Людоедство – повседневная норма для большей части истории человечества. В пещере Чжоу-Коу-Дянь под Пекином, месте обитания эректусов, кости животных и людей одинаково брошены на пол, обуглены, расколоты для добывания костного мозга и погрызены.
Неандерталец? Раскопки 1899–1905 гг. в Югославии, в пещере Крапина, открыли останки 35 человек разного возраста (от 1 года до 50 лет) и обоих полов. Их кости были обуглены и расколоты для добывания костного мозга и найдены в тех же кухонных кучах, что и кости благородного оленя, вымершего вида кабана, пещерного медведя, дикого быка.
Таковы же почти все находки людей – только масштаб меньший, чем в Крапине.
Первые люди, которых не съели – погребенные 50–40 тысяч лет назад неандертальцы из гротов Ле-Мустье и Ла-Шапель-о-Сен, шестеро из-под палеолитического навеса Ла-Ферраси а также девочка из Тешик-Таш. В 1960 г. известный американский антрополог и археолог Ральф Солецки в пещере Шанидар, в Ираке, обнаружил погребение сорокалетнего калеки, потерявшего руку и правый глаз. В его погребении обнаружено количество пыльцы растений, «которое превосходило всякое вероятие». Кое-где эта пыльца была в комочках, а рядом с некоторыми из них сохранились даже остатки частей цветка. Из этого был сделан вывод, что могилу забросали охапками цветов, собранных на склоне горы, представители той группы, к которой принадлежал умерший охотник. Но и у сапиенса, погребавшего умерших, врагов практически всегда съедали. А если и не ели, то не считали подобными себе. Убийство «чужого» было преступлением не большим, нежели «убийство» быка или лося.
Чем архаичнее культура, тем последовательнее ее носители считают полноценными людьми и даже людьми вообще только самих себя. Остатки таких представлений сохраняются уже в самоназвании многих первобытных племен, которые в переводе означают просто «люди» или «настоящие люди». Так, чукчи называют сами себе «луораветлан» или «лыг’ораветлан» – «настоящие люди». Наши предки были не лучше. Само название «славяне» обозначает тех, у кого «есть слово», т.е. попросту – говорящих. А остальное человечество? А они «немцы», то есть немые. И в летописях очень непосредственно пишут: «немец из фряжской земли» или «немец из города Парижу».
Для первобытного охотника иноплеменник не является человеком. В этом смысле война для него – скорее, охота. Как опасных хищников стараются уничтожить непосредственно возле мест обитания, так и конкурентов уничтожают и пожирают победившие роды и племена.
Двойная польза: на человека охотились, ловили и съедали, а территорию их рода или племени захватывали. Первобытный человек вел биосферные войны – войны за вмещающее пространство. Проигравшие, если оставались живы, уходили. И это не сулило им ничего хорошего, потому что они теряли благоприятные условия обитания и начинали жить в значительно худших.
Судьба вытесненных
Немало племен и родов на протяжении истории не раз вытеснялось в неблагоприятные для жизни районы. Привлекательность территории могла определяться и комфортностью среды обитания, и ее продуктивностью. Вытеснение проигравших холодные области, высокогорья, болота, непроходимые тропические леса, скудные земли сопровождает всю историю человечества.
Последствия вынужденных уходов всегда драматичны. В Австралии невозможно создать цивилизацию: там нет растений, которые можно окультурить, и животных, которых можно приручить. Те, кто попал туда, забыли даже былые достижения предков!
В плейстоцене Австралия составляла единое целое с Новой Гвинеей. От остальной суши этот громадный материк отделял пролив шириной около 100 км с глубинами, благодаря которым он никогда не превращался в цепочку островов. Попасть в Австралию могли только люди, владеющие мореходными навыками и умеющие строить хотя бы большие надежные лодки.
Предки австралийцев мореходными навыками обладали и лодки строили. Но современные аборигены все забыли.
Впоследствии история исхода повторилась: вытесненные на Тасманию племена аборигенов в XVIII–XIX вв. находились на самой низкой ступени развития – ни одежды, ни домов, ни систематической охоты, ни даже качественных копий. С дубинами и обожженными на костре палками они поедали мелких животных и моллюсков, иногда нападали на тюленей и кенгуру. В холод грелись у открытых костров. По сравнению с ними даже австралийцы очень цивилизованы. А ведь предки тасманийцев приплыли на остров морем!
«Вытеснение» могло привести и приводило к физической деградации.
Буквально на глазах европейцев, в XVII–XIX вв., высокорослые негроиды вытеснили в пустынные районы Южной Африки бушменов. Это было завершением процесса, шедшего, по крайней мере, с X–XI столетий.
По мнению многих исследователей, пигмеи как раса сложились поздно, под влиянием жизни в дождевых экваториальных лесах, бедных микроэлементами и попросту бедных дичью. Мелкий рост в условиях постоянного дефицита пищи стал выигрышным моментом.
У индейцев Амазонии в одних и тех же популяциях присутствуют люди и карликового (140–150 см), и обычного (160–170 см) роста. Это интерпретируют как начало процесса «пигмеизации»: в перспективе жизнь в дождевых лесах должна создать карликовую версию южноамериканского индейца.
Борьба за Европу
Парадоксально, но холодная приледниковая Европа была очень привлекательна для обитания.
Во-первых, на севере возможна специализированная охота – здесь меньше видов животных, но зато представителей каждого вида намного больше. Северные степи – это олени, лошади, бизоны, мамонты. Лишь несколько ценных промысловых видов, зато каждый – это многотысячные стада, огромный охотничий потенциал.
Могут возразить, что в саваннах Африки, в степи Переднего Востока и Средней Азии – такие же многотысячные стада диких копытных. Но на юге их больше видов. Охота менее специализирована.
На юге, даже при самой удачной охоте, мясо негде хранить. Охотники тропического пояса стараются солить мясо, вялить его на солнце или густо посыпать пеплом костров – чтобы дольше хранилось. Но много и надолго так не сохранишь. К тому же качество вяленого мяса очень уступает свежему. Жители тропиков стараются после удачной охоты как можно больше съесть сразу.
Джеймса Кука и его спутников, Чарлза Дарвина в Южной Америке, Генри Стэнли в Африке поражало, как невероятно много могут съесть местные жители. Шотландский охотник Джон Хантер уже в XX в. описывал, как африканцы после забоя слона или носорога мгновенно очищают тушу до костей. Когда он убил сразу 12 слонов, «…казалось, что мяса хватит на всю Кению на много недель, но в удивительно короткое время от слонов остались одни кости». А там где холодно, мясо можно хранить очень долго. И не только зимой, но и летом. Если есть вечная мерзлота, то даже без особых усилий. Если вечной мерзлоты в этом районе нет, то легко сделать ледник. Авторы неоднократно проверяли на себе этот способ хранения. Мясо, если оно защищено от хищников, сохраняет в леднике вкусовые качества по нескольку лет. И в конечном итоге сублимируется, но не тухнет.
Внешне фрагменты найденных в наше время мамонтовых туш кажутся вполне пригодными в пищу. Но мясо за десятки тысяч лет прекратилось в жировоск.
Рассказы о зажаренном и съеденном хоботе мамонта – веселая фантазия, рассказы для знакомых дам в городах. При попадании на горячую сковороду мясо мамонта превращается в пар и бурый, плохо отмываемый осадок. Проверено.
И, наконец, как ни парадоксально, на севере лучше с витаминами и сахарами. Южные фрукты разнообразны. Но только северяне считают, будто они могут плодоносить весь год. Дикорастущие фрукты юга – сезонные. Собирать каждый можно только считанные недели.
Преимущество юга в этом отношении не так уж велико. Южные фрукты вкуснее? И это сомнительно. Сейчас тропические фрукты довольно доступны для россиян. Но всякий, кто пробовал авокадо, дуриан или манго, убедился – ничем не лучше яблока или персика. Дело вкуса, конечно, но груша или персик вкуснее.
Это касается и овощей. Японские саби или экзотические овощи Индии пробовали многие. И почти все отдают пальму первенства помидорам, сладкому перцу или даже прозаическим моркови и капусте. Северные овощи вкуснее.
А главное – южные фрукты содержат несравненно меньше витаминов. Многие районы Африки – области распространения страшной болезни бери-бери, которая и возникает как следствие авитаминоза. Фруктов – навалом! Овощи – главный продукт питания! А люди страдают от острой нехватки витаминов. И от отсутствия сладкого: в южных овощах и фруктах мало сахара.
Получается – расселение на север имеет много преимуществ. Жить на севере труднее: нужны прочные, надежные жилища. Нужна теплая одежда. Нужно полноценное питание. Того, кто недоедает, кому не хватит одежды и тепла в долгую зиму, быстро убьют холод и голод. Но север – это место, где труд дает великолепные результаты.
Сапиенсы в Европе живут всего от 36 до 32 тысяч лет. В те времена здесь было холоднее, чем сейчас. Чтобы поселиться в этом холодном краю, провеваемом ледяными ветрами из Арктики, сапиенсам пришлось весьма усовершенствовать свою материальную культуру.
Биосферный общественный ресурс и системы деятельности
Единственным общественным ресурсом охотников являются крупные млекопитающие. Система деятельности всякого общества охотников очень проста: добыча как можно более крупных животных как можно более часто и в как можно большем количестве.
При этом активно используются точки пространства и ландшафты, где можно осуществлять свой идеал. Зато места, бедные животными: каменистые пустоши, глубины тропического леса вдали от рек, пустыни, высокогорья – практически не посещаются.
В этнографической современности ученые наблюдают эту систему деятельности: поиск точек пространства, где можно взять наибольшую добычу. В таких местах животные истреблялись до тех пор, пока это было физически возможно, после чего начинался поиск нового особо богатого места.
Жизнь общества охотников крайне нестабильна.
Она полна взлетов численности населения и катастрофических голодовок, перемещений, находок, потерь, вымираний и размножений.
Миф об экологичности первобытного общества
Одна из сказок, очень любимая городскими воспевателями прошлого. Мол, в люди тогда больше любили зверье, были к нему добрее. И чем крупнее и мясистее было животное, тем сильнее его любили и сберегали. Охотник якобы хотел и умел беречь окружающую среду, которую мы только разрушаем.
Факты, увы, не подтверждают этого.
Охота гораздо больше вредит дикой природе, чем ведение крестьянского хозяйства: идет истребление самых крупных, самых важных для жизни биосферы видов. Все охотничьи племена активнейшим образом рубят сук, на котором сидят. Их память неизменно хранит истории о грандиозных экологических катастрофах.
Есть у ученых такое понятие: «эмбриональный мамонт». Это когда в слоях поселений находят черепа совсем крохотных мамонтят: то ли новорожденных, то ли еще не успевших родиться. «Как могли убивать таких крошек?!» – Всплескивают руками наши современники. Могли. Хозяйство было так устроено.
В начале XX в. в Африке так охотились на слона: отбивали от стада и осыпали метательными копьями слониху с малышом. Самка гонится за нападающими; малыш не поспевает за матерью, начинает кричать. Мать возвращается…
Еще, считалось, очень хорошо убить малыша, но не сразу. Воткнуть в него пару копий, – тогда слоненок будет менее подвижен, и будет больше кричать.
Хорошо охотиться на самку на последних стадиях беременности: быстро бегать она не может, а если начнутся преждевременные роды – совсем хорошо, самка быстро изойдет кровью под градом копий.
…Вот именно такие сцены и стоят за появлением в культурном слое поселений каждого черепа «эмбрионального мамонта». А их – десятки тысяч, если считать по всей Европе.
Ученые считают, что исчезновение многих животных в конце ледникового периода, 12–15 тысяч лет назад, своим перепромыслом вызвал человек. Зубры, лошади, мамонты, большерогие олени, пещерные медведи, носороги были то ли полностью, то ли почти истреблены, доведены до крохотных популяций, часть которых потом постепенно или восстановилась, что редко, или вымерла – как правило.
Археологи постоянно находят следы колоссальных охот, после которых использовалась только часть туш. Скажем, под Амвросиевкой – скелеты и фрагменты скелетов примерно тысячи зубров. Видно, что многие кости лежат в анатомическом порядке – значит, эту часть туши никто никогда не использовал. Загнали в ловушку огромное стадо, перебили зверей. Использовали малую часть, а остальное бросили догнивать.
Так же и под стоянкой Волчья Грива, только там были мамонты – 400 голов.
И под Кооби-Форой в Крыму – там к обрыву загоняли лошадей. Часть убитых животных никогда не использовалась.
Такие же сверхохоты устраивал человек и в Америке… Стоит ему перейти Берингов пролив и появиться на новом континенте, как исчезают мамонт, верблюд, лошадь.
Американские археологи называют этот период истребления крупных зверей «оверкилл» – сверхубийство крупных млекопитающих плейстоценовым человеком. Гипотеза построена на том, что животные Америки непривычны к человеку, боятся его мало, а тот на новых местах не имеет достаточных культурных механизмов для более разумного поведения… Например, истребляет столько мастодонтов, что может отрезать у убитых хоботных лишь самые лакомые части.
Примерно 8–9 тысяч лет назад человек проникает в Южную Америку. И там тоже происходит «оверкилл»: за 2–3 тысячелетия оказываются полностью истреблены гигантские ленивцы, глиптодонты – несколько видов крупных, неторопливых животных. Найдены даже признаки, что гигантских ленивцев пытались держать в качестве домашних животных. Скорее всего, безуспешно – интеллектом эти примитивные млекопитающие не отличаются.
«Оверкилл» продолжался и позже, вспыхивая много раз: все виды гигантских нелетающих птиц моа в Новой Зеландии уничтожены человеком в VI–XV вв. (уже пала Римская империя, на Руси правит Иван III). Пока моа было много, полинезийцы отрубали исключительно ляжки, выбрасывая остальное. В точности как праиндейцы ели только хоботы и ляжки мастодонтов.
То есть получается – человек проникает туда, где животных побольше, где они меньше с ним знакомы. Он истребляет зверей, вовсе не подчиняясь каким-то «стихийным экологическим правилам», а старается убить как можно больше. Если есть возможность избыточно убивать животных, которых заведомо не получится использовать – он убивает и их.
Судя по всему, экологией от поведения первобытного человека и не пахло. Он старался найти места, где зверей побольше и добыть их полегче. Ну, и добывал до полного «не могу».
Так же точно поступали и известные нам охотничьи племена современности. Везде. Джон Тернер, усыновленный индейцами в начале XIX в., описывает вещи совершенно чудовищные. Например, как лосей бьют прямо на льду озера. Выгоняют туда, где у них на льду разъезжаются копыта, и забивают. Лед трещит под тяжестью примерно 400 туш. А индейцы не в силах остановиться – убивают все новых и новых, пока лед не трескается, и вся добыча не уходит под воду. У некоторых индейцев существовали специальные «зазыватели бизонов» – очень почитаемые люди…
Они умели заманить стадо вплотную к ловушке. В нужный момент из засады выскакивали десятки людей и с воплями гнали стадо в сужающуюся воронку между выложенных из камней стенок. Животным все теснее, они бегут все быстрее… А впереди пропасть. Передние пытаются остановиться, задние напирают, звери падают с высоты в несколько метров. Если и не убьются насмерть, поломают ноги, а площадка окружена таким же каменным забором. Не выскочат! Охоты, при которых погибали сотни животных – в том числе сосунков и беременных самок – описаны и в литературе. После таких охот не успевали использовать всю добычу – большая часть протухала… В точности как под Амвросиевкой 20 тысяч лет назад.
Рыболовные крючки у народов Сибири делались гладкими, без крючка внутри изгиба. Сколько рыб срывалось и гибло безо всякого проку – страшно представить.
В начале-середине XX в. века эскимосы и чукчи почти полностью истребили берингийское стадо моржей: у них появились карабины. Раньше охотники нападали только на небольшие стада: морж – животное весом до 2 т, свирепое и опасное. Били их на берегу или вблизи от берега. Если на охотников бросятся пять моржей, и на большом ледяном поле, и на берегу – не страшно. Вот если кинется целое стадо и на воде – моржи могут клыками прорвать обшивку байдар, и охотники окажутся в ледяной воде.
При таком способе всегда можно было вытащить тушу добытого моржа, потери были исключительно редки.
Зато карабин позволил бить моржей практически в любых условиях. Нападает стадо? Отстреляемся! Охотники стали выходить в море на моторных лодках, уходить далеко от берега – на 20–30 км. По разным данным, они вытаскивали на берег и использовали то ли 30 %, то ли даже 20 % убитых моржей. Начался перепромысел.
Но еды не прибавилось: вслед за уменьшением стада ее количество стало стремительно уменьшаться. Потрясающе – чукотскую культуру не раз пытались представить как образец «экологосообразной» культуры первобытных людей, у которых нам следует учиться.
У европейцев вызывают умиление первобытные племена, в которых живут прирученные зверушки. Дети играют с ними, животные совершенно ручные… Идиллия!
Вот только попали к людям эти животные так: охотники убили мать, и взяли совсем маленького детеныша. Во-вторых, эти животные – вовсе не домашние любимцы, аналог наши собак и кошек. Это живые консервы.
Не стали убивать малыша, пока есть пища: пусть подрастет. А станет с едой похуже – тут же съедят. Из таких экспериментов со временем вырастает скотоводство.
Точно так же первобытные люди могли не охотиться вблизи поселка. Лоси или антилопы привыкали к человеку, подпускали чуть ли не вплотную, с ними опять же играли дети… А когда становилось хуже с едой, этих полуручных животных легко убивали и ели.
Теперь вопрос: как должны относиться к животным первобытные люди? Которые стараются убить как можно больше – на залитом лосиной кровью озерном льду, на розовеющем от крови моржей северном море? Те, кто поколениями убивают маток с детенышами? Отцы убивали, мы убиваем, дети тоже будут убивать…
Которые детьми играли с живыми консервами, а потом резали вчерашние «игрушки»?
Да, интерес к животному огромен. Да, внимание очень велико. Но это – гастрономический интерес и это – гастрономическая любовь.
Подводя итог можно сказать, что человек-охотник не обладал и не обладает никакими сдерживающими инстинктами и никакой понятийной базой в отношении сбережения биоресурсов.
Катастрофа конца плейстоцена
«Как известно», когда кончилось Великое Оледенение, началась перестройка всей биосферы Северного полушария. Стало теплее и более влажно, лес наступал на открытые пространства. Мамонт и шерстистый носорог не могли жить в новых условиях: они погибали в жиже от таяния вечной мерзлоты и от оттепелей зимой; они не могли добывать корм из-под глубокого снега; при смене оттепели морозом – не могли добывать корм из-под наста; шерсть у них намокала в оттепели, промерзала до кожи, превращаясь в ледяной панцирь. Звери голодали, болели и в конце концов поголовно вымерли. (Мамонты вымерли от морозов и распутицы, как Наполеон Бонапарт в 1812 г, гитлеровцы в 1942–1944 гг. в России.) Одним словом, мамонтовую фауну уничтожили изменения климата и естественные преобразования ландшафта. Таково официальное мнение науки, сложившееся еще в XIX в.
Но это очень странное вымирание.
Во-первых, во время Великого Оледенения природные условия были очень разными в разных местах. Известно много находок мамонта, особенно на западе ареала, в Европе, не только рядом со степными и тундровыми видами, но и с типичными лесными и луговыми! С кроликом, лесным котом, туром, кабаном, дикобразом… Видимо, мамонт мог жить и в мягком, влажном климате, среди лесов.
Во-вторых, мы живем не после окончания Великого Оледенения, а в одном из межледниковий. До него были межледниковья и более теплые, чем современное – некоторые на 6–10 °C. Тем не менее, ни мамонт, ни носорог, ни другие крупные звери тогда не вымерли.
В-третьих, при вымирании видов их всегда вытесняют более совершенные. Так, слоны вытеснили мастодонтов, а лошади с одним копытом – трехпалых гиппарионов. Но животных «мамонтового комплекса» никто не заменяет, 15–11 тысяч лет назад наступает конец целой фауне.
В-четвертых, во внутренних частях Восточной Сибири и Монголии «кошмар оттепелей» животным вообще не грозил. Зимы тут и в голоцене остались суровыми, но малоснежными, сухими.
В-пятых, крупные звери вымирали даже там, где изменения климата сказывались мало. В Китае и Юго– Восточной Азии вымерли родственники слонов, стегодоны, и особый вид слонов – намадийский.
В тропической Азии вымерли зебры, гиппопотамы, жирафы.
В Африке – гигантская зебра и длиннорогий буйвол, ряд видов антилоп.
Начиная с двадцатого тысячелетия до нашей эры, прошел вал вымираний – в том числе, и там, где климат не изменился.
И, в-шестых, слишком много животных времен Великого Оледенения или существуют посейчас, или продолжали вымирать и по окончании оледенения.
Северный олень – массовый вид, он до сих пор обитает во всех тундрах и в лесах Сибири до границы с Монголией. Песец и лемминг и сегодня превосходно себя чувствуют. Сайгак – массовое животное степей, кабан – в лесах от Китая до Испании. Лошади, благородные олени, лоси, бурые медведи обитают в разных областях Евразии до нашего времени. Европейская лесная дикая лошадь, тарпан, в Германии исчезла к XV в., в польских лесах – одновременно с туром, а в степях на юге современной Украины ее истребили к концу XIX столетия. Кабанов и сегодня полно везде. Сорный зверь.
Мы просто привыкли, что они – современные животные. А ведь все это – ровесники мамонта. Видеть их так же странно, как шерстистого носорога.
Животные и после Великого Оледенения вымирали, или ареал их сокращался. На памяти современного человека многие виды жили на очень маленькой части прежней территории.
Копытные
Овцебыки обычны в Гренландии, но на севере Сибири их вроде не было. Правда, на Таймыре находили простреленные из ружей черепа: еще триста лет назад животное было там обычным. В XX в. овцебыков снова завезли на Таймыр, и с тех пор они там благополучно живут.
В Забайкалье почти до нашего времени дожили байкальский як, антилопы бубал и кяхтинский винторог.
Лошади Якутии были ближе всего к лошадям ледникового времени. И они, и зубры, водились в Якутии и на Таймыре всего 2–3 тысячи лет назад. И даже позже… Предки якутов, курыкане, в X–XI вв. застали этих свидетелей Великого Оледенения.
В Центральной Якутии, неизвестно по каким причинам, посреди тайги встречаются открытые луговые пространства – аласы. Там, как в эпоху Великого Оледенения, продолжали пастись дикие лошади и зубры. Якуты прекрасно помнили, что их предки скрещивали привезенных их из Забайкалья лошадей с этими животными, прекрасно приспособленными к морозным местным условиям.
Несколько лет назад якутский ученый написал, что плейстоценовая лошадь обитала в Якутии всего несколько веков назад. Выводы его полностью подтверждаются – что сделанные на основе датировок костей, что извлеченные из народных легенд.
Дикие лошади в Якутии не выдержали конкуренции с домашним скотом: площади аласов там ограничены, а в тайге лошадь не жилец.
Тур жил в степях до XVII в. Зубр тоже. Только в XVIII в. его ареал разорвался – этого зверя не стало в степях, образовались две изолированные популяции на Кавказе и в лесах Белоруссии и Литвы.
На протяжении всего средневековья этот гигантский бык заходил до степей Западной Сибири. Известны находки зубра в бронзовом веке Алтая. На северо– востоке Сибири зубры исчезли всего две тысячи лет назад.
Степной бизон Америки немного отличается от плейстоценового предка, но лесная форма бизона в Канаде – это практически тот самый плейстоценовый бык, во всей красе.
Горный баран и сегодня неплохо чувствует себя в горах Путорана, на севере Красноярского края, в горах Корякского нагорья и Якутии.
А вот самые крупные животные вымерли полностью… Хотя и не сразу.
Поразили датировки большерогого оленя на Южном Урале: 4–5 тысяч лет. Датировок этих много, им вполне можно доверять.
Римские легионеры наблюдали большерогого оленя на севере Галлии. Еще в средневековье этот красивый, благородный зверь был известен в Британии. Позже его называли «ирландским лосем» – большерогий олень до XII в. попадался в Ирландии. На него охотились с собаками, и зверь, в конце концов, не уцелел.
Носороги
Шерстистый носорог встречался в южнорусских степях еще полторы тысячи лет назад – арабский путешественник VIII в. Ибн-Фадлан рассказывает о громадном звере, которого убивают стрелами местные жители в степях. Некоторые ученые видят в нем носорога… Не будем ни оспаривать этого, ни настаивать. Но если это он – значит, шерстистый носорог вполне мог жить и в современных ландшафтах. Климат тут ни при чем.
Хищники
Пещерный лев тоже задержался после Великого Оледенения. На юге Туркмении найдены останки этого страшного хищника, относящиеся к 3–4 тысячелетиям до н.э. Вероятно, это последние тигрольвы на Земле.
Почему гиена исчезла на севере, непонятно. Судя по всему, этот зверь вполне мог существовать в лесах и степях. Но факт есть факт – она полностью исчезает из Европы вместе с Великим Оледенением.
Более чем вероятно, хищники не выдержали так называемой депрессии численности копытных: 12–13 тысяч лет назад их стало так мало, что хищникам недоставало пищи. Численность копытных потом восстановилась. Но уже без пещерного льва и гиены.
Мамонт
И мамонт жил после Великого Оледенения. На Украине, на юге России, на юге Сибири он существовал до 11 тысяч лет назад. Последние даты таковы: в Кунде (Эстония) – 9 780 ± 260, в Костенки (под Воронежем) – 11 000 ± 200, в Юдиновке (Брянская область) – 13 650 ± 200, 138 300 ± 850, в Елисеевичах (Сумская область) – 14 470 ± 180 и 15 600 ± 200 лет назад. Есть и более поздние даты – 9–8 тысяч лет назад.
Значит, мог бы жить и в современных ландшафтах? Некоторые ученые полагают так. Лишь бы в степи было не слишком снежно, а травяной покров достаточно высок.
В высокотравной степи Восточной Европы мамонт определенно мог бы жить. Хоть до XX в. Но именно в этих регионах он исчез довольно быстро.
На севере мамонт задержался. В Берелехе на Индигирке найдено целое кладбище мамонтов, погибших между 11 830 ± 110 и 12 240 ± 160 лет назад. Самый поздний берелехский мамонт жил 10 370±90 лет назад. На Таймыре – 11 450 лет назад. Они обитали в современной тундре.
На острове Врангеля мамонт жил 4 500–3 800 лет назад: некрупный, весом около тонны, он поедал ветки растущих в тундре кустарников. Три-четыре тысячи лет назад на острове исчезает кустарниковая береза – похоже, мамонт «помог» ей в этом, но и сам не уцелел.
Людям приятно верить, что где-то могут существовать сейчас – или еще совсем недавно существовали – последние мамонты. По миру ходят истории похлеще, чем про снежного человека! То мамонты сорвали крыши с домов в одной деревушке в Мордовии (деревушка предусмотрительно не называется). То их видели некие геологи на Таймыре. То на том же Таймыре землепроходцев гонял мамонт в XVII в. (местонахождение летописи тоже предусмотрительно не указано). То живым мамонтам поклоняется одно из племен юкагиров.
Самое удивительное, что исключить достоверности этих историй нельзя: жить в современных ландшафтах мамонт мог. И вымершие виды слонов исчезли тоже недавно: последние стегодоны на острове индонезийском Флорес вымерли 12 тысяч лет назад.
Карликовые слоны, достигавшие в холке всего 0,9–1,0 м, жили на острове Тилос (юго-восток Эгейского моря) и на Крите еще 4 500 лет назад.
Уже стояли пирамиды, шумеры писали свои глиняные таблички. А карликовые слоны доживали на островах Средиземного моря, мамонты доедали карликовую березу на острове Врангеля.
Немодные мнения
Еще в 1950-е годы киевский археолог, палеозоолог и биолог Иван Григорьевич Пидопличко очень огорчил научное сообщество: он нашел множество доказательств существования плейстоценовых животных в т.н. «историческую» эпоху». Свидетельства охот степняков VIII–X вв. на шерстистого носорога, нападения мамонтов на лесные деревушки в конце XIX столетия и т.д.. Он приводит множество дат, которые полностью противоречат официальной версии вымирания мамонта и его современников – например, датировка ископаемых костей из палеолитических слоев поселения Кача-1 под Красноярском возрастом … в 400 лет. Пидопличко высказал убеждение, что крупные млекопитающие плейстоцена – мамонт, носорог, зубр, пещерный медведь – были истреблены человеком.
Внесем лишь одно уточнение: не только в конце Великого Оледенения человек истреблял эти виды. Истребление и мамонта, и шерстистого носорога, и зубра, и овцебыка шло и в «историческое» время, после отступления Великого Ледника.
До отступления ледника, уже десятки тысяч лет назад, загадочно исчезали некоторые виды. Например, гигантская гиена, ростом в холке до двух метров. Был это, видимо, одиночный и очень грозный хищник, которого изображали на фресках древние египтяне. В наше время в излучине реки Нигер в Африке рассказывают о встрече с ним. Но, похоже, не все свидетели могут поделиться впечатлениями. Иван Ефремов описал этот «ужас ночей» в повести «На краю Ойкумены». Загадочно исчезают и саблезубые хищники – примерно 150 тысяч лет назад. Почему? В той же повести Ефремов рассказал правду: на хранящейся в Эрмитаже скифской пряжке изображен «саблезубый тигр во всех подробностях». По мнению некоторых ученых, эти звери могли бы жить в плавнях крупных рек – Днепра, Днестра, Дона – сколько угодно. Описания встреч с «гигантской кошкой» есть и у турок, строивших там крепости в XVI–XVII вв.
Человек мог сознательно уничтожать самых грозных хищников и как слишком опасных соседей, и как конкурентов. Мог истребить и тем, что разредил популяции травоядных: громадные звери не находили нужного числа добычи. А в плавнях Днепра небольшая популяция пережила свой век, пока не появились турки с огнестрельным оружием, а травоядных и тут вытеснили домашние стада.
Рудольф Константинович Баландин полагает, что воздействие человека на среду обитания деструктивно в принципе, во все эпохи. По его мнению, и перепромысел, и пускаемые человеком палы (приводящие к возникновению «пирогенных» ландшафтов) существовали с момента появления человека. Даже границы ландшафтных зон, по Баландину, искажены и смещены человеком: из-за палов деревья росли хуже, человек создавал все более разреженную саванну.
Это только предположение, и не ученого, а журналиста. Биосферные перестройки до появления сапиенсов пока под вопросом. Хотя, возможно, не случайно в ряде регионов обнаружены следы пожаров, синхронных поселениям охотников на толстокожих. Но вот что человек «разумный» в конце эпохи Великого Оледенения вызвал первую глобальную экологическую катастрофу, это факт.
Мог ли человек истребить мамонта?
Технически истребить мамонта человек мог. Лишь в воображении современных «кабинетных» ученых человек мог охотиться на крупных животных исключительно коллективно, и только копая ловчие ямы.
Известно, что даже пигмеи убивали слонов, подкрадываясь к стаду с длинными копьями и убивая животных ударами в живот.
Эксперимент в Петербурге в 1979 г., когда археологи каменными орудиями резали тушу скончавшегося в зоопарке слона, показал: современные люди могут нанести удар деревянным копьем, который проникнет до сердца. Есть, конечно, громадная разница между тушей на полу и подвижным гигантом в саванне, но технически эта охота вероятна.
Копья не раз находили при раскопка памятников возрастом до 400 000 лет. В Лернигене (Германия) известно целое тисовое копье, оставленное между ребрами убитого лесного слона.
Известно, что в 1857–1876 гг., менее чем за 20 лет, африканцы самым простым оружием убили около 51 000 слонов. Правда, действовали африканцы не для пропитания, а чтобы продавать европейцам слоновую кость.
Пидопличко подсчитал, что при наличии в Восточной Европе одновременно полумиллиона мамонтов человеку потребовалось бы всего тысяча лет, чтобы истребить их. Тем более, никаких экологических запретов в первобытной культуре нет.
Вопрос в том, что мы не знаем достоверных цифр численности ни человека, ни мамонта. Подсчеты Пидопличко очень интересны как модель, но насколько она близка к реальности, мы не знаем.
Мамонт и перестройка ландшафтов
Исчезновение крупных толстокожих должно было привести как раз к таким последствиям, которые считают причиной их вымирания.
На примере африканских биоценозов давно известно, что крупные, особенно крупнейшие звери создают благоприятную среду обитания для всех животных саванны.
Потравленные ими растения стремительно разрастаются по закону компенсаторного роста. Повторная пастьба по ним эффективнее, чем по нетронутому травостою. При каждом скусывании захватывается больше пищи и притом лучшего качества: отрастает питательная молодая ткань. Стравливаемые растения дольше непотравленных зеленеют в сухой сезон, препятствуя пожарам, а во влажный сезон быстрее наращивают биомассу.
Крупнейшие животные возвращают в почву изъятые вещества с мочой и навозом.
Толстокожие протаптывают тропы. Без слоновьих «дорог» заросли колючего мелколесья, бамбука, «слоновой травы», были бы непроходимы для большинства крупных зверей. Обычно удобны и тропы черных носорогов, которые охотно проламывают и поедают колючий кустарник.
Даже буйволы и жирафы, а тем более зебры, хищники, павианы и дикобразы используют тропы гигантов, будучи неспособны ни прокладывать их, ни долго поддерживать в условиях буша.
Если бы не слоны, большую часть парковых лесов и саванн поглотили бы сплошные леса или мелколесья. В отсутствии слонов и черных носорогов заросли неизбежно смыкаются, вытесняя всех крупных зверей на опушки.
Животные саванны вымирали бы от безводья, если бы не колодцы глубиной до полутора-двух метров, выкапываемые слонами в руслах высохших рек. Известно, что климат запада Кении и прилегающих частей соседних стран за последние двести лет не менялся. Но в начале XIX в. сплошной колючий буш (ньика) вытеснил здесь саванны и парковые буши на территории, равной европейской державе. Это случилось из-за истребления слонов туземцами, сбывавшими бивни прибрежным торговцам. Исчезло и большинство других крупных зверей.
Из них в нынешнем парке Цаво (Кения) к концу XIX в. остались только водяные козлы (у реки), малочисленные черные носороги, дик-дики, малые куду, да голодные львы, напавшие на строителей железной дороги.
В 1948 г. создали парк, а с середины 50-х вернувшихся слонов хорошо охраняли. Гиганты за несколько лет восстановили мозаику из парковых бушей и саванн, благодаря чему сюда вернулся весь набор восточноафриканских копытных и хищных. Вне парка и антропоценозов сохраняется все та же непролазная ньика.
Большую часть холодной зоны Евразии в эпоху Великого Оледенения называют «тундростепью»: мало сплошных лесов, степь непосредственно смыкается с тундрой – по крайней мере, в континентальных районах.
Питательная, быстро растущая северная саванна существовала потому, что мамонты расчленяли массивы тайги и кустарников, бизоны, лошади, овцебыки и олени разбивали моховой покров, а все они вместе удобряли почву огромным количеством навоза.
Из-за выпаса мамонтов было много молодых, химически слабо защищенных, отраставших в силу компенсаторного роста побегов древесно-кустарниковой и травянистой растительности.
Бизоны, лошади и овцебыки больше нуждались в улучшении пастбищ мамонтами, чем менее крупные и прожорливые северные олени. Мамонты облегчали копытным зимовку, широкомасштабно утаптывая снег и взламывая наст, торили дороги сквозь снег и заросли, превращавших сплошные леса в парковые или даже в лесо-луго-степи.
Вот почему мамонтовая фауна процветала (при обилии мамонтов) и на севере и на юге Сибири. А вот без мамонтов ее представители не смогли долго поддерживать оптимальных для себя популяции даже в центральной Якутии с ее малоснежной, без оттепелей, зимой.
Во всех остальных местах лес начал наступать на тундру и степь. Стала складываться современная система ландшафтов, разорвавшая популяции животных, до той поры живших вместе.
Перестройка ландшафтов погубила травоядных, а вслед за ними стали гибнуть и хищники.
И человек…
Голод
Называют разное число людей, живших в Европе в момент окончания плейстоцена: от одного до пяти миллионов. Разброс цифр показывает только одно: любые подсчеты ненадежны.
Разумеется, таяние ледника и подъем уровня Мирового океана тоже были страшной катастрофой. Особенно для обитателей Европы. Под воду нынешнего Северного моря ушла примерно треть населенных земель. Третья часть населения приледниковой зоны стала беженцами, когда океан начал затоплять их территорию. Но бежать можно было лишь туда, где уже жили люди.
С чем это можно сравнить? Разве что со мгновенным по историческим меркам затоплением 35 % территории современной Европы.
Сам факт передвижения такого множества людей, вынужденных вторжений на чужую территорию, столкновений из-за охотничьих угодий и мест жизни вызывал колоссальное напряжение. Тем более, каждый коллектив был жестко привязан к собственной территории и не мыслил себя вне своей земли с ее духами, богами и могилами предков. Трудно даже представить, сколько конфликтов вспыхнуло, какие ожесточенные сражения велись на границах всех племен и родов.
Уже это не могло не привести к голоду. А тут еще вымирание знакомых животных, привычной охотничьей добычи. Вымирание скорое – не как продолжительный процесс уменьшения численности поголовья.
Но и до того, и после шла быстрая, кардинальная перестройка всех существующих ландшафтов, ломка экологических систем, связей между видами, изменение миграционных путей и образа жизни сообществ.
Прежние ареалы мамонтовой фауны и всех вообще зверей плейстоцена по обе стороны Атлантики распались. Вместо сплошной зоны обитания возникло множество изолированных маленьких убежищрефугиумов. Возможно, вид как таковой сохранялся, но число его представителей снижалось в десятки и сотни раз. Вместо громадных стад – отдельные группки. И не везде. Пусть мамонта и большерогого оленя находят потом и в голоцене – число этих зверей таково, что прокормить население бывшей приледниковой зоны они уже не могли.
В таких условиях человек мог «помочь» мамонту вымереть окончательно. Голодающие люди уничтожали зверей и в рефугиумах, доедая остатки богатств Великого Оледенения. И дорубая сук, на котором сидят. Звери исчезали, и голод вспыхивал с новой силой.
«Отныне природные факторы значили в вымираниях мегафауны меньше, чем человек, лишь ускоряя или замедляя развитие кризиса».
Мы привыкли думать, что глобальные изменения климата и ландшафтов привели к вымиранию мамонтовую фауну, и уже потом это отразилось на человеке.
Нет. Все строго наоборот. Деятельность человека вызвала гибель мамонтовой фауны и затем – перестройку ландшафтов. Не понимать этого, не осознавать этого, тешить свои сознание и совесть приятными иллюзиями – означает уверенно вести свой корабль на встречу с айсбергом.
Первую биосферную войну человек выиграл ценой мамонтовой фауны. Впереди еще много «побед» такого же рода.
ГЛАВА 3. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭКОЛОГИЯ АГРАРНЫХ ОБЩЕСТВ
Появление аграрно-традиционных культур
Возможно, появление аграрной цивилизации стало наиболее значительным событием в истории рода Homo.
Начало земледелия – начало массированного, интенсивного изменения человеком ландшафтной оболочки Земли. Причем изменения, намного более щадящего биосферу, чем массовые охоты.
Земледелие и скотоводство могли возникнуть только на определенных ландшафтах. Строго говоря, охваченная деятельностью человека биосфера – это уже антропогеосфера, поскольку энергетические, информационные и эволюционные процессы в ландшафтной оболочке земли определяет уже не совокупность живых организмов, а совокупность разумных существ. Как сказал бы В.И.Вернадский, не «живым веществом», а «мыслящим веществом».
Итак, земледелие и скотоводство возникают в нескольких областях антропогеосферы: там, где встречаются животные, которых можно одомашнить, и растения которые можно культивировать.
Таких ландшафтных участков крайне мало. На периферии ландшафтной оболочки – Австралия, Мадагаскар и т.д. и на большей части территории Евразии, Африки и обеих Америк земледелие и скотоводство не могло бы возникнуть.
Николай Иванович Вавилов предположил существование шести основных «очагов возникновения земледелия»: Передний Восток, северо-восточная Африка, Юго-Восточная Азия, Китай, Мексика, Перу. Гипотезу, высказанную в 1930-е, до сих пор только подтверждали и подтверждают все данные археологии и палеоботаники.
Неравенство уровней развития
Неравенство уровней развития биосферы с появлением в ее части разума значительно возрастает. Сообщества людей оказываются на полярных стадиях развития. Это неравенство формируется на протяжении всей истории распространения человека по Земле, фактически формируя антропогеосферу. Центры ее приурочены к особо контрастным зонам ландшафтной оболочки планеты. Соответственно, возникают понятия «центра» и «периферии» антропогеосферы. Эти два объективных фактора еще увеличивают неравномерности развития системы.
С момента появления земледелия появляется и чудовищное неравенство: люди в одно и то же время живут в качественно разных эпохах – как исторических, так и развития антропогеосферы.
Это сообщества разных уровней экологического освоения пространства. Это сообщества людей, самой судьбой обреченных на выяснение общественных отношений в области контроля и распределения ресурсов биосферы. Потеря контроля над биосферными ресурсами – остановка в развитии, деградация, поглощение или гибель. Законы политической экологии суровы.
Распространение аграрно-традиционных культур
Считается, что когда отступал Великий Ледник, на Земле еще не жили земледельцы и скотоводы. Есть и другие мнения, но изучать их в нашей книге нет никакой необходимости. Скажем, 16 тысяч лет назад, или за 14 тысяч лет до н.э., в Египте существовали поселения примитивнейших земледельцев. Эти люди научились не только регулярно собирать и сохранять дикорастущий хлеб. Они умели сохранить часть урожая, и на другой год высевать, когда воды Нила отступали.
Но таких было мало, они еще почти не отличались от охотников и рыболовов. Только в 9–8 тысячелетиях до н.э. появилось много подобных сообществ. И все – в Египте и на Переднем Востоке. В 7–6 тысячелетиях до н.э. отдельные поселки сливаются в целые области, населенными земледельцами.
Этот эволюционный процесс получил на редкость неудачное название «неолитической революции». Этот термин ввел англо-австралийский ученый Гордон Чайлд, понимая под ним переход к земледелию и скотоводству. Строго говоря, сам неолит – лишь технология обработки камня. Неолитические народы могут быть и собирателями, и охотниками, и земледельцами, и скотоводами.
Сообщества охотников очень малы, потому что для прокормления им нужны огромные пространства. На территории, где могут прокормиться несколько племен численностью от 20 до 70 человек, земледельцев может жить несколько тысяч, а иногда и десятков тысяч.
Шел тот же процесс, что и при вытеснении более примитивных животных более сложными и совершенными. Во внутривидовой борьбе побеждал тот, кто мог кормиться в большем числе на меньшей территории.
Земля, которая кажется охотникам плотно населенной, земледельцам представляется пустой. Австралия и Северная Америка пусты для европейцев, хотя туземцы вовсе так не думали.
Из первоначальных центров земледелия, а потом из любых земледельческих регионов постоянно шли волны переселенцев – настолько многочисленные, что вытесняли охотников почти незаметно для себя.
Крестьяне были сыты намного чаще, чем охотники и собиратели. Их труд давал гораздо более стабильный доход. К тому же зерно можно было накапливать. Кукуруза, рис, пшено и пшеница могут, не портясь, лежать и 20, и 30 лет. Если откладывать даже самую небольшую часть урожая, этого хватит на черный день.
Бродячие охотники хотели бы поживиться этими запасами, но в городах и селах жили сотни и тысячи людей, а охотники не могли собрать в одном месте больше ста или двухсот воинов – большему числу попросту не хватило бы пищи. Крестьяне могли не бояться за свое достояние.
Крестьянское население затапливало Передний Восток, Балканы, Средиземноморье. За считанные сотни лет там, где кормились тысячи, стали кормиться сотни тысяч.
В странах Южной Европы к этому времени относятся наскальные изображения военных столкновений. Они чередуются с изображениями охотников, стреляющих из лука в горного козла или благородного оленя, сценами собирания меда диких пчел и т.д.. Охотники сопротивляются.
Праевропейцы и сами пытались перейти к новому типу хозяйства. Возможно, примером для них становились племена уже перешедшие к земледелию. Так, например, восемь тысячелетий назад у жителей пещеры Франтхи, в Греции, все большую роль в хозяйстве стало играть рыболовство: и на мелководье, и в открытом море. Кроме охоты и морского промысла, обитатели Франхти активно занимались собирательством. Они собирали фисташки и миндаль, содержащие растительное масло, а также дикие бобовые растения (чечевицу, лику, горох). Обитатели Франтхи последовательно шли к созданию земледельческого хозяйства, но не успели – их оттеснили массы пришельцев.
В среднем и нижнем течении Дуная, в Подунавье, на территориях Румынии и Югославии, в конце мезолита распространена культура Лепенски Вир. Ее создатели вплотную подошли к переходу к земледелию. У них были такие типичные орудия труда земледельцев, как землекопные мотыгообразные орудия и каменные ступы. В начале существования культуры Лепенски Вир, в седьмом тысячелетии до н.э., ее представители в антропологическом отношении были явными преемниками населения верхнего палеолита: массивными северными еврпейцами. Во второй фазе, в конце седьмого – начале шестого тысячелетий до н.э., население начинает меняться: появляется люди, принадлежащее к средиземноморскому антропологическому типу, а также множество гибридов. Культура Лепенски Вир существовала уже в тот период, когда на юге Балканского полуострова сформировалась земледельческая культура, освоившая производство керамики, земледелие и скотоводство. Наверное, с самого начала «лепенскивировцы» заимствовали у южан некоторые орудия труда, учились у них.
В верхнем слое Лепенского Вира найдены остатки неолитической старчевской культуры. Это появились пришельцы с юга. Здесь коренные жители Европы тоже не успели.
Пришельцами с Переднего Востока были и обитатели знаменитых свайных поселений на Цюрихском озере в Швейцарии и других озерах Европы шестого – четвертого тысячелетий до н.э. У них уже была керамика. Они культивировали пшеницу, ячмень, просо, горох, чечевицу, бобы, пастернак, морковь, капусту, петрушку. Позже – полбу и овес. У них были лен и конопля. Они умели изготавливать одежду. В Швейцарии находят чесаный лен, нитки, куски плетеной и тканой материи. У «свайников» были собака, свинья, коза, овца, корова. В самых поздних поселениях появляется и лошадь.
Появление свайных поселений говорит о том, что древние земледельцы хорошо понимали: у них очень даже есть что взять. Действительно – у охотника можно стащить разве что запасы мяса – и то зимой. Можно отнять запасы хорошего камня для орудий, и, наконец, сожрать самого охотника и членов его семьи. Причем делать это все придется с большим риском. Охотник подвижен, вооружен и психологически подготовлен к конфликтам. А вот земледелец имеет много чего… Запасы хлеба, бобов, проса… Того, что можно унести, и долго хранить. Причем в совершенно любое время года. Да и скотину можно угнать. Земледелец не вооружен, и миролюбив.
Для защиты от кого сооружались платформы на озерах? От других земледельцев или от охотников, бродивших вокруг? Скорее всего, для защиты и от тех, и от других.
Эти земледельцы древней Европы были населением пришлым, по своим корням, не местным. Южане, брюнеты с длинными руками и ногами, тощие и тонкие. Средиземноморская раса.
Судьба Европы
Население всей Европы к концу эпохи Великого Оледенения принадлежало к северной (нордической) расе. Крупные люди рыхлого телосложения, легко набиравшие вес. Вероятно, светлокожие, светловолосые и светлоглазые.
Г. Чайлд полагал, что во время «неолитической революции» население Европы сменилось полностью. Кто не ассимилировался в рядах пришельцев и не был истреблен, тот бежал в почти непригодные для жизни пространства Севера.
Но население на Севере Европы не сменилось. Об этом говорит уже внешний облик жителей Северной Европы – от эпохи Великого Оледенения до нашего времени. Та самая нордическая раса, как возникла в начале заселения сапиенсами Европы, так и обитает себе до нашего времени. И во время «неолитической революции» тоже жила. Не во всей Европе, правда. В южной и в западной Европе смена населения имела место. Здесь прежнее нордическое население то ли истребили, то ли быстро ассимилировали. Действительно – даже если сотни охотников будут перенимать у земледельцев их тип хозяйства, пришельцев будет в десятки раз больше. Прежнее население быстро раствориться среди них.
Но к северу и к востоку от Альп население вовсе не менялось! Сила палеогенетики в том, что она позволяет сравнивать организмы, ныне живущие, и любые останки организмов ископаемых. И, конечно, устанавливать родство/неродство между ними.
Выясняется – к югу от Альп живут люди, предков которых не было в палеолитической Европе. Их пращуры охотились на разнообразных зверей Северной Африки и Переднего Востока, собирали дикорастущие растения. Пока «неолитическая революция» не сделала их многочисленными и могучими.
А вот к северу от Альп живут те, чьи предки охотились на мамонтов, рисовали зверей и людей на стенах пещер.
Индоевропейцы – арии: ответ на завоевание
В начале четвертого тысячелетия до н.э. в Северной Европе появляется огромная общность: культура воронковидных кубков.
Ранее, в 6–5 тысячелетиях до н.э., носители культуры маглемозе освоили начатки земледелия и начали разводить коров. Не все, а некоторые их группы, на севере Германии и в Дании. Но затем культура воронковидных кубков затопила громадные пространства от южной Швеции до Дуная и от Баварии до Польши, а в третьем тысячелетии – и до Волыни. Название культуры происходит от характерной формы одного из сосудов – кубка в форме воронки с шейкой. Имелись и сосуды для хранения сыпучих тел и жидкостей – пузатые, с круглым или плоским дном. Клады каменных топоров, шлифованные мотыги и тесла, микролиты, вставленные в костяные серпы, доказывают – это культура каменного века.
Воронковидные кубки выращивали тот же набор культур, что и «свайники»: горох, чечевицу, фасоль, просо, ячмень, пшеницу. На поселениях воронковидных кубков находят сараи и помещения для сушки хлеба, амбары на сваях, дома-полуземлянки. Такие дома очень не похожи на сооружения на сваях. Свайные длинные дома – все же для более южного климата. Дома воронковидных кубков – жилища людей, вросших в суровую землю, где бывает настоящая зима с морозами и устойчивыми снегами.
Покойников они погребали в грунтовых могильниках, позже – под небольшими курганами. Во всех погребениях – люди той же, хорошо знакомой нам нордической расы.
Северная Европа не ассимилировалась с полчищами пришельцев с Переднего Востока. Нордическая раса поступила мудрее: сама перешла к земледелию и скотоводству. И вышла на совершенно новый уровень развития, не поступившись сама собой.
Великий лингвист и историк Эндрю Колин Ренфру полагал, что «неолитизация Европы породила индоевропейцев».
Еще в конце 1970-х годов немецкий ученый Андре– ас Хойслер доказывал, что «в Европе имело место непрерывное развитие культуры и населения вплоть до исторически засвидетельствованных индоевропейских языков и культур».
Интересная деталь: на юге и западе Европы народы легко ассимилируют и ассимилируются. Но германцы и англосаксы – гораздо большие ксенофобы и расисты. Логично предположить, что в основе этого поведения лежит древний, въевшийся в ментальность страх быть поглощенными. Страх? укоренившийся с неолитического времени.
Во всяком случае, по мнению большинства серьезных исследователей, именно с культурой воронковидных кубков связано появление предкового праиндоевропейского языка. Был ли это язык одного небольшого народа, на котором заговорили и другие, близкие к нему народы Северной Европы? Был ли это язык, созданный специально для общения между разнокультурными и разноязыкими? Или язык одного из племен, принятый для общения между людьми одной общности? Ученые спорят. Есть много мнений, и все они неплохо обоснованы.
В начале четвертого тысячелетия до н.э. этот древнейший праязык, язык-предок для всех индоевропейских, на которых сегодня говорит больше половины человечества, начал делиться на дочерние.
Индоевропейцев стали так называть потому, что нашли общие черты между языками жителей Индии и Европы. Мы не знаем, как называли себя люди культуры воронковидных кубков. Но знаем, что часть их потомков, завоевавших Иран и Северную Индию, называли себя ариями, арийцами. До сих пор спорят, что означает это слово. То ли «лучший», то ли «свободный», то ли «лучший» и «свободный» одновременно. Всех индоевропейцев не совсем правильно называть арийцами, да что же поделать? Другие слова нам не известны.
Праиндоевропейский язык, язык воронковидных кубков, отражал реалии земледелия и скотоводства. Воронковидные кубки стали земледельцами и невероятно размножились. Теперь на небольшой территории могло жить очень много людей.
Как и все земледельцы, арийцы быстро заселили все, что могли, освоили всю свою исконную территорию. Им стало тесно, они начали искать новых земель – желательно с похожими климатом и природными условиями. В отличие от жителей Переднего Востока, они умели жить и вести земледельческое хозяйство в умеренном климате.
В том же четвертом тысячелетии до н.э. из Северной Европы вырвался протуберанец – часть индоевропейцев ушла на Балканы и в Причерноморье. Эта «южная группа» арийцев затопила южнорусские степи. Возможно, там еще доживали свой век недоеденные мамонты и шерстистые носороги. Часть Ариев осталась на Балканах и постепенно проникала в Малую Азию. Другие затопили Северный Кавказ, перевалили Кавказский хребет и начали осваивать Армянское нагорье и проникать в ту же Малую Азию.
Другие дошли до Южного Урала, а потом несколькими волнами затопила Западную Сибирь до Енисея и Казахстана.
Проникнув в Иран и заселив его, арии двинулись в Северную Индию. Само слово Иран, кстати, и означает «страна ариев».
Во втором тысячелетии до н.э. из Европы исходили новые племена индоевропейцев. Они затопили Восточную Европу, дошли до Сибири и вместе с первыми индоевропейцами «южной» группы проникли до Китая. До мутно-желтых вод излучины Хуанхэ, где кончаются муссонные леса и начинаются привычные ариям, любимые ими степь и лесостепь.
В Европе они тоже вовсе не сидели спокойно. Во втором и начале первого тысячелетий до н.э. индоевропейцы заселяют Скандинавию, Западную Европу, Апеннинский полуостров, Балканский полуостров, Британию и Центральную Европу. Уже в исторические времена часть ариев вторично завоевывает Прибалтику и Восточную Европу – формируя балтийские и славянские племена.
Биосферные войны: войны за природные ресурсы
Жесточайшая борьба ариев друг с другом и окружающей их Ойкуменой за природные ресурсы велась по всем правилам биосферных войн. Предельно жестоко, до полного захвата природных ресурсов, до тотального уничтожения, ассимиляции или вытеснения конкурентов. Неудачники беспощадно выбрасывались туда, где земледелие было невозможно в то время или невозможно до сих пор. Судьба проигравших всегда печальна.
Племена кетов и самодийцев, ушедшие с юга Красноярского края в Субарктику и Арктику в V–VI вв., физически уцелели. Но на севере были утрачены бывшие у них до исхода традиции земледелия и скотоводства. Они помнили, что предки разводили домашних животных, и называли лошадь «сохатым без рогов и с хвостом»: следствие рассказа многим поколениям о животном, которого не видели ни рассказчики, ни молодежь.
Другой пример биосферной войны – война за области, где имелись важные природные ресурсы. Например, выходы металла. Медь и цветные металлы распространены в 15 раз реже, чем железо. Поэтому вся история бронзового века – история войн за обладание месторождениями этих металлов. Балканы, Северный Кавказ, Южный Урал, Минусинская котловина, Синайский полуостров, Малую Азию буквально захлестывают волны переселений. Идет беспощадная война за обладание важнейшим стратегическим ресурсом.
Олово для изготовления бронзы распространено еще реже. В античное время оловянные копи Британии были источником металла для всего Средиземноморья. И явились одной из важнейших причин стремления Юлия Цезаря захватить Британию.
Народы и государства, которые не умели плавить метал, не знали металлургии, или выбрасывались с территории, где шла добыча металла, обрекались на отставание. Они должны были покупать металл или изделия из него у народа или государства монополиста.
Первые же государства начинают вести биосферные войны, захватывая богатые металлом копи. В Египте месторождений металла нет вообще. Тем не менее, захватив Синайский полуостров и Нубию, египтяне уже во времена Древнего Царства доводят производство бронзы до 50 г в год на человека.
В Междуречье также нет никаких выходов металлов. Тем не менее, захватив горный Элам, Загрос и Армянское нагорье, а также покупая цветные металлы за хлеб, Вавилон доводит производство бронзы до 300 г в год на человека.
Таким образом, успешные древние общества и государства достигали контроля над биосферными ресурсами оптимальным для развития их государств и обществ путем биосферных войн, дополняя победы дипломатическими средствами. Экологические проблемы решались за счет проигравшей стороны. Победители могли о них не думать – и не думали. До тех самых пор, пока расплачивались другие. Потом счет приходил и к ним. Сторицей. Но об этом – позже.
Технологические революции
Первой технологической революцией стало распространение железа. Задолго до изготовления из него орудий труда получило распространение железное оружие.
Около XV–XIV вв. до н.э. техника выплавки и науглероживания железа была разработана индоевропейскими племенами на Армянском нагорье, еще до образования там царства Урарту. Эта страна находилась тогда под властью Хеттского царства. Хеттские цари тщательно охраняли монополию на новый ресурс. Они получали очень небольшие партии этого металла – не более нескольких десятков килограммов в год. Железо стоило в сорок раз дороже серебра. Но и того хватило, чтобы Хеттское царство претендовало на владычество в пределах Переднего Востока.
Хеттское царство пало при переселении индоевропейских племен. Эти племена также использовали железное оружие. Они приплывали на кораблях, отчего египтяне называли их «народами моря». «Народы моря» грабили побережье Египта и Северной Африки, филистимляне господствовали в Палестине. Дорийские племена легко завоевали Грецию у родственных им ахейцев: у них было железное оружие.
Торговля железом и изготовление железа пришло в Ассирию. На этом основывается мощь Новоассирийского царства с VIII по VI вв. до н.э., когда их монополии пришел конец. Персы тоже знали железо.
Вне Переднего Востока железный век наступил позже. Одна из причин в том, что в Индии и Китае существовал один центр распространения цивилизации. Независимо от технологической революции, арии Северной Индии и ханьцы в Китае имели преимущество перед варварской периферией.
В Китае бронзовые мечи применялись вплоть до IV–V вв. н.э.
Со II в. н.э. применялся невероятно трудоемкий процесс многократной перековки – сталь перековывали очень много раз, при каждой ковке складывая заготовку вдвое. Проникая через страны мусульманского мира, такой металл стал известен на Руси как «дамасская сталь», или просто «дамаск». Из него делались особо прочные изогнутые мечи – фактически сабли. В том числе японские катаны.
В первые века нашей эры в Индии получали упругую сталь – булат (вуц). Из-за чрезвычайной сложности изготовления она не получила широкого распространения.
На Переднем же Востоке и в Европе сосуществовали народы, находившиеся на сходном уровне развития. Для них совершенствование технологии стало не менее важным, чем получение доступа к природным ресурсам. Развитие металлургии здесь шло с колоссальной скоростью.
До начала нашей эры технологические революции не требовали сверхэксплуатации природных ресурсов. Биосфера вполне справлялась с воздействием культур на окружающую среду. Основная тяжесть революционных технических достижений приходилась на конкурентные культуры и государства, не сумевшие или не успевшие воспользоваться возможностями, предоставленными технологическими революциями. В итоге те, кто успел – продолжали развиваться и доминировать, кто не успел – исчезали из дальнейшей истории.
Биосферные ресурсы и системы деятельности, или Технологическая революция пашенного земледелия
«Железная революция» началась в середине первого тысячелетия до нашей эры в Ассирии. С VIII в. до н.э. железо стало быстро распространяться по Европе. В III в. до н.э. оно вытеснило бронзу в Галлии, во II в. н.э. появилось в Германии, в VI в. н.э. широко употреблялось в Скандинавии и на территории будущей Руси.
Железные орудия позволили распахивать не только поймы рек, но и междуречья. Железный топор позволил вырубать леса: он валил дерево той же толщины втрое быстрее, чем бронзовый и вдесятеро – чем каменный. Железный сошник на плуге позволил поднимать тяжелые почвы и целину.
Урожайность в междуречьях ниже, чем в поймах, но проблему решало пашенное земледелие. Считается, что семья может обработать мотыгами порядка 0,5–1 га земли в год. Пахота на быках позволяет возделывать до 10 га, на лошади – до 33 га. Судя по всему, именно русские первыми запрягли в плуг лошадь, положив тюркскую упряжь на рабочую лошадь. До этого упряжь, перенесенная с быка на коня, душила животное. Многое, конечно, зависит от климата. Вдали от океанов, где короче весна и теплый период, площади будут меньше. В странах с холодным климатом не менее важной стала возможность строить из бревен или из тесаного камня.
Сочетание пашенного земледелия и рубленых домов вывели Восточную и Северную Европу на новый виток цивилизационного развития.
В Китае перейти к пашенному земледелию оказалось невозможно: лессовые междуречья в Северном Китае подвержены эрозии, в Южном Китае, Японии и Юго-Восточной Азии – сплошные каменистые склоны. «Железная революция» в этих регионах осталась незавершенной. Инфраструктура этих стран сохранилась с бронзового века практически не измененной.
В обе Америки, Австралию и на большую часть Африки пашенное земледелие принес только колониализм XVI–XIX вв.
С момента «железной революции» общественный ресурс возрос в десятки и сотни раз. Возникла качественно иная инфраструктура. Выпадение или отставание ряда крупных человеческих сообществ, таких как государства Китая, стран Юго-Восточной Азии и Африки в «железной революции» имело для них далеко идущие неблагоприятные последствия. Фактически они потеряли преимущества в политической экологии.
Появление экономических войн
Земледелие и плавка металла создают запасы того, что может быть отнято: сначала скот, запасы зерна, тканей и пряжи, потом и металлы. С другой стороны, сельскохозяйственные и ремесленные культуры, в отличие от охотничьих, могут позволить себе иметь рабов, использовать труд пленных и т.д. Начинаются экономические войны. Их цель – не только передел ресурсов биосферы, но ограбление, подчинение и регулярная эксплуатация других обществ.
Экономические войны меркантильны и ведутся несравненно более мягкими средствами, чем биосферные. Участники последних заинтересованы в уничтожении или изгнании «чужих» с вожделенной территории. В экономической же войне любое охотничье племя, считающее только своих членов «настоящими людьми», кровно заинтересовано в существовании иноплеменных земледельцев. Точно так же «цивилизованный» противник захватывает города такого же «цивилизованного» конкурента с целью не истребить, а покорить, чтобы регулярно взимать дань. Таковы бесчисленные войны и народов Древнего Переднего Востока, античных греков и римлян.
Тем страшнее биосферные войны «цивилизованных» государств, которые ведутся против более «примитивного» противника. Таковы войны римлян против первобытных племен Северной Африки, чьи территории они захватывают. Таковы войны Египта против нубийцев, карательные экспедиции ассирийцев в Арам (Сирию), походы ханьцев против первобытных племен к югу от Хуанхэ и индийских ариев против народов Южной и Центральной Индии.
Биосферные войны ведутся в случае экологического и экономического кризиса, когда перед «цивилизованным» народом встает вопрос не экономического процветания, а физического выживания. Таковы войны на развалинах цивилизации Мохенджо-Даро, войны Спарты, войны Рима с Карфагеном, многие эпизоды крушения Западной Римской империи и Великого переселения народов.
Экономические войны ведутся богатыми, чтобы стать еще богаче. Это войны тех, кому есть что делить. Войны тех, кто не думает не о выживании, а об обогащении и власти. Биосферные войны – дети отчаяния, нищеты и катастрофической нехватки природных ресурсов.
Империи и экология
Появление железного оружия и «железная революция» в земледелии позволили создать первые устойчивые империи. «Империи римского типа» и «Империи греческого типа». Появление многонациональных государств потребовало перестройки массовой психологии и поведения в VIII–III в. до н.э. Эту эпоху великий историк и культуролог Карл Ясперс назвал «осевым временем».
Затем настало великое время появления «мировых религий». Вера в них не зависит от происхождения человека и принадлежности к определенному народу. Людей стало слишком много. Племена и народы смешивались, племенная мораль не позволяла регулировать отношения между разноплеменными людьми, живущими в одном государстве, империи, цивилизации. Чрезвычайно усложнились человеческие отношения и поведение.
В этом смысле христианство – самая «осевая» из религий, а его возникновение и распространение – это второе «осевое время», «религиозная осевая революция» или «христианская осевая революция» после «имперской осевой революции».
Движение к появлению всех «осевых» религий и в том числе христианства, к появлению империй началось с освоения новых для человека ресурсов биосферы.
Особенности биосферной перестройки
Вопреки распространенному мнению, общество чем архаичнее, тем экологически деструктивнее. Охотники разбалансировали всю экосистему холодных областей Евразии и вызвали грандиозную экологическую катастрофу.
Катастрофа такого масштаба никогда не создавалась земледельцами. Известна сравнимая по масштабу катастрофа, вызванная перевыпасом коров, то есть устроенная скотоводами. Мы имеем в виду опустынивание Сахары. Эта гигантская пустыня, вытянутая на 4800 км с запада на восток и от 800 до 1200 км с севера на юг, имеет площадь около 8 600 000 км2 – около 30 % от площади Африки. Она искусственно создана человеком пятого – четвертого тысячелетий до нашей эры.
В озерах на плато в центре Сахары водятся крокодилы. Пустыня изрезана сухими руслами рек – вади. На многочисленных фресках в самом сердце пустыни, на плато Аджер и Тассили, изображены многочисленные стада коров, бегемоты, слоны и жирафы. Все это уничтожено – вместе с культурами, достигшими такого планетарного «экологического успеха».
Сахара и сегодня медленно движется к югу.
Интенсивное земледелие и расселение людей истощило природные ресурсы биосферы во всем теплом поясе Евразии. Особенно это касается Великой Китайской равнины и всего Переднего Востока, включая бассейн реки Инд.
В Китае не были уничтожены ландшафты гор и междуречий, но истреблены ландшафты колоссальной Великой Китайской равнины. Эта плоская, не выше 100 м над уровнем моря, равнина площадью около 325 000 км2, протянулась на 1 000 км в восточной части Китая вдоль берегов Желтого и Восточно-Китайского морей.
На этой равнине уже с III–IV вв. нет естественных ландшафтов. Шестнадцать столетий, с 486 г. до н.э., строился Великий канал длиной 1 794 км (с ответвлениями в Пекин, Ханчжоу и Наньтун – 2 470 км), связывающий в одну речную систему бассейны рек Хайхэ, Хуанхэ, Янцзы и Цяньтанцзян.
Животный и растительный мир этого района преобразован человеком. Полностью погибла фауна речных мелких оленей. Олень Давида сохранился исключительно в императорских парках.
На Переднем Востоке истребили сначала мелкую форму африканского слона: примерно в девятом тысячелетии до н.э., одновременно с мамонтом. С 6–5 тысячелетий до н.э. Передний Восток заселяет индийский слон. Уничтожают и его. Для получения слоновой кости – к середине второго тысячелетия до н.э. К первым векам н.э. истребляют туров в лесах Ливана, львов и дикую лошадь в саванне, носорогов и азиатских буйволов к западу от Инда. Азиатский лев уцелел только в Индии. Ареалы распространения других диких животных сокращались и разрывались на протяжении всей истории цивилизации. Газель, воспетая в персидской поэзии, в Персии истреблена; в Аравии встречается, но очень редко. Крайне редки и орикс, и тигр, и медведь, и азиатская полосатая гиена, и дикие ослы, и леопарды, и бараны, и дикие козы (предки домашних).
Кедровые леса в горах Ливана сегодня представлены отдельными деревьями.
Гибель Индской цивилизации Мохенджо-Даро (XXVII–XV вв. до н.э.) в Западной Индии связывают обычно с экологической катастрофой и с нашествием ариев, погнавших ее создателей на юг Индии. В эти века нет никакого ухудшения климата, вообще никаких изменений. Экологическая катастрофа, вероятно, имеет рукотворное происхождение. Растущее население региона не перешло к ресурсосберегающим формам ведения хозяйства. Государственный аппарат проигнорировал эту угрозу, не считая нужным отступать от удобного для себя традиционного способа управления страной. Появившимся в разгар кризиса ариям не составило большого труда захватить и уничтожить потерявшую чувство самосохранения цивилизацию.
Деградация культур Шумера и Аккада вызвана таким фактором, как сознательное уничтожение плодородия почв. Многократно мятежные княжества карались через засоление их полей и садов. Через некоторое время эти примитивные коммунистические культуры оказались в ситуации перманентного голода и стали легкой добычей в полном смысле слова «спустившихся с гор племен». Впрочем, последним захват Шумера и Аккада дал только разовый доход – в виде грабежа ранее накопленного богатства. Основная ценность, основной биосферный ресурс – богатейшие почвы – был невосстановимо уничтожен благодаря «мудрым» управленческим решениям правителей Шумера и Аккада.
Для объяснения засолонения почв придумано было множество причин, вплоть до неразумной египетской царицы, приказавшей изменить течение каналов Вавилонии. А дело-то намного грубее и проще. Аналогично Рим расправился с Карфагеном – одержав победу и засыпав солью поля зерновой житницы империи, он подписал себе отсроченный смертный приговор.
В античное время и средневековье деградировала природная среда Средиземноморья и Европы. Исчез тюлень-монах в Средиземном море. Исчезла мандрагора – женьшень Европы. С X в. до н.э. нет львов в Южной Европе, с VI в. н.э. нет зубров в Галлии, с X в. нет туров и диких лошадей в Галлии и Британии, к концу Средних веков исчезают крупные ящерицы, послужившие источником легенды о драконах и львы в Причерноморье; ареалы всех животных, включая белку и барсука, разрываются и уменьшаются.
Общим правилом можно считать, что развитие земледельческой цивилизации менее губительно для биосферы, чем цивилизации охотников, но, в конечном счете, и то, и другое всегда ведет к оскудению биосферного продукта. Вопрос в степени этого оскудения.
Биоресурсное управление
Биоресурсное управление в первых государствах бронзового века осуществлялось принципиально так же, как в первобытных племенах: через традицию. Она изменялась, общество приспосабливалось к новым условиям, но авторов у традиции не было. В том числе, у традиции землеустройства и землепользования.
Первые кодексы писаных законов Египта и Вавилонии, в том числе знаменитый «Кодекс Хаммурапи», не содержат никакой регламентации экологического поведения. Государства существуют с XXXII–XXX вв. до н.э., но до II в. до н.э. нет даже попыток законодательного регулирования использования и сохранения ресурсов биосферы.
К началу железного века относятся первые попытки регламентировать природопользование и попытки создания заказников и заповедников.
Создание первых заповедников принято связывать с деятельностью императора из династии Маурьев, Ашоки Великого (273–232 гг. до н.э.).
В раннем средневековье Европы парки высшего дворянства и королей становились заказниками, где жили туры, зубры, олени. На обитавших там диких животных могли охотиться только владельцы заказников. В некоторых запрещалось охотиться на любых животных, ловить рыбу, собирать хворост, т.е. природоохранный режим приближался к режиму полного заповедника.
Похожим по смыслу были и парки Запретного города в Пекине, выстроенного в 1421 году императором Чжу Ди из династии Мин, который перенес свою столицу из города Наньцзин в Пекин. Именно в этих парках, за стеной высотой в 10,4 м, жило стадо оленей милу, открытых миссионером Армандом Давидом в XIX в. Олень милу прекрасно плавает и ныряет, его широко расставленные копыта позволяют ходить по болотистой почве. Типичный вид для болот Великой китайской равнины, олень Давида с XVII в. не встречается в дикой природе. Для него не осталось ландшафтов.
В точно таком же положении рано или поздно оказывается всякий вид, если населяемые им дикие ландшафты можно превратить в антропогенные и использовать для сельского хозяйства.
Экологическая дипломатия
Для аграрных государств неизвестны никакие договоры о совместном запрете на добычу любого биологического вида или разработку полезных ископаемых, не говоря о регуляции загрязнения природной среды.
Экологическая дипломатия сводится к получению государством, буквально любой ценой, контроля над биосферными ресурсами. Речь идет или о запрете вывоза их из страны, или об обеспечении ввоза необходимого ресурса.
Запрещали вывоз из Китая шелковичного червя. В VI веке н.э. его коконы вывезли из Китая византийские монахи, спрятавшие их в полые трости-посохи.
Хеттское царство оберегало секреты металлургии железа. Китай – тайну фарфора и фаянса. Византийская империя – тайны механизмов, «греческого огня» и украденного в Китае шелкоткачества.
Египет времен фараонов и государства Месопотамии обеспечивали себе ввоз металлов, древесины, поделочного камня.
Для достижения этих целей государства никогда не останавливались перед прямой угрозой войны или войной.
Создание империй преследовало цель поставить ресурсы разных земель на потребу определенного государства, объединенного определенной династией. Дипломатические средства обеспечивали расширение границ государства, поставку необходимых ресурсов, привилегии купцов – и не более.
Самыми «экологичными» договорами можно считать те, что обеспечивали неприкосновенность купцов и их имущества на территории договаривающихся государств. Но это скорее вопросы охраны видового разнообразия торговцев, нежели биосферных ресурсов.
Биосферные войны Рима
Римляне вели их не менее жестоко, чем люди Древнего Востока. Большая часть будущих колоний и провинций не рассматривалась в качестве подлежащего уничтожению конкурента. За исключением Карфагена.
В Риме сложилась целая школа «геополитических ястребов», чем-то напоминающая взгляды сенатора Джозефа Рэймонда Маккарти, президента Джорджа Уокера Буша, советника по национальной безопасности Збигнева Казимежа Бжезинского или министра обороны Роберта Стрейнджа Макнамару. Очень похожие навязчивые идеи о необходимости не просто победить, а полностью уничтожить конкурента и противника.
Широко известно выступление в Сенате сенатора– демократа Гарри Трумэна (с 1944 г. вице-президента США, с апреля 1945-го по январь 1953 г. – президента США): «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше, хотя мне не хочется ни при каких обстоятельствах видеть Гитлера в победителях».
Римский сенатор Марк Порций Катон, о чем бы ему ни приходилось высказывать свое мнение в сенате, неизменно прибавлял: «Ceterum censeo Carthaginem delendam esse», – что значит: «А кроме того, я утверждаю, что Карфаген должен быть разрушен».
Директива американского Объединенного комитета военного планирования № 432/д от 14 декабря 1945 г. намечала первым же ударом сбросить 22 атомные бомбы на 20 советских городов и на Транссибирскую магистраль. Вот эти города: Москва, Ленинград, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов, Казань, Баку, Ташкент, Челябинск, Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь, Тбилиси, Новокузнецк, Грозный, Иркутск, Ярославль.
Американцы уже знали о существовании лучевой болезни, о долговременных последствиях заражения воды и почвы. Приведи они в действие Директиву № 432\д – и Россия перестала бы существовать, сделалась бы непригодной для человеческого существования на сотни лет. И в США это прекрасно знали. Значит, именно это и планировали? Не просто военное поражение, а полное уничтожение России? Именно уничтожение – без малейшей возможности воспользоваться имуществом разгромленного врага или богатствами его земли.
Рвани в России двадцать две Хиросимы – и жизнь в стране стала бы невозможна. Города лежали бы зараженными, по ним и ходить-то можно было бы только в прорезиненном костюме, с дезактиватором. На большей части территории и разрабатывать недра стало бы весьма опасно, даже невозможно. Использовать продукцию сельского хозяйства тоже оказалось бы нельзя. И переселяться в Россию – означало бы самоубийство и генетическую погибель детей и внуков.
Получается, США устраивало такое окончательное решение русского и российского вопросов?
Директива, к счастью, осталась нереализованной. Вследствие независящих от США причин – отсутствия технической возможности произвести значимое количество бомб и высокой боеготовности и опыта Советских войск ПВО и ВВС. Кроме того, СССР в 1947 г. весьма наглядно продемонстрировал отсутствие монополии США на ядерное оружие.
Но римляне, в своё время, уничтожили своего биосферного конкурента именно экологическим путём. После Третьей Пунической войны римляне в 146 г. до н.э. до основания разрушили Карфаген и создали на его территории провинцию Африка. Место, где стоял Карфаген и поля далеко вокруг они засыпали солью. В точности, как это делали шумеры и вавилоняне со своими врагами.
Какие колоссальные ценности оказались потеряны для мира – можно только гадать.
Политико-экологическая история Римской империи
Присоединяя новые провинции, римляне, как это заведено, грабили их, одновременно устанавливая жесткую систему налогообложения. Римские сенаторы брали на откуп сбор налогов в провинциях, которые нищали. Жители присоединенных территорий не являлись полноценными гражданами Рима. Но у них был выход – вербоваться в легионы и по выслуге лет получать гражданство империи.
В эпоху поздней античности, домината (284–476 гг.), римская армия состояла из наемников. Она и по своей земле шла, как по чужой. Императоры, начиная с Диоклетиана (284–305 гг.), вынуждены были постоянно повышать налоги. В последнем столетии Империи стоимость денег настолько уменьшилась, что налоги стали собирать натурой. От земледельцев требовали в том числе отрабатывать на строительстве дорог и мостов.
Нажим на провинции довел людей до такого состояния, что они были готовы массово бежать куда угодно – верный признак неблагополучия.
В III в. н.э. римские власти вынуждены были запретить крестьянам и ремесленникам менять род занятий и даже вербоваться в солдаты – классическое крепостное право. Для реализации этого запрета крестьяне несли круговую поруку: за сбежавшего отвечал десяток дворов, за десяток – вся деревня. В результате налоги взимались и все время исправно повышались.
Социальные вопросы Римской империи настолько хорошо исследованы и проанализированы практически всеми политическими и экономическими школами, что не требуют здесь обсуждения. Нам важнее другое – позволяла ли империя благоприятно развиваться своим гражданам в их среде обитания, охраняла ли она их самих и оптимальную биосферу. На все эти вопросы – не нами, а историческими хрониками и документами – даны однозначные ответы.
В большинстве провинций началась деградация среды обитания: исчезали ценные виды животных, уменьшалась площадь лесов, мелели реки, истощались полезные ископаемые.
В Иберии (Испании) исчез носорог-эласмотерий, прообраз единорога. На всем юге Европы исчезли европейские туры. В Италии стало трудно найти строевой лес – в V в. вандалы с большим трудом отыскали нужное число бревен для своего флота.
У греков в VI–V вв. до н.э., у финикийцев в IX–VII вв. до н.э. не было проблем с ковкой холодным способом самородной меди: она попадалась везде. Ко II–III вв. до н.э. самородная медь почти исчезла. Золота было столько, что даже небогатые люди в VI–V вв. до н.э. могли носить золотые украшения.
Вошло в легенды богатство Креза, царя малоазиатской страны Лидии… Столица Лидии, Сарды, стояла на реке Пактол. В VII в. до н.э. россыпи здесь были так богаты, что торговцы могли намывать на отмелях нужное для покупки товара золото. Потому в 687-м или в 685 г. до н.э. царь Гигес, прадед Креза, начал чеканить первые в мире монеты – золотые «хлебцы» одинакового веса.
Ко времени самого Креза, жившего в 595–546 гг. до н.э., монеты с его профилем, «крезеиды», чеканили уже из золотого песка, находимого в стороне от города. Спустя два века золотоносные пески иссякли, приходилось разрабатывать рудное золото. А к I в. н.э. в Малой Азии золото было выработано. На другом конце Империи, в реках Иберии, также не осталось золотоносных песков.
Сами методы разработки полезных ископаемых «впечатлили» даже римского наместника в Испании Гая Плиния Секунда Старшего (I в. н.э.). Золото добывали обрушением небольших гор. Выше золотоносной горы устраивали водохранилище, в горе пробивали сеть продольных и поперечных штолен, а затем рушили перемычки. Плиний сам видел, как «раскалывающиеся каменные массы падают в глубину с грохотом, который превосходит все человеческие представления, и с невероятно сильной воздушной волной», как люди с криками бегут из штолен. На обрушенную массу спускали все водохранилище разом, причем при раскрытии плотин тоже гибли люди. Затем внизу, в долине, промывали золотоносную грязь. Процедуру повторяли до полного исчезновения горы.
Свинец, железо, медь – вся металлургия Рима работала на «возобновляемом энергоресурсе» – лесе. Лес с тех пор так и не восстановился. И не восстановится, поскольку «возобновляемым» является только при весьма ограниченных условиях природопользования. Сводя весь лес, практически сразу теряют почвы и воды. Пустынные высохшие, переносимые ветром грунты уже не позволят восстановить на них былое природное богатство потерянной экосистемы.
Зато, как показали исследования и расчеты, Римская империя отметилась в веках, как крупнейший загрязнитель биосферы.
«…бурение ледникового щита Гренландии, те его слои, что отложились за века расцвета металлургии в древнем Средиземноморье, сильно обогащены свинцом: в Гренландии осело около 400 т свинца, причем максимум пришелся на время расцвета Римской империи. А ведь от Испании до Гренландии – 4 000 км!
Полагая, что в атмосферу уходило 5 % добытого свинца, и используя математические модели рассеяния пыли, можно оценить добычу свинца. Оказывается, в годы максимума она достигала огромной величины 80 000 т в год. Испания должна была прямо-таки задыхаться в свинцовой пыли. Из свинца по всей Римской империи делали листовые кровли, водопроводные трубы, ядра для пращей, таблички для письма, украшения, посуду, косметику и даже подслащали кушанья ядовитым „свинцовым сахаром“. Массовое отравление свинцом считают одной из причин падения западно– римского мира».
Нищающая биосферными ресурсами Империя разваливалась по трем политико-экологическим причинам.
Во-первых, населению было очевидно, что привычная и комфортная среда обитания уничтожается из– за жадности, ограниченности и равнодушия имперской власти. Центральная власть брала все, что могла.
В эпоху домината неизвестны указы императоров, запрещавшие потравы, вырубки лесов или хищническую охоту. Вот про введение новых налогов указов много. Все они грозят казнями и пытками за неисполнение.
Имперский налоговый гнет вел к разорению провинций и деградации местных ландшафтов – продовольственной и промышленной базы населения.
Местные власти вводили более щадящий режим налогов – им не нужно было столько легионов, и они могли опираться на местное ополчение, на армию «своих» добровольцев. К тому же они разделяли и хозяйственное, и сентиментальное отношение народа к родным ландшафтам, и готовы были заботиться об окружающей среде.
Фактически это был классический биосферный конфликт между метрополией и провинцией, осознаваемый обеими сторонами.
Во-вторых, со своими противниками, в том числе и в гражданских войнах, Римская империя вела классические биосферные войны.
В-третьих, варварские правители брали меньше налогов, чем Римская власть. Ведь у них было народное ополчение! А завоеванным римлянам они не доверяли, и старались не давать им оружия.
В 459 г. один из последних императоров Римской империи, Майориан, создал новую провинцию Суассон со столицами в Суассоне и в Лютеции-Паризии. Не успела провинция возникнуть, как утратила связь с Римом: все регионы между северной Галлией и Римом оказались захвачены германцами.
Галло-римский предводитель Сиагрий, во-первых, в полтора раза понижает налоги. Во-вторых, обязывает служить в ополчении всех, кто может купить меч. В 464–486 гг. Суассонское королевство успешно воевало с германскими племенами. В 486 г. потерпели поражение от франков римляне. Теперь Суассонским королевством правили короли франков: Хлодвиг, Теодорих, Хлодомир и Хлотарь. Галлы при них в ополчении не служили, только франки.
И они налогов не повышали. Франки приказывают осенью, после сбора урожая, снимать все ограды между полями: и домашний скот, и дикие животные пасутся на сжатых полях. Они (хоть и христиане) запрещают убивать сов и ястребов – здесь и требования древней языческой религии, и явный экологический смысл: охранять птиц, истребляющих грызунов, охотников за урожаем.
В Испании вестготы запретили охотиться на ланей. Местные иберийские племена, предки испанцев, не мешали римлянам охотиться на ланей, но сохранились легенды о белой лани, которая появлялась то у одного из римских консулов, то у повстанца Вириата, как знак благоволения богов. Решения вестготов, которые стремились быть местными королями Иберии, были симпатичнее для иберов, а решения франков – для галлов.
Такие меры были понятны и популярны у местного населения. О лояльности Римской империи ее бывших подданных не могло быть и речи. Империя являлась угрозой их среде обитания. Вместо того, что бы обеспечить безопасность, равные конкурентные возможности всем жителям империи, общие налоги и традиции и быть нужной своим гражданам, империя превратилась в главного врага для практически всех жителей провинций, угроз их существованию, их среде обитания. Приход варваров рассматривался основной массой жителей провинции как избавление от гнета.
Таким образом, отказ центральной власти решать политико-экологические проблемы, принимать во внимание местные особенности и традиции, политика налогового разорения провинций усиливала сепаратизм, понуждала местных жителей быть в лучшем случае равнодушными к судьбе Римской империи, стремится к отделению от нее.
Подводя черту в вопросе политико-экологической катастрофе Римской империи, резюмируем.
Римская империя существовала с VIII в. до н.э. по V в. н.э. Датой основания Города римляне считали 21 апреля 753 г. до н.э. В этот день, по легенде, Ромул провел борозду плугом вокруг Палатинского холма. Время римляне считали Аb Urbe соndita – от основания Города. Считается, что пала Римская империя в 476 г.
Первые биосферные проблемы возникли уже в I в. до н.э. Они и породили активнейшую внешнюю экспансию и гражданские войны в самом Риме. Внешняя экспансия и ограбление колоний на какое-то время сняли социальное напряжение в метрополии, связанное с деградацией биосферы.
III в. н.э. – новый виток биосферных бед. Одновременно это и время распада политической системы принципата и формирования новой – домината, время становления качественно новой идеологии христианства. Политический кризис был внешним выражением внутриимперской борьбы за биосферный ресурс. Проблема вновь решалась внешней экспансией и выходила на второй виток. Уже не за счет новых завоеваний, а за счет все более возрастающей эксплуатации провинций.
В результате к началу V в. был достигнут максимум биосферного напряжения и в метрополии и в провинциях. Империя начала рушиться, хотя и обладала гигантской для древнего мира «массой покоя» – социальной, политической и биосферной инерцией.
С этого времени – и до падения Западной Римской империи, и после – население на имперских землях все уменьшается.
Варварские завоевания понизили планку уровня жизни и создали более щадящий режим природопользования. Политико-экологический конфликт угас. Возможности биосферы и потребности населения пришли в равновесное состояние. Оскудела природа, снизилось биоразнообразие, человек утратил ряд передовых технологий и существенно, лавинообразно сократил свои потребности. Конечно не по своей воле.
Политико-экологический конфликт, заложенный в основе гигантского потребления Римской метрополией биосферных богатств, пришел к закономерному концу: леса утрачены, реки и озера обмелели, почвы деградировали, полезные ископаемые выбраны, люди голодны и унижены. Римская цивилизация рухнула, став частью истории новообразованных государств и союзов на ее территории.
Городское хозяйство
Экологическое законодательство и экологическая дипломатия развивались только в сфере городского хозяйства: то есть применительно к самому антропогенному из всех антропогенных ландшафтов. К тому, в котором человек обитал постоянно и на который влиял сильнее, чем на любой другой, куда стекались потоки вещества и энергии из остальных антропогенных ландшафтов.
Сотни тысяч лет люди жили в природных ландшафтах, лес или степь начиналась сразу за порогом их дома.
Бродячий охотник легко бросает где попало любую старую вещь, любые объедки. Сегодня он здесь, но сам не знает, где будет завтра. Существуют целые народы бродячих охотников, дожившие до наших дней. Они есть и в Сибири, и их почти невозможно приучить не мусорить там, где они живут. Когда советская власть пыталась обустроить их в современных поселках, они загаживали дома так, что просто делалось страшно. Они не имели ни малейшего представления о санитарии и гигиене, им вовсе не было уютнее там, где не воняет и не валяется ничего гниющего.
В 1960-е годы супруги Бинфорд провели интересный эксперимент: они вели раскопки селений эскимосов и индейцев, в которых жили еще в начале XX в. Можно было попробовать реконструировать жизнь в этих поселках, а потом спросить стариков – правильно ли поняли. Супруги хотели выяснить, какими возможностями реконструкции располагает археология.
Иногда они судили обо всем правильно, но гораздо чаще ошибались. Например, никак не могли объяснить причину, по которой забрасывался тот или другой поселок. Бинфорды искали какие-то грандиозные причины: нападения врагов, уход диких животных в другое место, болезни, голод…
– Все проще! – смеялись старики. – Место очень загадили, воняло так, что трудно стало жить. Вот мы и перенесли поселок во-он туда… Совсем рядом, но место было чистым.
А спустя несколько лет приходилось опять переселяться.
Охотники имели возможность расселяться. Они жили в среде, которую загадить невозможно, и было их мало, очень мало. Ученые называют разные цифры, но к концу Великого Оледенения, 10–11 тысяч лет назад, на всей Земле жило от одного до трех миллионов людей.
Впрочем, даже у охотников было место, где они жили постоянно и которое можно было загадить – жилище.
Элемент счастливой жизни в природе
Не у всех охотников имелись постоянные жилища – только там, где обитало очень много диких зверей и можно было долгое время никуда не перекочевывать. Жилища из костей мамонта и других диких зверей строили в приледниковой зоне в эпоху Великого Оледенения. Они очень разнообразны: и круглые, и овальной формы, и небольшие, диаметром 2–3 м, и огромные, до 9 м.
Все стационарные жилища делались в главном одинаково: на основу из костей и жердей натягивался полог, сшитый из шкур. Внутрь вел низкий ход или лаз. Там горел костер или даже два-три. Окон не было. Судите сами, какая чудовищная духота и вонь царили в этом жилище под конец долгой суровой зимы, к марту.
Некоторые ученые всерьез считают, что условия жизни внутри жилища – причина меньшей продолжительности жизни женщин. Ведь мужчины большую часть времени проводили на свежем воздухе. Женщины же и маленькие дети почти всю зиму сидели в смрадном антисанитарном полумраке, они чаще болели, а болеть-то приходилось в таком месте, где и здоровому человеку находиться непросто.
К счастью, первобытный человек был в состоянии загадить только собственное жилище и его самые ближайшие окрестности. Пока биосфера была большая, а человек – маленьким, малочисленным видом.
В аграрную эпоху
Семь-восемь тысяч лет назад на Земле появились первые деревни и города. За считанные сотни лет там, где кормились тысячи, стали кормиться сотни тысяч. Исчезал страх голода, зависимости от слепых сил природы. Эту проблему удалось решить навсегда. Но возникали новые… Например, проблема загрязнения.
Крестьяне волей-неволей приучались к порядку: территорию поселка можно было превратить в помойку за считанные дни, самое большее – недели. Короткий срок – и жить уже невозможно: тучи мух и их личинок, отвратительный запах и болезни. С ними происходило то же, что с женщинами в стационарных жилищах охотников на мамонта.
Люди редко по-хорошему усваивают даже самые полезные вещи. Но беды и катастрофы учат совершенно замечательно! Наверное, потребовалась не одна эпидемия, чтобы научить не швырять объедки где попало, выносить или хотя бы закапывать кухонные остатки, подметать и убирать в деревне и городе, устраивать помойки за пределами поселка.
Наверное, немало людей последовало за предками, которых безутешные родственники хоронили в больших керамических кувшинах под полом жилищ. Бродячие охотники оставляли покойника там, откуда уходили; часто вообще не делая могилы. Крестьяне пытались оставить предка там, где жили сами.
Глина хорошо «держит» любую заразу, но если много людей умирало от какой-то инфекции, никакая глина не спасала. Людям пришлось делать кладбища отдельно от своих домов. А те, кто не хотел изменяться, вымирали.
В историческое время
Первая канализация появилась еще на Древнем Востоке, в Мохенджо-Даро и городах Двуречья, 4–5 тысяч лет назад. Это были канавы, которые выводили из города нечистоты. 2–3 тысячи лет назад канавы стали покрывать деревянными или керамическими крышками, а потом научились делать специальные трубы.
Цари и городские власти регламентировали застройку в городах, вывозку мусора, обязывали владельцев домов проводить канализацию.
Помойки и канализация были в городах Греции и Рима, средневековой Европы.
Знаменитое «деньги не пахнут» произнес римский император Веспасиан Флавий, когда его сын Тит укорил отца за налог, введенный на отхожие места. Отец– император был прав: на деньги с этого налога он построил в два раза больше отхожих мест и бань в Риме. Уборные в Риме, кстати, были и местом общения: отдельных кабинок не было, непринужденно сидя на «толчках», римляне обсуждали важные общественные дела. Как и в горячих банях-термах.
И все-таки города были скученными, грязными, неаккуратными. Во многих местах нечистоты выливали прямо на улицы, и даже если существовали канализационные канавы, это мало меняло дело: ведь нечистоты текли прямо вдоль улиц.
Если были уборные – то такие же «будочки», как в наше время в деревнях и на садовых участках. Нечистоты из заполненных ям удаляли специальными черпаками на длинных рукоятках и по ночам вывозили в огромных бочках. Отсюда и оборот в русском языке: «ночное золото», и профессия «золотарь». Что это значит, молодежи уже трудно понять.
Вывозить мусор было трудно – автомобилей ведь не было. Выбрасывали недалеко, и город быстро обрастал помойками. В Древнем Новгороде хозяева старались не выметать мусор со двора, а мести с улицы к себе: тогда двор становился выше окружающих усадеб, и текло не к ним, а наоборот, к соседям и на улицу.
В Новгороде, в слое XIV в. на Ильиной улице, обнаружили громадный свинцовый слиток весом около 150 кг. Анализ состава металла показал: слиток происходит из окрестностей Кракова. Вес его полностью соответствовал нормам, которые были приняты тогда в международной торговле; слитки такого веса и поставляла Польша в другие страны. На слитке видны клейма с изображением орла и буквы К, увенчанной короной. Орел – «ожел бялый», до сих пор служит символом польской государственности, клеймо же в виде буквы К, увенчанной короной, принадлежит королю Казимиру Великому.
Страшно представить себе, какая поистине чудовищная грязь царила в городе, если в ней «затерялся» слиток в полтора центнера весом! Не говоря ни о чем другом, такой слиток даже в наши дни представляет собой немалую ценность, а уж в XIV в. это было целое состояние. Представляю, как искали его, как сожалели о потере…
В культурном слое Парижа XI–XVI вв. находили золотые и серебряные украшения, вполне целые, пригодные для использования металлические гребни и бусы. Их роняли в грязь… И уже не могли отыскать.
Чище было в городах новых, возникших там, где раньше не было центров концентрации людей. То есть там, где еще не загадили.
Чистая вода
Жители первых городов брали воду из ручьев и рек – такую же чистую, как охотники и собиратели. Но вот вода пошла к поселкам через каналы… Потому что сами поселки стояли не на берегах рек, а на берегах каналов.
Позже вода поступала через водопровод… Римляне построили целую сеть водопроводов-акведуков по всей Южной Европе.
Чем больше город, чем в более населенной местности он стоял – тем хуже была вода. По прозаическим санитарно-эпидемиологическим свойствам.
В XIX в. появились фильтры и отстойники, воду начали дезинфицировать. И тем не менее, всякий легко сравнит качество колодезной, деревенской и водопроводной воды. Какая лучше, говорить не надо, особенно если вы, дорогой читатель, пробовали воду из ледника или бывали на Байкале. Но если и нет, поверьте на слово – сравнивать эту воду с водопроводной то же самое, что сравнивать дешевую шипучку и шампанское высоких домов. Однако, если пить только ледниковую воду или только Байкальскую, вымывание физиологически необходимых солей из организма станет суровой медицинской реальностью.
В середине XX в. воду из Байкала, из озер Канады, из ледников Гренландии начали продавать. В Париже бутылка такой воды стоит больше, чем бутылка шампанского или хорошего коньяку.
Писатели-деревенщики хорошо описывали шок, который житель деревни испытывал от столкновения с городом. Одна из частей такого шока: парень на рынке продавал… воду! Покупать и продавать чистую воду для жителя деревни было примерно то же, что продавать и покупать воздух. Но ведь сегодня это происходит во многих городах мира, включая Москву и Петербург. Впрочем, продают и кислородные коктейли, и возможность подышать чистым воздухом в специальных кабинах.
Биосферные ресурсы стремительно дорожают.
Эволюция микробов и болезней
Первобытный человек жил в среде более чистой, чем мы. Болезнетворным микроорганизмам было негде развиваться, это раз. Им было негде и не в ком эволюционировать, это два. Люди жили небольшими группами по 30–50 человек – большее число не смогло бы прокормится в одном месте охотой, рыбной ловлей и сбором съедобных растений. Конечно, такие группы время от времени встречались, обменивались сведениями о мире, камнем и продукцией ремесел, шкурами, женихами и невестами. Наконец, воевали друг с другом. Но встречались редко, от силы два-три раза в год, и быстро расходились, чтобы остальное время жить теми же маленькими группками.
Если в такой крохотной общине вспыхивала заразная болезнь, эти 30–50 человек могли исчезнуть без следа. В легендах и эпосах всех народов мира есть упоминания, как нашли в лесу ребенка, или как приблудился чужой человек, говорящий на непонятном языке. Последний, кто уцелел из вымершего рода или племени.
Появились поселки. Вместе скученно живут сотни и тысячи людей. Они общаются с другими, тоже обитающими во многолюдных поселках. Тут уж болезнетворным микробам – раздолье. И чем больше вокруг грязи, мух и помоек, – тем лучше они себя чувствуют.
Главное направление развития общества состояло и в том, чтобы антисанитарии стало меньше, и в том, чтобы люди приспособились, приобрели иммунитет даже к самым страшным заболеваниям. И уж хотя бы к заболеваниям повседневным, обычным – вроде гриппа или ангины. Микроорганизмы развивались, по-своему совершенствовались, появлялись все новые штаммы. Но потомки заболевших и выздоровевших или вообще не заболевали всей этой гадостью, или болели не так тяжело, как предки.
В каждой местности, на каждом континенте болели по-своему, своими наборами болезней, и приобретали иммунитет именно от них, а не от болезней «вообще».
Есть много свидетельств того, как страдали и умирали туземцы, заразившись от матросов торговых судов или переселенцев какой-то пустяковой (для европейцев) хворью. Даже людей больших цивилизованных народов Востока охватывали самые натуральные эпидемии. А некоторые первобытные племена вообще исчезли с лица земли. Известен случай, когда в Южной Америке ученые из экспедиции Александра Гумбольдта расспрашивали… попугая. Ручной попугай знал слова из языка племени, поголовно вымершего от оспы. Было это в самом конце XVIII столетия.
В середине XVIII в. в Сибири почти поголовно вымерли от оспы маленькие народцы аринов и асанов.
Уцелели в основном метисы. Те, у кого был иммунитет. Большая часть народа, несколько тысяч человек, ушла в небытие за считанные месяцы. Сегодня в Красноярске живет человек по фамилии Аринчин; ему приятно думать, что он происходит от кого-то из аринов, после гибели племени прибившихся к русским. Если даже и так, это ничего не меняет…
В 1842 г. Франция официально объявила Таити своей колонией. Тогда на этом идиллическом острове жило больше 200 000 человек. К 1900 г. осталось 20 000 – население почти поголовно вымерло от занесенных европейцами болезней.
На Маркизском архипелаге в середине XIX в. жило больше сто тысяч человек. К началу XX столетия – от силы пять-шесть.. В 1939 г. Тур Хейердал познакомился с последним представителем племен, живших на восточном побережье острова Фату-Хива – со старым людоедом Теи Тетуа. Он пережил всех детей и внуков, и вообще весь свой народ. А на острове Мотане вообще не осталось населения.
В XX в. на «самом уединенном острове в мире», острове Пасхи, каждый год жители влежку лежали после каждого посещения чилийского корабля. Их косил грипп, который они называли «коконго». Всякий раз эпидемия уносила несколько жизней. А ведь это – уже те, кто приспособился – последние полтораста туземцев, выжившие из всех пяти или шести тысяч, живших на острове в 1900 г.
Может, европейцы особенно жизнеспособны? Ничего подобного! Тропические болезни и хвори Древнего Востока косят нас так же беспощадно, как грипп – жителей Полинезии.
В 1790-е гг. на острова в Карибском море обрушилась тропическая лихорадка. Негры-рабы и не почесались от нее, а вот европейцы погибли почти все. Эта лихорадка стала одной из причин быстрого освобождения Гаити от европейцев и приобретения им независимости: армия Туссен-Лувертюра почти не встречала сопротивления, и в 1800 г. он подчинил весь остров.
Имейте это в виду, господа, если поедете в тропики. То есть в наше время существуют эффективные лекарства ото всего на свете, в том числе и от тропических хворей, но вот успеют ли вас даже начать лечить – это вопрос. Ведь иммунитета против этих болезней у вас нет.
Впрочем, приспосабливаться к болезням друг друга мы начинаем уже лет двести. Цивилизация перемешивает людей, несет болезни одних другим. Возьмите холеру… Родина этой страшной болезни – Северная Индия, долина Ганга и его притоков. Караваны двигались медленно, и заболевшие холерой обычно успевали умереть по дороге в чужие края. До XIX в. холера всего несколько раз вырвалась на Передний Восток, в Китай и в Европу. Но каждый раз это приводило к грандиозной пандемии, умирали десятки миллионов.
Однако все это были мелочи жизни, пока англичане не проложили в Индии железных дорог. Намерения у них были самые лучшие, и железные дороги очень помогли Индии стать и более богатым, и более современным государством. Но еще по железной дороге поехали больные холерой… Они ехали быстро, и не успевали умереть. Их ссаживали по дороге, и больные заражали множество людей на своем пути. Заболевшие уже в больших портовых городах садились на пароходы и очень быстро приезжали в Европу.
Англичане возили на пароходах множество самого разного люда, этот люд ехал дальше по своим делам и в свои страны… Остальное, думаю, понятно. В 1830 г. А.С.Пушкин потому и сидел в Болдине, что везде был объявлен карантин. Правительство принимало самые верные меры, запрещая людям передвигаться, а заболевших изолируя в специальных холерных бараках: часть спасут, а если и не спасут – они не заразят остальных. Население не желало понимать мер правительства и отвечало на заботу «холерными бунтами», убивало врачей, чтобы они «не травили народ».
В 1848 г. в России заболело холерой 1 700 000 человек. Примерно 700 000 умерли; почти половина из них – дети.
В наше время по миру ходит не меньше, а больше заразных болезней, чем в XIX в. Просто мы с ними уже умеем справляться.
Приспособившиеся к загрязнению
Вывод простой – все началось вовсе далеко не в XX в. Уже много столетий, всю историю цивилизации горожанин подвергался новому типу естественного отбора – на загрязнение. Жители Переднего Востока и Средиземноморья подвергаются ему уже несколько тысячелетий. Жители Европы (в том числе Руси) – две– три тысячи лет.
Цивилизация – это способность жить там, где воздух и вода отравлены самим человеком. По мнению некоторых ученых, человек X–XV вв. не мог бы и нескольких часов прожить в атмосфере современного города, есть нашу пищу, пить нашу воду. Проверить это можно будет только когда изобретут «машину времени», не раньше, но есть много оснований думать именно так.
Это касается и болезнетворных бактерий. В лесах и степях их не так много… А в жилищах людей, на улицах городов мы буквально дышим взвесью из возбудителей самых страшных болезней. И как-то не заболеваем, а если и болеем – не катастрофично.
Мы приспособились к жизни в среде, где в воздухе постоянно присутствуют возбудители опаснейших болезней. К жизни в зловонии. В среде, где легкие работают на половину мощности. Все, кто не смог приспособиться к этому – вымер. И продолжает вымирать, потому что едва исчезают прежние виды загрязнений, тут же появляются новые.
Сейчас появились новые формы загрязнений, которых не было у предков. Жизнь испытывает нас на способность обитать в среде, загрязненной радиоволнами, радиоактивными излучениями и химией. И что же? Люди становятся все менее восприимчивы к этим видам загрязнения (а кто не может приспособиться – вымирает).
На протяжении всей истории известно: из въехавших в город выживают не все. То есть мало кто умирает или вынужден вернуться назад (хотя есть и такие). Однако не все имеют жизнеспособных детей. Данные разные, точно никто не считал. Но, по разным сведениям, приспосабливаются к городской жизни не более 30–50 % сельских жителей. Остальных город отбраковывает, как не способных приспособиться.
Перспектива одна – все более жесткий отбор.
В одном фантастическом романе искусственные люди прекрасно могут жить при любом уровне загрязнения среды – хоть на помойке. А «естественные» – не могут и постепенно вытесняются в резервации, где специально для них среду поддерживают в привычном для них состоянии. Авось выживут хотя бы в заповедниках…
ГЛАВА 4. МИРОВАЯ СИСТЕМА ХОЗЯЙСТВА И ГЛОБАЛЬНАЯ ПЕРЕСТРОЙКА БИОСФЕРЫ
Европа: потенциальный проводник основ мировой цивилизации
В традиционной европейской философии и науке считалось, что все страны и народы мира либо не развиваются и автоматически относятся к разряду «неисторических», либо развиваются по лекалу европейской культуры и являются «историческими» и «прогрессивными». Причем развитие по европейским параметрам считается магистральным и единственным путем социального прогресса. Некоей обязательной природной закономерностью общественного развития. Обоснование этого тезиса содержится в работах Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, его последователя Карла Маркса, экономиста Уолта Уитмена Ростоу и оппонента Маркса, принципиального антигегельянца Карла
Раймунда Поппера.
В действительности же все наоборот: именно Европа выглядит неким удачным исключением из общего правила. Уже античная цивилизация создала то, чего не было нигде и никогда: гражданское общество, разрушившее власть общины и корпорации. Власть с ограниченным диапазоном возможностей.
Обычно придают огромное значение развитию демократии… Но, во-первых, опыт истории показывает: демократия появляется там, где общество последовательно существует за счет других. Демократическое управление и идея общества равных – способ организации политики на самой вершине имперских систем. Или в небольших сообществах, члены которых хорошо знают друг друга. Во-вторых, в индоевропейском мире родилась идея, не менее важная для политики – идея ограниченной монархии.
Европейская цивилизация – это и «самая осевая из осевых религий», христианство.
Рождение самой европейской культуры после веков упадка связывают с «наложением» осевой позднеантичной культуры на доосевую культуру «континентальных варваров».
Это вызвало колоссальный культурный шок, породивший «аэкологическую», «машинную», «механистическую» цивилизацию Запада.
Не случись завоевания Римской империи полудикими германцами и сарматами, вполне возможно, и не возникла бы западнохристианская цивилизация, прошедшая ряд изменений, ставшая основой для мировой цивилизации и породившая индустриальный мир. Во всяком случае, именно эта цивилизация смогла выработать совершенно особые правила взаимодействия человека с окружающим пространством и вмещающей его средой и применить их на практике.
На наш взгляд, основными факторами успеха европейской культуры в создании и применении экологической политики являются следующие обстоятельства.
Первое. Европейская культура построена на крайнем (быть может, предельном для человеческой психики) усилении, в сравнении с другими культурами Земли, логического, рассудочного отношения к действительности.
Она постоянно требует от человека рационального отношения к действительности, выраженного в логических словесных конструкциях. В европейской культуре внелогические способы миропонимания – мистические, внечувственные, эмоциональные – рассматриваются как ущербные и второстепенные.
Об этом свидетельствует и возникновение академической культуры – европейских академий и университетов. Зачатки высшего образования и придворные сообщества книжников известны во всех сколько– нибудь развитых цивилизациях. Но только европейцы отделили в своей культуре особую субкультуру – академическую – для фиксации и трансляции именно позитивных, вербализованных знаний.
Наконец, специфика европейской цивилизации породила позитивистскую науку. Ее основой стал эксперимент и объективация накапливаемых сведений. Появилась возможность исследований пусть узких по своему предметному содержанию, но исключительно глубоких, накапливающих «все больше сведений о все меньшем». Кроме того, полученные знания должны приносить общественную пользу и быть доступными для заинтересованных членов общества.
Второе. Материальный мир рассматривается механистически, в виде набора взаимосвязанных схем и структур, которые только надлежит познать.
Механистическое отношение к миру естественным образом порождает механистические формы деятельности: технологизацию отношений к человеку, к обществу и особенно к природе вне человека. Из чего возникает два следствия.
Во-первых, между человеком и остальной природой естественным образом ставится машина. Природные и общественные феномены рассматриваются в виде машин. Природные процессы рассматриваются как процесс работы машины.
Уже с XIII столетия по западному миру прокатывается буквально вал изобретательства. Открытия, зачастую уже совершенные раньше в неевропейском мире, повторяются и мгновенно находят практическое применение (порох, очки, ветряные и водяные мельницы и т.д.).
С XIV–XV вв. европейская культура значительно превосходит любую из «не-западных» и даже любую возможную их коалицию по применению механизмов и по использованию различных источников энергии. К тому же времени относится появление башенных часов на ратушах.
В XVI–XVII вв. она выплескивается в мир, вооруженная уникальными, чрезвычайно эффективными парусными судами и навигационными инструментами, подзорными трубами, микроскопами, телескопами, ружьями и т.д.
Во-вторых, сам мир представляется в виде механизма. Задолго до рассуждений Галилео Галилея и Тихо Браге о «небесной механике», миниатюристы Средних веков рисовали картинки, на которых ангелы вращали механизмы, приводящие в движение звезды.
Мир становится машиной настолько, что механистично и само отношение к фундаментальным философским и физическим категориям – пространству и времени. Примечательно, что паровая машина Джеймса Уатта называлась современниками «философской машиной». Она раскрывала философию перехода энергии тепла в энергию движения.
Римляне делили сутки на 24 часа. Но на 12 равных частей разделялся каждый период между мраком и светом. Продолжительность дня и ночи изменяется на протяжении всего года – и точно так же менялась продолжительность римского часа в каждых сутках.
Точно так же в античной культуре нет четкого календаря, где каждый день года четко отнесен к определенной неделе, определенному месяцу.
Более того, час у римлян не был разделен на минуты и секунды – такие «ничтожные» отрезки времени были не нужны. Само римское восприятие понятия «час» отличалось от восприятия западных европейцев.
Европейская культура пошла дальше: разделила год, месяц, неделю и сутки на равные промежутки времени, накинув механистическую сеть на философское понятие времени.
Не менее характерно и создание сетки параллелей и меридианов. Собственно говоря, карты античных географов лишь очень ненамного менее точны, нежели карты Нового времени или современности. Уже Эратосфен Киренский рассчитывал окружность Земного шара, измеряя длину полдневной тени в Сиене (современный Асуан) и Александрии, расстояние между которыми было известно. Страбон не допускал мысли, что кто-то из его читателей не видел бы глобуса и не знал бы, что это такое.
Собственно говоря, что мешало тому же Эратосфену измерять расстояние от полюса и экватора в градусах, а Страбону нанести на глобус меридиональную сетку? Например, приняв за нулевой меридиан местоположение Пирея, Остии или Неаполя? Во всяком случае, ни отсутствие знаний, ни отсутствие технических навыков не могло сыграть «роковой роли».
Но факт остается фактом – параллели и меридианы появляются только в XV столетии, вместе со всем прочим инструментарием океанской цивилизации: сложным парусным вооружением кораблей, подзорными трубами, штурвалами, лебедками и т.д..
Пространство и время, закованные в сетку географических координат, сверяемых по небесной механике, разделенные на всегда равные отрезки… Безличные, механистичные пространство и время западнохристианской культуры… Уже на эту схему мира, на механику Земного шара ложится реальный феномен – мир как таковой.
В-третьих, механизмом предстает и сам человек. Медицина европейцев построена на жестком вторжении в его организм. Скажем, химическом, с помощью несвойственных ему, не органичных для него веществ. При этом и организм делится на отдельные, мало связанные друг с другом органы, каждый из которых лечится отдельно. Хирургическая практика, очень развита в европейской культуре – взять хотя бы практику удаления ставшего «лишним» органа (зубов или аппендикса – в качестве самых массовых и типичных примеров) или протезрование (опять же – фарфоровые и металлические зубы, серебряная гортань и т.д.).
Разумеется, традиционные медицины Индии и Китая знают о существовании хирургического вмешательства; но отношение к такого рода методам несравненно более осторожное и сфера применения хирургических методов на несколько порядков уже. По части же «удаления» живых и «вставления» искусственных органов медицинские системы «не-запада» могут только заимствовать опыт у западных коллег.
В-четвертых, механистически представлено и общество. По крайней мере с XIV в. (т.е. опять же, задолго до Просвещения) в Западной Европе рождаются представления о «полезных» и «вредных» членах общества. Разумеется, спорят и о том, кто именно «полезен» или «вреден» – но дело ведь не в этом, дело в принципе.
В-пятых, мир «натуры», природы вне человека и «мир человека» полностью противопоставляются.
«Наступление» на европейские леса в XII–XV вв. считается социально значимым, богоугодным делом; немецкие города в XV–XVI вв. содержат отряды стрелков для уничтожения диких животных; Жорж-Луи Леклерк граф де Бюффон в XVIII в. провозглашает «дикую» природу некрасивой, противопоставляя ей ровные, как стрела, красивые дороги и каналы. Не случайно же nature и culture в английской культуре – понятия не взаимодополняющие, а противостоящие и взаимоисключающие.
Ни в одной культуре, кроме западнохристианской, не рождались дихотомий «искусственное – естественное», «человек – природа», «культура – природа», «город – деревня» и т.д.
Закономерно возникает вопрос о «евразийской культуре». Увы, это какая-то фикция, изобретенная полуграмотными для малограмотных. Если Вы материалист, с точки зрения достижения практических и научных результатов – Вы пользователь европейской культурной традиции. Если Вы мистик и богослов – где результаты конкурентной борьбы и познания мира? Подчеркнем, вопрос лишь о методах познания окружающего нас мира. Авторы этой книги являются людьми глубоко верующими, но разделяют эти вопросы, считая их нравственными, а не техническими.
Нововременная цивилизация
Большинство специалистов согласны, что синтез античности и варварских народов завершился к XI-XII вв. Кончился период упадка, проживания наследия Рима. Начала подниматься новая цивилизация – европейская. До XVI-XVII вв. продолжается медленный подъем.
До этого времени европейцы мало превосходят другие цивилизации, а порою во многом уступают им. От мусульман они отбились с большим трудом.
В 1648 г. кончаются религиозные войны между протестантами и католиками. Начинается период Нового времени. И вот тут сказывается все больший технологический, информационный и культурный перевес стран Европы.
К XVII в. окончательно сложилась нововременная европейская культура, которая и создала систему мирового хозяйства. Ее основными и самими яркими чертами можно считать:
• позитивизм, т.е. убежденность в познаваемости всего;
• рационализм, т.е. стремление к схематичным, вербально-логическим разъяснениям процессов и явлений;
• механицизм, т.е. представление о явлениях мира, как о механизмах; в явлении видится не феномен, но структура;
• практичность, т.е. стремление во всем увидеть выгоду (материальную по преимуществу), и стремление к частной выгоде как нормативное поведение;
• материализм – т.е. десакрализация мира, видение в нем чисто вещественных объектов, явлений и связей.
Философию и идеологию нововременной Европейской культуры XVII– начала XX вв. можно представить в виде нескольких тезисов:
• мир есть склад не связанных между собой объектов, процессов и явлений;
• все явления, объекты и процессы можно рассматривать как механизмы;
• ресурсы мира неисчерпаемы. Они создаются предпринимателем;
• человек отдельное явление, а не часть остального Мироздания.
Изолированные части мироздания для европейца составляют природные ресурсы, которые не могут быть исчерпаны, и которые человек полномочен использовать в любых масштабах.
Европейцы представили себе мир, как механизм, отделили науку от других форм общественного сознания и стали использовать как фундамент научно-технического прогресса.
Такой тип культуры сделал их технологическими, культурными, интеллектуальными и военными лидерами мира. Европейцы создали мировую систему хозяйства, преобразовали весь Земной шар, предложили и навязали всем культурам планеты общий пласт рационального и практичного отношения к жизни.
Одновременно этот тип культуры поставил мир на грань глобальной экологической катастрофы, чувствительной для всей биосферы Земли.
Технологические революции
Говорить о создании западнохристианской цивилизации можно с XII–XII вв. – со времени хозяйственного освоения Европы («великой распашки»). Возникнув, западная цивилизация прошла ряд культурно– исторических этапов: возрождение – реформация – просвещение – модернизм – постмодернизм.
С момента Промышленного Переворота середины– конца XVIII в. прошло то ли шесть, то ли восемь научно-технических революций, каждая из которых сказалась на развитии культуры в целом. Изучение этих этапов развития культуры и научно-технических переворотов производства – самостоятельная тема для книги и даже целой библиотеки. Здесь мы их рассматривать не будем – не потому, что это не важно и не интересно, а потому, что это вторично для нашей темы.
Неравенство уровней развития
С момента возникновения Западной цивилизации она становится все активнее, с каждым пройденным этапом все растет ее отрыв от остального мира – и энергетический, и информационный. Чем дальше, тем больше европейцы узнавали об окружающем мире. Они знали о народах неевропейского мира несравненно больше, чем те о европейцах. В научных центрах Европы огромные библиотеки наполнялись общедоступными сведениями практически обо всей Ойкумене – ее природе и населении. Разнообразнейшая информация о китайской, индусской цивилизациях, о туземцах
Тробрианских островов или истоках Нила широким потоком входит в информационное поле европейской цивилизации. Чрезвычайно способствовало этому накоплению знаний книгопечатание.
Пока Европа становилась средоточием знаний, даже такие развитые цивилизации, как индусская или китайская, с трудом воспринимали сам факт существования европейцев. Даже японцы «открыли» Европу только в том смысле, что общались с голландцами, читали книги и пытались воспроизводить узнаваемое. Но отнюдь не совершали в Европу морских путешествий.
Европейцы обладали информацией обо всех «туземцах» – тогда как каждая локальная группа «туземцев» имела информацию только о населении своего культурно-исторического региона и о европейцах одной– двух стран. В результате у европейцев были несравненно большие возможности для систематизации и типологизации получаемых данных, для выявления закономерностей – и, соответственно, прогнозирования.
Даже в начале XX в. ни одна из цивилизаций Земли и близко не подошла к европейской по своим информационным характеристикам. Только после Второй Мировой войны хотя бы лишь некоторые из цивилизаций «не-запада» встали с «западом» наравне (скажем, японская – но никак не сомалийская и даже не индусская).
Очевидно, что такое информационное и энергетическое превосходство исключало длительное сопротивление не только любой группы «туземцев», но и любого теоретически возможного их объединения.
Нельзя забывать и преимущество в организации. Дисциплинированность, умение быстро сообщать все необходимое коллегам и начальникам, выполнять приказы и действовать как единое целое, а не механическое скопище, способствовало тому, что, по словам Наполеона, один мамелюк чаще всего побеждал одного француза; трое французов были равны троим мамелюкам; десять французов уже обращали в бегство десять мамелюков; а сто французов могли разгромить тысячу мамелюков.
Биосферные войны: войны за природные ресурсы
Для начала Испания и Португалия в XVI в. завоевали, ограбили, разрушили до основания государства Америки.
Испания – не самая культурная и могущественная из европейских стран. Но уже XVI в. отряды по двести– триста испанских авантюристов могут пройти всю Америку – а индейские армии в десятки тысяч человек не могут им противостоять.
Крупные земледельческие народы испанцы покоряли и эксплуатировали. Если эксплуатация народа не представляла экономического интереса, его сгоняли с земли и всеми средствами уничтожали. Истреблению подлежали все первобытные индейские племена.
Первыми оказались гуанчи – коренное население Канарских островов. Есть интересные исследования о том, что гуанчи могли быть потомками древнейшего населения Европы, если говорить о людях современного антропологического типа – у них находят характерные черты кроманьонцев. Исчезнувшую расу, к которой относились гуанчи, называют мехтоидной; ее представители населяли север Африки до начала неолита и были ассимилированы или уничтожены носителями средиземноморской расы.
Их было примерно 20–25 тысяч человек, со своими языками, письменностью и цивилизацией на уровне цивилизаций Древнего Востока времен Шумера и Аккада.
К моменту прихода испанцев гуанчи занимались земледелием (основная пища – гофио, мука из прожаренных зерен), разводили коз, овец, свиней, а также огромных пастушеских собак бардино, не знали металла (изготавливали орудия из камня и обсидиана; на ГранКанария были известны полированные боевые топоры) и гончарного круга, одежду делали из козьих шкур, жили в естественных или искусственных пещерах.
Гуанчи были совершенно не нужны испанцам, а вот их земля – очень нужна. Большая часть гуанчей или была быстро физически истреблена, или обращена в рабство. В 1402 г. гуанчи имели счастье увидеть первый корабль испанцев. В 1600 г. ученые записали несколько сотен слов на одном из языков гуанчей. Но чистокровных гуанчей больше не было, остатки языка знали нищие и дикие метисы. Сегодня Канары – модный курорт, а гуанчей на земле больше нет.
Следующими были индейцы островов Карибского моря. Почти курортный климат, красивые виды, прекрасная перспектива для плантационного хозяйства. Сто тысяч индейцев были «лишними» уже потому, что не годились в сельскохозяйственные рабочие, поскольку в рабстве быстро умирали. 12 октября 1492 г. спутники Колумба высадились на небольшой остров с пышной тропической растительностью. Высокие статные люди со смуглой кожей называли его Гуанахани. Колумб назвал его Сан-Сальвадором и объявил владением Испании. Этот остров под тем же названием и сегодня входит в группу Багамских. Вот только туземцев на нем больше нет. К 1555 г. индейцев не стало на всех Карибских островах. Как их истребляли, известно. Но если хотите прочитать, запаситесь заранее пузырьками с духоподъемным названием «корвалол».
Точно так же и англосаксам на территории будущих США нужны были не индейцы, а их земля. Индейцев одинаково истребляли и правительственные войска, и колонисты.
Захват Австралии в 1788–1815 гг. сопровождался истреблением местных племен. Уже в 1948 г. белый фермер принимал писателя и ученого Алана Маршалла. Он узнал, что гость хочет получить несколько черепов австралийцев. Утром писатель увидел, как хозяин садится на лошадь со скорострельной винтовкой. Было непросто отговорить его от намерения оказать маленькую любезность – «достать» несколько свежих черепов.
В Тасмании белым поселенцам мешали тасманийцы и сумчатые волки, которых в Австралии вытеснили одичавшие собаки динго. И тех, и других поселенцы отстреливали и травили ядами: оставляли туши овец, отравленные стрихнином.
Трудно поверить, но есть свидетельства, что поселенцы иногда… ели убитых аборигенов – до такой степени не считали их человеческими существами. Невероятно, однако об этом пишет свидетель – британец Клайв Тернбулл в своей книге «Черная война: перемещение аборигенов Тасмании».
В 1830 г. поселенцы окончательно решили тасманийский вопрос. В один прекрасный день они разделились на две группы и, зайдя с противоположных сторон, стали сгонять аборигенов к центру острова. По пути следования англосаксы стреляли из ружей во всех тасманийцев и всех сумчатых волков. К вечеру этого дня было убито около 4 000 сумчатых волков и примерно 6 000 тасманийцев. В одном лагере «дикарей» заметили: в дупле огромного дерева кто-то еще шевелится. Вроде, все взрослые уже мертвы, – наверное, забрались туда дети. Цивилизованные собственники, оберегавшие свои стада, заложили в дупло пороховой заряд и рванули… Они оказались правы – среди обломков дерева валялось шесть обгорелых трупиков детей от 3 до 10 лет. Одна девочка лет шести еще дышала… Ее совсем было собирались добить ножами, да один предприимчивый поселенец сообразил: это же последняя оставшаяся в живых тасманийка! Давайте подарим это существо губернатору колонии Новый Южный Уэльс! Идея понравилась. Девочку – как выяснилось, звали ее Труганини – вылечили и подарили. В 1876 г. она скончалась в возрасте примерно 70 лет. До последних дней жизни приемная дочка губернатора помнила слышанные в детстве песни своего народа. С ее смертью все кончилось, тасманийцев на свете больше нет.
В 1840–1872 гг. Англия воевала в Новой Зеландии с племенами маори, захватила несколько островов в Тихом, Индийском и Атлантическом океанах.
Все это – примеры типичных биосферных войн за территорию и ресурсы. Войн на истребление. Это были очень простые для европейцев войны, в которых они имели абсолютное информационное, организационное, техническое и огневое преимущество.
Колониальные войны
Вся история Европы c XVI по XX вв. – сплошная череда колониальных войн с «туземцами» за новые территории, в большинстве которых соединялись элементы экономической и биосферной войны. Колонизаторы никогда не считали народы «не-запада» ровней и считали себя вправе применять любые методы ведения войны. В том числе применение пуль «дум-дум», запрещенных в Европе, отравление колодцев и убийства мирного населения.
Весь XVIII и XIX вв. Британия вела серию войн по завоеванию Индии. Взять хотя бы три Англомайсурские войны 1767–1799 гг.
Две первые Англо-майсурские войны кончались тем, что противники заключали мир, возвращая друг другу захваченные территории и пленных. Ничья.
Точку поставил штурм столицы Майсура, Серингапатама, 4 мая 1799 г. Типу Султан был убит, город захвачен и разграблен. Его название, может быть, знакомо читателю: именно в Серингапатаме проклятый полковник Джон Гернкастль похитил в храме богини Кали Лунный камень, огромный бесценный алмаз. Шестикратное превосходство в численности не помогло индусам. Грабежи в их столице сделали убедительной завязку экзотического детектива Уилки Коллинза.
Потом были три Англо-маратхские войны (1775–1818), и Англо-пенджабские войны, Англо– непальская война 1816–1818 гг.
Восстание сипаев в 1857 г.
Войны за Индию логически продолжили Англо– афганские войны 1838–1842, 1878–1880 и 1919 гг., Англо-бирманские войны 1824–1826, 1852–1853 и 1885 гг., Англо-тибетская война 1904–1905 гг.
В 1795–1807 гг. захвачен Цейлон. Восстания сингалов вспыхивали в 1798-м, 1818-м, 1848 гг.
В Южной Азии у британцев было, как в Америке у испанцев: сотни или от силы тысячи британских солдат, оборванных авантюристов, выигрывали войны с могучими индусскими княжествами. Британцы вели коммерческую войну, которая сама себя кормила, посылая за море «лишний» в Британии контингент.
Индусы напрягались изо всех сил, бросая в бой отборных людей. И проигрывали.
Англо-китайскую войну 1839–1842 гг. еще называют Опиумной – главным ее результатом стало право англичан ввозить в Китай опиум, выращенный в Индии.
Вскоре вспыхнула новая Англо-франко-китайская война 1856–1860 гг.
В 1867 г. захвачены Малакка, Пенанг и Сингапур. Захватив Канаду, Англия воевала с племенами ирокезов в 1779-м и могауков в 1792–1793 гг.
В Африке Британия в 1807–1824 г. вела четыре войны с Ашанти. До конца покорить это государство удалось после двух последующих войн – 1853-го и 1863 гг.
1852 г. – британский флот бомбардировал Лагос – столицу народа йорубе; Англия захватила побережье Нигерии.
В 1838-1840 гг. Англия воевала с племенем зулусов.
1868 г. – Англо-абиссинская война.
В 1885 г. Англия захватила Бечуаналенд, в 1893–1895 гг. основала Северную и Южную Родезию.
В 1882 году Англия оккупировала Египет и Восточный Судан.
1882–1899 гг. – Англия ведет целую серию войн с Суданом.
В 1885-м, 1889-м и 1906 гг. вспыхивали восстания зулусов.
В 1896 г. – восстания машона и матабеле в Южной Родезии.
В 1900 г. Англия оккупировала Кению и Уганду.
Проникновение колонизаторов в Судан вызывает восстание местных племен под руководством Махди Суданского.
Это перечисляются только крупные, значительные войны. Назвать все военные конфликты попросту невозможно.
Британия, конечно, крупнейшая из колониальных держав. Но ведь и Франция воюет за Канаду, ведет войны с Англией за колонии в Индии, в 1826–1849 гг. ведет почти беспрерывные войны с племенами серер и волоф в Западной Африке, захватывает Габон. В 1857 г. Франция завершает покорение территории Сенегала, уничтожая государственность народа фульбе.
В 1830–1843 гг. Франция оккупирует Алжир, с чудовищной жестокостью подавляя восстания берберских племен под руководством Абд-эль-Кадира.
В 1840–1842 гг. Франция захватывает почти все острова Океании.
В 1870-е годы она совершает захваты в Сомали, в 1885–1900 гг. захватывает Мадагаскар. В ходе этой войны население острова сокращается на треть.
В 1881 г. Франция захватывает Тунис.
В 1875–1884 гг. она соперничает в Центральной Африке с Бельгией за овладение бассейном реки Конго.
В Юго-Восточной Азии Франция воюет и делает захваты еще в 1787 г. В 1817-м, 1858–1862, 1863-м, 1867 м и 1882 гг. ведутся военные действия. В 1885-м, 1907-м и 1913 гг. вспыхивают восстания.
Франко-китайская война 1884–1885 гг. заставляет Китай отказаться ото всяких претензий на Вьетнам.
Результатом этого множества войн, рек человеческой крови и слез, истребления целых народов, уничтожения уникальных культур и государственных систем стала система колониализма. Возьмите политическую карту мира 1930-го и даже 1945 гг. Большая часть Земного шара на ней закрашена в цвета основных колониальных держав.
Экономические войны между колонизаторами
Между европейскими державами постоянно велись войны за уже захваченные земли или за право завоевывать «туземные» государства.
Таковы Англо-испанские войны 1625–1630, 1665–1667, 1702–1713, 1718–1720, 1726–1728, 1739–1748 и 1762–1763 гг. и Англо-голландские войны 1652–1654, 1665–1667 и 1672–1674 гг.
В Америке Британия воевала с Францией за Канаду в 1754–1756 гг., вела Англо-американскую войну 1775–1783 гг. (или Войну за независимость Соединенных Штатов Америки – фактически это была война за право колонистов присваивать земли множества индейских племен).
В 1806 г. Англия захватила Капскую колонию на юге Африки. Там к тому времени возник небольшой народ буров – потомков переселенцев из Голландии, Германии, Франции. Буры были не меньшими колонизаторами, чем британцы. Они превратили местное население в рабов и жестоко угнетали их. Но не желали мириться с господством Англии и стали переселяться вглубь Африки, истребляя и оттесняя африканские народы басуто и бечуанов. Буры основали свои республики Трансвааль и Оранжевую, где завели самые жестокие колонизаторские рабовладельческие порядки.
Чуть позже была Англо-американская война 1812–1814 гг.
В 1898 году лорд Китченер наступает в Судане, и в деревне Фашода встречается с французским отрядом лейтенанта Маршана – французы тоже хотят захватить Судан. Под давлением Англии, которая угрожает войной, Франция приказывает Маршану отступить.
В 1899–1902 гг. ведется Англо-бурская война. Англия ликвидирует независимые республики буров и основывает свой протекторат – Южно-Африканский союз.
В немецкой публицистике 1870–1913 гг. совершенно не отрицалось, что Германия считает себя обделенной колониями и намерена вести войны за передел мира с теми, кто его уже успел поделить.
«Мировой ГУЛАГ» – Мировая система хозяйства, ее биосферные ресурсы и системы деятельности
Выходя в океан, европейцы получали возможность вести неэквивалентную торговлю на своих условиях.
Чтобы послать флот в океан флот ученого Чжэн Хэ, в Китае XV в. пришлось напрягать все силы китайской экономики. Любознательность ученого сословия
Китая была удовлетворена, но слишком уж дорогой ценой. Продолжать платить такую цену за любознательность императора и его приближенных разоренная страна не могла.
А европейцы с самого начала хотели, чтобы их путешествия окупались и приносили доход. Уже экспедиции португальского принца Генриха Мореплавателя в XV в. привозили из Западной Африки золото, слоновую кость и рабов. Экспедиция Чжэн Хэ разорила богатый Китай. Европейцев участие в Великих географических открытиях делало богатыми.
Принято несколько насмешливо относиться к этому: мол, географические открытия делались для того, чтобы торговать перцем и другими пряностями, грабить бедных туземцев, отнимая у них или выменивая на стеклянные бусы золото и слоновую кость. Мол, капитализм во всей красе. Но получается: открытия не заставляли европейцев тратиться – они заставляли их вкладывать деньги и получать прибыль. С самого начала освоение мира было для них очень выгодным делом.
После завоеваний в Америке в нищую Испанию хлынул невиданный поток золота. Такой, что цена на золото в Европе упала втрое.
Стоило выйти в океан голландцам, французам и британцам, и к XVIII веку возникла мировая система хозяйства. Она основывалась на нескольких направлениях:
• неэквивалентная торговля,
• прямое ограбление,
• налогообложение покоренных народов,
• создание плантационной системы.
• заселение «пустых» земель,
• работорговля и понуждение захваченного населения к неоплачиваемому труду,
• хищническая разработка природных ресурсов всего мира.
Основой мировой системы стала система транспорта. Европейцы связали все моря своими парусниками, а потом пароходами и теплоходами. Они понастроили железных и шоссейных дорог по всему миру, а потом и автострад.
Мировая система хозяйства существует до сих пор. Всякий раз, когда мы завариваем кофе, кладем в него сахар и откусываем от плитки шоколада, мы принимаем участие в колониальном ограблении мира… ну, пусть скромнее – в последствиях этого ограбления. А когда индус или китаец садятся в вагон поезда или посылают телеграмму – они участвуют в деле технического прогресса. И, кроме того, присоединяются к системе мирового хозяйства.
Европа – центр Мировой империи
Почти все европейские государства имели свои колониальные империи. Европа и населенные европейцами страны в целом были центром мира до середины XX в.
Весь XIX и первую половину XX в. продолжается стадия имперского взлета. Тот краткий исторический момент, когда собирание империи уже завершено, лидерство Европы неоспоримо, культурное и технологическое превосходство очевидно. Век классической литературы, век науки, научно-технического прогресса.
Торжествуют позитивистская наука, основанная на ней техника, институты власти и управления. Они и стали в современном представлении «эталоном» западной цивилизации.
Европейцы живут богаче, интереснее, разнообразнее всех остальных. В том числе, и потому, что в Европу потоком вливается поток вещества и энергии из колониальных империй. Со всего мира.
Европеец привыкает есть четыре раза в день, ограничивать потребление хлеба и круп, переходя на мясо и овощи. В его рационе представлены растения и животные со всего Земного шара. Даже говядина и яблоки могут быть из Южного полушария.
Разнообразие рациона, большое количество овощей и мясных продуктов позволяло сгладить все последствия обитания в холодном климате – недостаток солнечной радиации, в первую очередь.
В рацион европейцев прочно вошли легкие тонизирующие и стимулирующие средства (кофе, шоколад, чай, табак) в масштабах, неизвестным другим цивилизациям. Чем более развита страна, чем выше социальный статус индивида – тем сильнее сказываются эти инновации в его рационе. А это позволяет окупать затраты энергии, даже если они не соответствуют климатическим условиям и возможностям извлечения энергии из своих ландшафтов.
Европеец постоянно пьет кофе, какао и чай, ест шоколад, курит табак. Он постоянно читает газеты и журналы, которые сообщают ему огромное количество информации.
Весь период Нового времени, до Великой войны 1914–1918 гг., Европа не сомневается в своем праве командовать во всем мире. Европейская система ценностей пока не подвергается сомнению. Все задуманное получается. Европейские государства неизменно завоевывают туземные и так же неизменно несут в них просвещение, цивилизацию и прогресс: от железных дорог и научной медицины до карт и книгопечатания. Вырезая, попутно, туземное население.
Практически весь мир освоен и подчинен. Экспедиции на поиски истоков Нила или к Южному полюсу воспринимаются уже как завершение процесса.
Все ждут только новых «рукотворных чудес» от прогресса. И приобщения к прогрессу колониальных народов, новых созревших плодов просвещения. Еще в 1912-м и 1913 гг. никому и в голову не приходило, что этот прекрасный мир прямо вот сейчас провалится в тартарары.
Биоресурсное управление
Весь период колониализма биоресурсное управление ведущих стран мира исходило из принципиальной неисчерпаемости ресурсов Земли. Мнение «туземцев» во внимание не принималось. Если ученые и высказывали опасения, их выводы игнорировались и бизнесом, и правительствами.
В самих государствах Европы действовала все более жесткая регламентация охоты и все более последовательная система защиты исторически сложившихся ландшафтов и культурно-исторических памятников.
По отношению к колониям такого законодательства или не было вообще, или оно появлялось поздно и было направлено на охрану интересов метрополии. В колониях Британии ограничения охоты на слона появилось в 1920-е годы, чтобы сохранить популяцию этих громадных животных для нужд хозяйства и армии: на слонах перевозили грузы и артиллерию.
Европейские переселенцы обычно начинали с истребления как животных, так и целых ландшафтов. Однако вскоре – по мере осознания себя «местными жителями» – переходили к природоохранным мероприятиям.
За всю историю Канады и колоний на территории будущих США власти не издали ни одного природоохранного акта, тогда как традиции «лесных французов» и «лесных поляков» Канады включали разного рода природоохранные ограничения.
Разные штаты США принимали законы об охране лесов на водоразделах и запрете охоты на виды, резко уменьшившиеся в численности: белохвостого (или виргинского) оленя, орла и т.д. Появление природоохранных разделов в законодательстве следует считать признаком формирования местного этноса: европейского по происхождению, но американского (туземного) по месту обитания.
Точно так же в Австралии и в Новой Зеландии с 1788-го по 1920-е гг. не было создано ни одного природоохранного закона, но австралийцы и новозеландцы начали регулировать природопользование, как только осознали свое туземное обитание.
В Южной Африке британские власти были фантастически равнодушны к уничтожению всего живого и неживого. Голландские и французские переселенцы истребляют южноафриканскую кваггу (подвид равнинной зебры), убивают горных козлов, используя только языки, и жирафов для вырезания из их шкуры кнутов длиной 8 м (таким кнутом удобно управлять передовыми быками, не сходя с облучка фургона).
Но по мере формирования народа африканеровбуров Народный совет воотреккеров (переселенцев) принимает первое охотничье законодательство в 1837 г.
Срабатывает один из постулатов политической экологии – защита экономических интересов вновь образованных государств и сообществ природоресурсными ограничениями от Метрополии. И за эти следует новый виток биосферных войн уже между представителями одной – европейской культуры – разделенных интересами вновь образованных государств на местах бывших колоний Метрополии и собственно Метрополии.
Экологическая дипломатия
Экологическая дипломатия колониального периода практически полностью сводится к защите права европейских государств на доступ к природным ресурсам всего остального мира.
Европейцы стали выплавлять сталь из американской руды с помощью британского угля, медь в Африке и никель – в Южной Америке.
К числу такого рода дипломатии следует отнести и покупку территории острова Манхаттан в 1626 г.: третий директор колонии Новые Нидерланды Петер Минёйт выкупил у местных индейцев весь остров за вещи, стоившие тогда 60 гульденов (или 24 доллара; сегодня эта сумма эквивалентна 500–700 долларам).
История такого рода сделок очень обширна.
Особняком стоят приобретения громадных территорий более активными европейскими державами у других: США купили Луизиану (территория нескольких штатов) у Франции Наполеона в 1803 г.; захватили Техас (1845); Орегон (1846); Новую Мексику, включавшую в себя территории современных штатов Аризона, Нью-Мексико, Невада и Калифорния, а также часть штатов Колорадо и Вайоминг (1848); выкупили у Российской империи Аляску (1867).
Есть примеры того, как державы того периода стремились охранять свои природные ресурсы. Это относится лишь к сравнительно развитым государствам: туземцы не могли и не стремились охранять свое достояние; колониальные державы не охраняли своих – они захватывали чужие ресурсы.
В 1876 г., после неудачной попытки 1873 г., британец Генри Уикэм собрал в Бразилии и контрабандой вывез из Бразилии в Британию 70 000 семян гевеи (каучукового дерева). По бразильскому законодательству за это полагалась смертная казнь. Из похищенных семян в оранжереях Королевских ботанических садов Кью-Гарденс под Лондоном взошли только 2 %. Тем не менее, с 1880-х гг. в Юго-Восточной Азии появились обширные плантации каучуконосов. Монополия Бразилии была ликвидирована. К 1914 г. азиатские плантации давали больше каучукового сырья, чем вся Южная Америка. Цена на каучук упала с 3 долларов до 20 центов за фунт.
Примеры экологических договоров между ведущими колониальными державами почти полностью сводятся к соглашениям о разграничении «сфер влияния» и демаркации границ между колониальными империями.
Едва ли не единственный пример договоров об использовании природных ресурсов связан с китобойным промыслом.
После изобретения в 1864 г норвежцем Свеном Фойном гарпунной пушки стала возможна добыча китов всех видов во всем Мировом океане. Из его изобретения вырос весь китобойный промысел XX в.
Приведём пример экологической дипломатии, возникшей от китобойного промысла. В 1905 г. британский посол в Аргентине сообщил своему правительству, что аргентинская компания построила на острове Южная Георгия китобойную станцию. После изучения вопроса компания заключила договор с Британией, начала платить аренду и приобрела китобойную лицензию. К 1911 г. уже шесть китобойных компаний арендовали землю под строительство восьми китобойных станций на Южной Георгии.
Выгодность охоты на китов в «ничьих» водах и очевидная ограниченность ресурса заставила уже в 1931 г. подписать в Женеве первое Международное соглашение по регулированию китобойного промысла.
В 1946 г. в Вашингтоне на Международной конференции по регулированию китобойного промысла, в которой участвовали девятнадцать занимавшихся им стран, была установлена ежегодная квота добычи китов. Определялось число разрешенных для добычи китов, их виды, сроки и продолжительность добычи.
Квоты, установленные Международной китобойной комиссией (МКК), многократно нарушались и продолжают нарушаться.
В 1982 г. МКК был объявлен мораторий на коммерческий промысел китов в Мировом океане, который действует до сих пор. Он тоже нарушается, но важен прецедент.
Подчеркнем – это первый реально международный ограничительный договор на использование биосферного ресурса. Начальный документ экологической политики.
Глобальная биосферная перестройка
Колониальный период – время кардинальной перестройки всех ландшафтов Земли и ее биоты.
Во-первых, это обеднение биосферы за счет:
• уничтожения ряда видов за счет перепромысла (морская корова, несколько видов китов, бескрылая гагарка, квагга, дронт);
• сокращение ареалов многих видов за счет перепромысла (практически все крупные виды млекопитающих);
• уничтожение ряда видов за счет уничтожения их ландшафтов (эпиорнис-воромпатра и ряд животных Австралии разделили участь ми-лу);
• сокращение ареалов многих видов за счет уничтожения их ландшафтов (все сохранившиеся виды животных);
• обеднение видового состава тропических лесов.
Во-вторых, обогащение видового состава и природных ландшафтов на отдельных территориях Земли за счет завоза новых видов – как домашних, так и диких. Это и:
• завоз европейских коров, овец, свиней, кур, уток, лошадей в обе Америки, Австралию и на острова Мирового океана;
• завоз множества культурных растений в новые для них места: американских кукурузы, картофеля, помидоров в Старый свет, культурных растений Европы и Азии – в Новый; Европейцы развели плантации кофе, какао, хлопка, чая, ванили, сахара, табака и перца – так, что эти ранее драгоценные плоды стали совершенно обычными, доступными практически всем и во всем мире.
• завоз нескольких видов оленей, уток и барсука в Новую Зеландию, кроликов в Австралию, енотовидной собаки и ондатры в Европу, и так далее.
Принято подчеркивать негативные последствия таких перемещений, когда пришлые животные в новой Зеландии вытесняют уникальные местные виды, кролики становятся бедствием Австралии, а размножившиеся на океанских островах коровы и козы уничтожают всю растительность, и биота острова полностью погибает (как на островах Мотане в Маркизском архипелаге). Тем не менее мустанги в Америке и дикий скот в Северной Австралии показывают, что в целом биосфера становится и богаче.
В-третьих, это глобальная замена природных ландшафтов антропогенными. А «туземные» антропогенные ландшафты – ландшафтами ограниченного числа сельскохозяйственных культур.
Исчерпание недр, перестройки биоты, истребление видов шли в самой Европе с римского времени. Те же процессы после XVII в. стали обычными в масштабах Земли. Мировая экономика в ее колониальном исполнении – это разрушения мирового масштаба.
Национальные парки
Очень интересной формой сохранения гибнущего на глазах биоразнообразия стали национальные парки. Характерно, что первыми стали создавать их американцы: формирующаяся нация начала новыми средствами сохранять памятники природы и биологические виды на территории, которую осознала как «свою».
В 1872 г. был открыт первый в мире Йеллоустонский национальный парк: для сохранения не столько животных, сколько уникальных геотермальных явлений, гейзеров. Национальный парк Грасслендс в Канаде – единственный в Северной Америке, созданный с целью сохранения разнотравных прерий. Национальный парк Эверглейдс во Флориде основан для сохранения территории с уникальным изобилием форм жизни.
В 1916 г. в США была создана Служба национальных парков. Их число постепенно растет, а такие как Гранд-Каньон, Джаспер, Олимпик и др. в настоящее время хорошо известны за пределами Северной Америки.
С тех пор на всех континентах было открыто много парков. Создавали их и «европейцы вне Европы». Национальный парк Лос-Гласьярес в Аргентине предназначался в первую очередь для сохранения уникальных ледников, таких как Перито-Морено и ему подобные.
Несколько позже начали создавать Национальные парки колониальные империи: например, национальные парки в Восточной Африке создавались Британией.
Добиваясь независимости создавали национальные парки и народы бывших колоний. Национальный парк Комодо позволил сохранить «драконов Комодо» – гигантских варанов, которые еще в 1960-е гг. обитали на островах Флорес, Ринджа и Падар, но сейчас сохранились только на острове Комодо.
Первый национальный парк в Европе был создан в 1914 г. в швейцарском кантоне Граубюнден. Затем в 1922 г. был открыт национальный парк Гран-Парадизо в Италии. Первым национальным парком во Франции был Вануаз, созданный в 1963 г., – на протяжении 14 км он граничит с итальянским Гран-Парадизо. Всего во Франции семь национальных парков, три из которых расположены в альпийском полумесяце, протянувшемся от Франции до Австрии. Имеются там и другие национальные парки: немецкий Берхтесгаден в Германии, австрийский Высокий Тауэрн в Австрии, итальянский Стельвио и словенский Триглав.
Первым в России принято считать Баргузинский государственный природный биосферный заповедник. Он был учрежден постановлением Иркутского генерал– губернатора в мае 1916 г., а в начале 1917 г. создание Баргузинского заповедника было оформлено соответствующим постановлением правительства. До него в России существовали только местные охотничьи и частные заповедники.
В настоящее время в мире существует более тысячи национальных парков и десятки тысяч охраняемых территорий. По приблизительным оценкам, их около 70 000 и занимают они примерно 10 % всей суши. В России существуют 101 заповедник и 35 национальных парков, которые вместе занимают площадь 40 000 000 га (около 2 % площади Российской Федерации).
ГЛАВА 5. ПРОМЫШЛЕННАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ И ЭКОЛОГИЯ
Промышленный переворот и научно-технические революции – этапы европейской цивилизации
Промышленный переворот – этот термин первым применил выдающийся французский экономист Же– ром Бланки. Он был практически современником того, как всего за 3–4 поколения Англия изменилась до неузнаваемости и начала меняться континентальная Европа.
Начался Промышленный переворот с серии изобретений – Сначала одиночных, а с 1770-х гг. слившихся в сплошной поток.
В 1730 г. английский суконщик Джон Кей изобрел крутильную машину, а в 1733-м – летучий (самолетный) челнок для ткацкого станка. На его основе механик-самоучка Джон Уайетт сконструировал первую прядильную машину, в которой роль человеческих пальцев, скручивающих нить, выполняли несколько пар вытяжных валиков.
В 1765 г. ткач Джеймс Харгривз создал механическую прялку «Дженни», названную так в честь дочери. Эта прялка выполняла работу 16–18 прядильщиц. Само название о многом говорит: ласковая форма распространенного и очень национального женского имени. Русский, вероятно, назвал бы прялку «Машенька».
С 1769 г. известна прядильная машина Аркрайта с гидравлическим (водяным) двигателем. Она пряла уже за 40 человек.
В 1779 г. Сэмюэл Кромптон соорудил мюльмашину, которая пряла сразу на 50 веретенах и приводилась в движение двумя ослами. Вскоре он соединил свое детища с водяным колесом – теперь оно работало уже за 12 000 человек. Мюль-машина – в буквальном переводе «мул-машина», машина, которую приводит в движение мул. Другое объяснение названия: вскоре механическую соединили прялку с водяным колесом. Машина-гибрид, две в одной! Как мул – потомок лошади и осла. Какое объяснение верно, нам установить не удалось.
Параллельно с революцией в ткацком деле весь XVIII в. шел ряд открытий в сталелитейной промышленности и железоделательном производстве. Сталь и чугун стали выплавляться более высокого качества и при том дешевле.
Токарно-винторезный станок завода Модсли с 1800 г. позволил получать стандартные винты и болты практически в любых количествах: революция в работе с металлом.
Для таких могучих машин нужны были такие же могучие двигатели. Первые из них были паровыми. В 1784 г. начал работать универсальный паровой двигатель Джеймса Уатта. Паровой молот выполнял работу нескольких сотен кузнецов и был способен ковать молотом весом в несколько центнеров, чего не в силах ни один кузнец. В 1800 г. в Англии было уже 300 паровых машин. А во всем остальном мире – ничего подобного.
Энергия пара произвела революцию в транспорте и в инфраструктуре.
Первый паровоз Ричарда Тревитика двигался по рельсам в 1804 г. Первая в мире железная дорога открыта в 1825 г. между Стоктоном и Дарлингтоном. Работавший там для перевозки грузов паровоз Джорджа Стефенсона стал образцом для всех дальнейших разработок.
В России первый паровоз на этой основе разработан отцом и сыном Черепановыми в 1834 г. (чтобы читатель не подумал, будто Россия катастрофически отстала). У нас долго не знали, как называть это механическое чудо. Черепановы называли его «пароходкой», ходили определения типа: «самокатная паровая машина», «самокат», «паровая фура», «паровая телега», «пароход», «паровая машина», «паровой экипаж», «паровая карета»…
Слово же «паровоз» изобрел писатель Николай Иванович Греч. В 1836 г. в связи с предстоящим открытием Царскосельской железной дороги в «Северной пчеле» за № 223 от 30 сентября появилось следующее сообщение: «Немедленно по прибытии паровых машин, которые для отличия от водяных пароходов можно было бы назвать паровозами, последуют опыты употребления их…». Слово прижилось и с 1837 г. стало общеупотребительным.
Создателем первого парохода считается Роберт Фултон. Наполеон не поверил в возможность создания пароходов, и тогда в 1807 г. Фултон построил в США судно с гребным колесом Пароход «Клермонт» ходил по реке Гудзон от Нью-Йорка до Олбани со скоростью около 5 узлов (9 км/ч). В 1819 г. американское судно «Саванна» с гребными колесами впервые пересекло Атлантический океан. С тех пор речь шла только о достижении все больших скоростей.
В России первый пароход «Елизавета» был построен на заводе Чарлза Берда в 1815 г. Он совершал рейсы между Санкт-Петербургом и Кронштадтом.
Первый винтовой пароход «Архимед» построен в 1838 г. английским фермером Френсисом Смитом. К 1900 г. винтовые пароходы полностью вытеснили с морей парусники и колесные пароходы. А по рекам и в XX веке продолжали ходить колесные пароходы – как в марк-твеновских «Приключениях Тома Соейра» и «Приключениях Гекльберри Финна»; некоторые из них на реках Обь, Лена и Енисей один из авторов видел в конце XX столетия, в 1980-х гг.
С тех пор произошла целая серия научно-технических революций:
• переход на двигатели внутреннего сгорания;
• революция электричества в т.ч. рождение телефона и телеграфа;
• появление атомной энергетики;
• выход в космическое пространство;
• появление нетрадиционной энергетики;
• появление компьютера;
• массовое внедрение современных информационных систем и средств связи.
Ученые спорят, сколько именно было научно-технических революций и в какие сроки они произошли. Оставим это. Отметим главное: индустриальная, машинная цивилизация – новый этап развития цивилизации европейской. И начался он в Англии.
Почему именно в Англии?
Марксисты придают огромное значение накоплению капитала. Их современные последователи справедливо указывают, что накопление капитала шло за счет колоний. Однако огромные колонии Испании никак не способствовали ни накоплению капитала, ни промышленной революции.
В Англии же, в отличие от Испании, существовал рынок, включая куплю-продажу земли и любого сырья. Феодализм в Англии закончился. Здесь закон защищал собственность – в том числе, интеллектуальную: с 1623 г. действовал «Статут о монополиях», по которому на «проекты новых изобретений» выдавались патенты.
Вслед за Британией первый патентный закон США (Patent Act) был издан в 1790 г. В России в 1812 г. появляется первый общий «Закон о привилегиях», а в 1830 г. законом от 30 марта устанавливаются основные понятия патентного права.
Вывод – в Британии изобретать и заниматься промышленностью было выгодно.
Как полагает нобелевский лауреат по экономике Джон Хикс, главным было именно законодательство. Либеральная политическая система не подавляла экономической активности. Следствием этого стали и изобретения: «Промышленная революция произошла бы и без Кромптона и Аркрайта и была бы, особенно на поздних стадиях, такой же, какая имела место в действительности».
Другое общество
Когда начинался XVIII в., Британия была страной аграрной.
Число самостоятельных крестьян-йоменов в 1685 г. составляло 160–180 тысяч семей, или одну седьмую часть всего населения. В их руках была почти половина обработанной земли.
Однако 80 лет спустя великий экономист Адам Смит произнес: «Мне жаль людей, которые раньше назывались английскими йоменри». Куда же они исчезли?
Для начала – помещикам было выгоднее разводить овец, чем сдавать землю в аренду или сеять зерно. Правительство запрещало огораживания: ему были нужны солдаты и плательщики налогов. Но с ростом колониальной империи и развитием промышленности оно перестает защищать йоменри. Шерсть важнее! Более того: парламент в течение XVIII в принимает больше 2 500 актов об огораживаниях, на площади более 2 миллионов гектаров.
Цены растут. В том числе, и на аренду земли. Бедный фермер просто не может организовать хозяйства: для этого нужен хотя бы небольшой, но капитал. Крупный фермер поневоле вел хозяйство капиталистически: вкладывал капитал, нанимал работников, применял передовую агротехнику, все более сложные земледельческие орудия.
Сгоняемые с земли крестьяне или уезжали в колонии, или пополняли ряды наемных заводских рабочих и батраков.
При этом не было никакого рабочего законодательства, никакой социальной защиты наемного работника. Ни пенсий, ни пособий по безработице, ни оплаты больничных, ни страхования, ни декретных отпусков, ни отпусков для отдыха. Рабочий имел только одно право – работать. И не умереть с голоду, пока работает.
В Англии времен промышленного переворота жило 8–12 миллионов человек. Годовой доход 85 % англичан составлял тогда менее 50 фунтов стерлингов. Например, ткач получал 2 фунта в месяц. Сельскохозяйственный рабочий – 1 фунт. Кузнец – 2–4 фунта.
Труд женщин и детей оплачивался в полтора – два раза меньше. Безработица страшная, машины вытесняют людей… К тому же, первые машины не требовали особой квалификации. Поэтому на самые разнообразные работы охотно брали не только женщин, но и детей.
В шахтах размеры забоев и вагонеток приспосабливались для работников 8–12 лет. В цехах ставили специальные подиумы, чтобы девочки могли работать на ткацких станках.
При этом продолжительность рабочего дня составляла не менее 12–14, а часто и 16 часов. В том числе, и у детей. Называют разный процент безработных родителей, живших за счет работающих детей: от 20 % до 40 % всего населения Британии.
11 % британцев жили на годовой доход от 50 до 200 фунтов стерлингов.
Столько имели священники, управленцы, офицеры.
Таков мог быть доход торговца, владельца своего предприятия или крупного фермера.
4% британцев жили на годовой доход более 200 фунтов стерлингов. Это верхушка предпринимателей и помещики.
Пирамида первичного капитализма: 85 – 11 – 4.
Государство и новое общество
Наивно видеть в обеспеченной верхушке честных предпринимателей, «не упустивших своего шанса». Так же наивно и безнравственно видеть в толпах безработных «глупцов и бездельников».
Государство формировалось определенным классом людей, именно этот класс оно поддерживало законодательной и исполнительной властью. Отсюда и любовь к навязчивому цитированию властями всех времен и народов римской максимы – «dura lex, sed lex» («закон суров, но это закон»). Сколь бы суровым он ни был, его следует соблюдать – внушали всегда и везде представители правящих групп.
В Палате лордов заседали шестьсот наследственных аристократов. Чтобы обеспечить себе их лояльность, правительство охотно предоставляло этим далеко не бедным людям различные синекуры.
Ценз для избрания в Палату общин составлял 600 фунтов годового дохода с недвижимости для представителей из сельской местности и 200 фунтов – для представителей от городов. Реально быть избранными на 7 лет могли лишь 2 % мужского населения Британии.
Депутатские места продавались и покупались, на них была установлена определенная такса. Ее поднимали вернувшиеся из Индии «набобы» (испорченное «наваб»): новые богачи располагали деньгами и охотно вкладывали их в место в парламенте. Один из основателей Британской Индии Роберт Клайв привез из Индии грандиозное по тем временам состояние почти в миллион фунтов стерлингов.
При Георге I (1714–1727) стоимость депутатского места оценивалась в 1 500 фунтов стерлингов. При Георге III (1760–1820) стоимость возросла до 2 000.
Правительство подкупало и членов Палаты общин, но им не давали должностей, а устанавливали пенсии и единовременные выплаты. В 1739 г. на жалованье правительства находилось до половины членов палаты общин (около 300 человек), на каковые цели потрачено около 200 000 фунтов – свыше 1 300 фунтов за год на члена Палаты общин.
Невероятных масштабов достигало казнокрадство. Министерский пост был вернейшим способом обогатиться.
С другой стороны, правительство старалось жестко принудить «нижние 85 %» англичан к практически даровому труду.
Законы под страхом жестоких наказаний воспрещали беднякам самовольный переход из одного прихода в другой, т.е. то же самое, что и крепостное право в России. Если предприниматели просили об этом, приходские власти сами «поставляли» им нужное число людей.
Ставки заработной платы в каждом приходе устанавливали мировые суды. Повышать их было категорически запрещено под угрозой больших штрафов.
Особенный спрос в промышленности был на детей бедняков, которых в самом раннем возрасте отрывали от семьи и которым платили в два – два с половиной раза меньше чем взрослым. Смертность в казармах для детей на шахтах достигала 30–40 % в год.
Самовольно покидающих свой приход пороли плетьми, и заточали в специальные «работные дома»: тюремный режим, каторжный труд, раздельное проживание полов. Все это мастерски описано Чарлзом Диккенсом.
Каторга в Англии того времени – страна чудес. Считалось, например, будто в Австралии удивительный климат: волшебным образом он делает каторжников честными людьми. Но большинство отправленных в Австралию каторжан по сути не были преступниками – многие совершили столь незначительные преступления, что и говорить них несерьезно. Но по английским законам того времени кража любого имущества более чем на 6 пенсов (одна сороковая, 2,5 % фунта) каралась смертной казнью. Менее – каторга. Других отправляли за бродяжничество – то есть за то, что были нищими и безработными.
Эпоха «дикого» капитализма. Во многих странах она продолжается и сейчас.
Новая инфраструктура
С конца XVIII в. стремительно растут новые промышленные центры – Манчестер, Бирмингем, Ливерпуль, Лидс и другие. В основном, это грязные, неблагоустроенные города, где огромные пространства занимают промышленные зоны и районы типовой малоэтажной застройки, однообразные и неудобные для жизни.
В 1900 г. 90 % британцев снимали жилье. Теснота неописуемая, по 5–6 человек в комнате. На вопрос отца, «где мама», шестилетняя девочка ответила: «В помещении».
Жизнь в городах непрестижна… В сельской же местности престижна жизнь не крестьянина, а скорее обеспеченного горожанина. Сельская Британия пустеет, там образуются «пустоши» – районы, откуда почти все население ушло в поисках работы.
К 1800 г. в Англии возникло 56 «гнилых местечек» – округов, где проживает совсем мало избирателей, но от каждого из которых по традиции выбирается столько же депутатов, как и от крупных городов. Тамошние жители могли довольно выгодно торговать своими голосами… От местечка Ганитон члена парламента выбирали 350 человек; каждому из них полагалось в разное время от 5 до 15 фунтов. В местечке Грампаунд жило всего 42 человека, и они тоже посылали в парламент депутата. Их голоса стоили подороже – по 70–80, а к концу XVIII в. и по 350 фунтов.
Луддиты
Промышленный переворот поставил Британию на грань новой гражданской войны. Крестьяне сопротивлялись огораживаниям. Петиций в парламент с жалобами на огораживания известно больше тысячи. Число вооруженных выступлений не меньше, но наверняка мы обо всех не знаем: учитывались они не как восстания, а как разбойные нападения.
Рабочим машины несли не богатство, а безработицу. Изобретатель механической прялки Харгривз едва унес ноги от разъяренных прядильщиков, которые устроили в его доме погром и поломали все «Дженни».
Борцов с машинами стали называть «луддитами». Ходил слух о неком Неде Лудде, который уничтожил первые чулочные машины. Существовал ли он в действительности, до сих пор неизвестно. Но в него верили, его называли «королем Луддом» или «генералом Луддом». В наше время «луддит» – слово почти ругательное… Враг технического прогресса, борец с новым и совершенным. Тогда же «подданные» «короля Лудда» старались избежать голодной смерти. Они собирались по ночам на торфяниках, окружающих индустриализованные города, и там обменивались оружием, занимались строевой подготовкой. Потом нападали на фабрики, ломали и сжигали машины, громили продовольственные лавки, убивали членов магистрата, офицеров и полицейских.
Уничтожение машин Парламент объявил наказуемым смертной казнью. Известно, что в 1813 г. 17 человек были казнены, а больше 2 000 луддитов – отправлены в Австралию. В 1811–1813 гг. против луддитов было брошено больше солдат, чем против войск Наполеона. Эта гражданская война шла тихо и незаметно.
Сражения между луддитами в Западном Райдинге, в графстве Йоркшир в начале 1812-го, в Ланкашире – в марте 1812 г., у фабрики Бартонсов в Миддлтоне и фабрики Вестоутон – в том же году велись с участием нескольких тысяч человек, с применением артиллерии.
Устойчивости английского государства помогли колонии. Для Англии они были не только способом и средством обогащения метрополии, но и клапаном для аварийного сброса социального напряжения. Колонии снимали внутреннее напряжение в Британии, позволяя не доводить дело до вооруженного взрыва: в XVII–XVIII вв. за море уезжали религиозные «диссиденты», то есть «инакомыслящие», не согласные с догмами англиканской церкви. Бродяги и каторжники, отбыв австралийскую ссылку, домой не возвращались: океан не Байкал, в омулевой бочке не переплывешь.
В XVIII–XIX вв. за моря: в Америку, Южную Африку, Индию, Австралию и Новую Зеландию – отправлено не менее трех миллионов человек, 10 % населения Британии, ставших «лишними».
Развитие демократии
Промышленная революция считается завершенной с появлением машиностроения: отныне машины производят машины. С 1820-х годов машины усложнились. От рабочих потребовалась квалификация, появилась «рабочая аристократия» – высококвалифицированные специалисты.
К середине XIX в. рабочий день уменьшился до 10 часов.
В результате в 1867-м и 1884 гг. прошли парламентские реформы, расширяющие число избирателей сперва до 2 500 000, а затем – до 5 700 000 человек при населении в 30 000 000.
После Англо-бурской войны 1899–1902 гг. социал– демократия фактически победила. Именно в это время Дону: 1999.
британцы перестали читать Киплинга. Романтика колоний и «бремени белого человека» сделалась «неинтересна», чужда людям, получившим надежную социальную защиту.
Промышленный переворот – утверждение Мировой империи
Промышленная революция позволила в течение всего лишь 3–5 поколений перейти от аграрного общества, где большинство населения вело натуральное хозяйство, к современной городской цивилизации.
Британия первой вошла в эту дверь, и это вызвало небывалый экономический подъем.
Добыча угля к 1800 г. достигла 10 000 000 т в год – 90 % мировой. Продажа товаров увеличилась с 1700-го по 1800 г. в 4,5 раза. К середине XIX в. Британия производила половину мирового чугуна и потребляли половину мирового промышленного хлопка.
В 1700 г. Парламент, охраняя промышленность Британии от конкуренции, запретил ввозить ткани из Ирана, Индии и Китая. В самой Индии британцы отрезали пальцы местным ткачам: чтобы не производили товар дешевле и лучшего качества, чем британский.
К середине XIX в. внешняя торговля Британии составила 25 % товарооборота всего мира. При населении метрополии в 30 000 000 человек население колоний превысило 200 000 000 – Индия, Канада, Австралия, Новая Зеландия, шестая часть Африки.
Британия имела самый мощный в мире военно– морской флот. Он мог выиграть сражение не только с любым другим флотом, но и с коалицией всех флотов мира.
Фунт стерлингов был самой стабильной валютой в мире.
Благодаря промышленному перевороту, Великобритания к середине-концу XIX в. превратилась в самую могущественную мировую державу. И лидировала в Европе и в мире до начала XX в.
Промышленный переворот идет по Европе
Английское правительство стремилось удержать монополию и под страхом смертной казни запретило вывоз прядильных машин и передачу их иностранцам. Разумеется, это не удалось. Машины перекупались, сроки действия патентов заканчивались.
Промышленный переворот во Франции начался в 1830-м и завершился к 1870 г. В Германии он прошел с 1850-го по 1880-е. В США – с 1810-го по 1860-е. В России промышленный переворот начался в 70-х – начале 80-х гг. XIX в, в Японии – с 1860-х годов.
Промышленный переворот – удар по Центру мировой империи
С конца XVIII в. и на протяжении всего XIX в. машинное производство создавало инфраструктуру, в которой Европа становилось центром промышленного развития, а весь мир превращался в аграрно-сырьевую периферию.
Парадокс в том, что промышленное производство ударило и по центру мира:
• оно создало многочисленный класс «лишних людей», вынужденных уезжать из Европы;
• при полном отсутствии экологического законодательства, машинное производство было очень выгодным, и одновременно очень грязным; началось чудовищное по масштабам загрязнение территории ведущих европейских стран, коренное изменение и оскудения биосферных ландшафтов.
Пример такого загрязнения – смог.
Проблема смога
У жителей городов Древнего Рима, средневековья и Европы XIV–XVII вв. не было двигателей внутреннего сгорания. Но у них были лошади, и они вынуждены были топить печи. Воздух отравляли отходы жизнедеятельности не только людей, но и животных. В деревнях это мало сказывалось, потому что и тех, и других в одном месте скапливалось меньше. В городах же смрад стоял просто чудовищный.
Запах дымка очень приятен – особенно если вы можете понюхать в свое удовольствие, а потом отойти в сторону. Даже у вечернего костра в экспедиции дым уже начинает мешать. Идиллическая картина дымков из деревенских труб очень мила – если не приходится дышать дымом из 100 – 200 – 300 труб. А так и бывает, если деревня лежит в низине, а ветра нет.
На севере Европы топить приходилось постоянно, по нескольку месяцев в году. Дым становился просто опасным. Его концентрация не позволяла нормально дышать. В безветрие дым застаивался и колыхался над городом безобразным серо-рыже-желтым облаком. Слова «смог» тогда не было, его изобрели позже, в Англии XVIII в. Но описание таких облаков смога над Москвой, Лондоном, Парижем, Краковом имеются в документах XIV–XV вв.
Паровых машин и двигателей внутреннего сгорания еще нет, а смог уже очень даже есть.
В XVIII в. размеры Лондона выросли в 2,5 раза. Топить теперь стали не деревом, а углем, а этот дым для здоровья опаснее – не случайно первыми заговорили о смоге англичане.
Во время самых сильных смогов в Лондоне на улицах жгли костры. Дыма не становилось меньше, но люди хотя бы могли видеть, куда идут. А то ведь в смоге можно было заблудиться, и случалось, люди терялись и задыхались. Зимой 1800 г. в Лондоне вышли из домов и никуда не дошли 84 человека, из них 27 детей. Задохнулись от смога.
Массовая эмиграция вела к ухудшению генофонда европейских наций.
Чудовищный уровень эксплуатации, недоедание, жизнь в экологически грязной среде сделали необходимым начало экологического законодательства.
Экологическое хозяйство в промышленных странах
В XVIII–XIX вв. лидерство в мировой металлургии перешло из Европы на Урал. Этому были вполне определенные причины. Лес. Уголь еще не стал основным источником энергии в металлургическом производстве. Леса европейских стран были практически сведены. Урал же обладал как лесом, так и металлом. Это повлекло за собой вполне очевидные последствия – облик региона кардинально изменился. Огромные массы приезжих фабричных рабочих и заготовителей меняли ландшафты и среду обитания. Сельское хозяйство развивалось стремительно, в исторических масштабах практически мгновенно. Не скованное общинной традицией новое уральское крестьянство достигало высочайшей продуктивности. В конце XIX – начале XX вв. цены на зерновые в приуральских промышленных регионах были значимо ниже, чем в традиционных зерновых губерниях России. Велико было поголовье крупного рогатого скота и, конечно, лошадей – основной тягловой силы европейской цивилизации вплоть до конца Первой мировой войны.
Не будет преувеличением сказать, что Пермский и Кунгурский края Российской Империи стали лидерами мировой промышленной революции XVIII–XIX вв. И если Пермский отвечал, говоря языком XX в., за тяжелую индустрию, то Кунгурский – за продовольственную. Посмотрите на герб города Кунгура – рог изобилия. Мирового изобилия. В XVIII–XIX вв. на меру посеянного зерна здесь снимали от шести до десяти – значительно больше, чем в европейских странах того времени. Строились частные и казенные металлургические заводы. Была проложена крупнейшая в мире дорога – Сибирский тракт. Всепогодная трасса. Через каждые 10–20 верст постоялый двор – трактир, сменные лошади и гостиница. Недостижимый идеал Российской Федерации XXI в.
Строятся железные дороги. Меняется облик природы. Сводятся леса, сооружаются дамбы на малых и средних реках, распахиваются земли. Однако биосферный ресурс Приуралья таков, что он выдержал не только индустриализацию имперского периода, но и биосферную нагрузку Гражданской войны. Чтобы надорвать Уральский край, уничтожить его сельское хозяйство и благоприятную среду обитания, понадобились «чудеса» лагерной индустриализации советского периода и смутное время постсоветского.
Результат: в начале XXI в. Седой Урал – одна из самых проблемных биосферных территорий не только России, но и мира.
Но, как известно, Россия всегда вынуждена решать свои проблемы самостоятельно. У европейских стран другая традиция: они умело делегировали техногенную нагрузку в колонии, а впоследствии – в так называемые страны третьего мира.
Перенесение экологических проблем в третьи страны
До начала XX в. предприятия индустрии не переносились из промышленно развитых стран. В Латинской Америке, Африке, Индии колонизаторами развивалась преимущественно добывающая промышленность. На рудники и лесозаготовки в колониях не распространялись никакие экологические законы, действующие в метрополии.
Можно привести много примеров экологической напряженности в колониях. Вырубка лесов на Мадагаскаре вызвала эрозию почв на 30–35 % территории острова. Она погубила многие виды уникальной местной фауны – в том числе, гигантскую (до 5 метров ростом) нелетающую птицу воромпатру (эпиорниса, прообраз птицы Рухх арабских легенд) и гигантского лемура, передвигавшегося на двух ногах (ставшего прообразом средневековой легенды про «человечков с песьими головами»).
В Восточной Африке пришлось создавать национальные парки для спасения остатков местной фауны.
В Мексике нефть перед транспортировкой накапливали в открытых отстойниках: фактически, рукотворных озерах. Нефть инфильтровывалась в породу, проникая в водоносные слои, вызывая загрязнения на 5 % территории Мексики.
В Конго местные экосистемы были разрушены, а население уменьшилось на треть вследствие хищнической добычи каучуконосов.
Развитие местной промышленности и появление местного капитала скорее приветствовались, как «шаги прогресса» и удачные результаты «несения цивилизации». Но и на текстильных производствах Индии, и на производствах Китая или Мексики тоже не действовало экологическое законодательство. Продолжительность рабочего дня достигала 18 часов.
Дешевизна и сырья, и готовой продукции из колоний покупалась ценой:
• сверхэксплуатации «туземцев», не сравнимой даже со сверхэксплуатацией рабочих Британии в XVIII в.;
• гибелью значительной наиболее ответственной и патриотически настроенных к свой стране части коренного населения колоний;
• снятием всех и всяческих природоохранных ограничений.
«Центр мира» навязал всему остальному миру не просто промышленное развитие, а неравноправное участие на условиях, которые диктовали колонизаторы.
В числе этих условий были и те, что неизбежно вели к социальной и биосферной катастрофе. Успешное индустриальное и постиндустриальное развитие промышленно развитых стран в XX-XXI вв. обеспечено биосферным геноцидом (экоцидом) стран третьего мира. Промышленный прогресс СССР обеспечен экоцидом на значительной части территории собственной страны. Это формула политической экологии. Каждый рывок к прогрессу за счет бездумного срабатывания биосферного ресурса приводит к регрессу.
Последствия промышленного переворота
Последствия промышленного переворота многообразны. С точки зрения политической экологии, основные результаты таковы:
Запад еще прочнее стал «центром мира» – информационный, технологический, промышленный и военный разрыв между Европой и остальным миром увеличился;
• на порядки возрос прессинг на природу – и в метрополиях, и в колониях;
• возникла качественно новая инфраструктура, важнейшими точками которой стали промышленные центры; несоизмеримо увеличились и транспортные потоки;
• потоки вещества и энергии, извлекаемые из природных систем и преобразованные человеком, возросли на порядки; более того, человечество научилось безвозвратно выводить природный ресурс Земли в космическое пространство – качественно новая и никак не просчитанная ситуация, требующая немедленного анализа возникших и возможных последствий;
• возникла реальная экологическая угроза для жителей основных промышленных центров, что вызвало к жизни начатки экологического законодательства.
Закономерности эколого-экономического баланса
Материал, изложенный в первой части, позволяет сделать несколько принципиально важных утверждений. Понятно, что всякое экономическое процветание имеет свою экологическую цену, поскольку не бывает технологического рывка и создания новых форм хозяйства вне природной среды. Закономерности, о которых мы говорим, принципиально не новы. Однако мы взяли на себя труд систематизировать их и представить в виде логичных рациональных определений, назвав «закономерностями эколого-экономического баланса».
1. Все революционные изменения способов производства ведут к биосферной катастрофе, в т.ч. и для тех видов, которые за эту катастрофу ответственны.
Революция массовых загонных охот верхнего палеолита стала возможна только ценой оверкилла, который завершился грандиозной биосферной катастрофой.
Революция земледелия и скотоводства привела к разрушению ландшафтов во многих местах, появлению Сахары и опустыниванию Переднего Востока, обеднению видового разнообразия везде, где земледелие возникало.
Создание мировой системы хозяйства привело к перестройке всех ландшафтов, обеднению биоты в масштабах Земного шара.
Промышленный переворот и становление машинного производства вызвали экологические напряжения в невиданных до того масштабах.
Этот вывод понуждает нас оценивать последствия любой новой технологической революции. Наказание культур, этим принципом пренебрегающих – их занесенные песками и затянутые солончаковыми болотами руины.
2. Экологические последствия новых форм экономической деятельности малопонятны для современников и участников процесса.
Более того – в экономическом рывке они могут видеть только новые возможности. Земледельцам сама постановка вопроса об экологической цене их труда казалась бы абсурдной. Расчистка лесов и истребление хищников казались богоугодным делом, почти молитвой. Возможность сравнительно сытой и стабильной жизни, прокормления все большего числа людей были очевидным благом, о цене которого бессмысленно спрашивать.
Промышленный переворот изначально оценивается как в высшей степени положительное явление, ведущее к богатству и процветанию. Тут отрезвление приходит раньше, поскольку ускоряется само движение истории: перемены в сознании людей осуществляются быстрее, потому что разрушения очевиднее.
Вывод грустный: нам тоже кажется, что мы научились работать больше всего с информацией, не разрушая природную среду.
Тем более – с альтернативными источниками энергии…
Этот вывод заставляет предположить, что мы просто не видим экологических проблем, которые порождает новая система деятельности.
3. Каждый новый способ производства менее разрушителен, чем предыдущий. Охота разрушает природную среду в большей степени, чем земледелие. Земледелие разрушительнее промышленности.
Этот вывод принципиально важен для оценки вообще всей деятельности человека: грубо говоря, позади нас нет никакого «экологического рая», в который хотя бы теоретически можно вернуться.
В экологическом отношении мы движемся не от «лучшего» к «худшему», а от «худшего» к «лучшему». Этот тезис близок к выводам профессора Назаретяна с его «законом техно-гуманитарного баланса», согласно которому гуманизм и миролюбие общества исторически нарастают, а не уменьшаются, как часто принято полагать.
Такое видение экологических и гуманитарных проблем позволяет быть осторожным оптимистом и отвергать катастрофические сценарии будущего.
4. Биосфера Земли уже давно не существует, как самостоятельная сущность. Многие ландшафты прямо или косвенно созданы человеком. Многие геологические, географические, энергетические и эволюционные процессы идут при его активном участии.
Этот вывод тоже скорее оптимистичен – только от нас зависит дальнейшее состояние Земного шара.
5. Всегда и во все времена общества, более сильные экономически и политически, старались переложить экологические проблемы на более слабых. Во всякой империи метрополия старается решать экологические проблемы за счет колоний.
Значит, при решении экологических проблем следует больше думать и о социальной справедливости.