У Копытихи прожили не день, как хотели. На три дня задержались. И еще отпускать их не хотела.

-А пусть их, узнают каково без руки жить, да без вожжей обходиться. Налаются, нагрызутся, да и сами приползут. Рассуди, де, княжна. Умиротворь нас. Жить одним ни как не выходит.

Не пускала, и знала, что делала.

Оказалось, что Радогор юнец юнцом, а такое знает, о чем она и думать не думала.

Перебирая однажды ее травы, отложил пучок в стороны и поморщился.

-Дедко говорил, что это черное. Приворот и отворот творить можно. Присушить, присушишь, а душу погубишь. И тому и другому. Потому, как жить в неволе нельзя. И с отворотом так же. Жить, человек живет, а душа томится. А вот одолень – трава в воинском деле сгодится.  На вид неказиста, а и камень крошит, и доспех, дедка сказывал, ломает и рвет. Но не для всякого хороша она. Иной дуреет от нее, себя не помнит.

-А это?

-Сон – трава. Эта же, с желтыми цветками, для ран хороша. Надави соку и смачивай. Рана не портится и гнилью не пахнет. Эту же лучше от девиц как можно дальше держать! Захочет грех от людей скрыть, запарит ее круче, настоит до черна и напьется. Дитя после этого мертвым появится или с кровью истечет. А то еще камень есть такой. Плеснешь на него водой, а он вдруг начинает разваливаться в творог. Но и это черное.

Влада слушает их, широко раскрыв рот.

-Как ребеночка - то можно? – И рот ладошкой прикрыла, когда страшные слова вымолвила. -  Живой ведь он. Ножками стучит. Переворачивается, будто бы бок отлежал.

-А ты не слушай! – Прикрикнула Копытиха на нее. – Мала еще такие разговоры выслушивать.

Вспыхнет от обиды, но и не подумает выйти за порог. Забьется в уголок, затаится и аж уши оттопырит, вслушивается.

Вран здесь же, на столе толчется. Глазом не моргнет, словно понимает каждое слово.

-А на воду как дуешь? Впрямь, или искоса? Как бы с боку.

-Это, когда что увидеть надо. Если близко, то впрямь надо бы.  Но мне этого не надобно. Если не далеко, то я и без воды вижу. Но лучше воск на воду лить… А вот огонь лучше, когда сам прогорит. Его торопить, только делу вредить. А когда уж прогорит, то дымок слабый от него исходит. И пепел  с угольками сами складываются как надо, успевай, смотри.

Но чаще всего они слышали. – «Но мне и этого не надо. Руками скорее выходит».

Не выдержала как – то бабка его слов и спросила, отводя глаза в сторону, чтобы спрятать смущение.

-Покажи, молодец, как руками – то у тебя выходит

Радогор ни чуть не удивился ее просьбе. Словно сам ждал ее слов. Смотрит то на бабку, то на свои руками. А руки словно ком податливой глины в ладонях сминают. И поднес их к ладони старухи. С его ладоней полилось на старые, узловатые руки, ровное и мягкое тепло.

-Княжну так же на ноги ставил? – Отнимая у него свои руки, хитро улыбнулась Копытиха.

-Девицу то? Да еще в беспамятстве? Как можно? Да она и на девицу в ту пору не похожа была. Так, комок неразборчивый. – ответил Радогор, с трудом скрывая возмущение.

-Ну – ну, не сердись. К слову пришлось. – Засмеялась бабка. – А  вот как ты жар в ладони нагоняешь, не пойму.

-А ты в терем приходи, матушка. Я за тобой и лошадь пришлю. Поживешь там, а я, что успею, покажу. – И таинственно улыбнулся. - И как огонь запалить, тоже…

-Он и мысли угадывать может, бабушка. – Вмешалась Влада, не утерпев.

-Все твои мысли, девица, в глазах стоят и через одежку выпирают. И угадывать не надо. – Бабка не выдержала и громко расхохоталась. А Влада покраснела густо – на – густо.

-Бабушка!

-Но не каждому все дается. Я вот на слепо долго ходить не мог. Остальное вроде все легко давалось. А иногда и то делал, чего и дедко Вран не знал. А на слепо…

Влада подергала за рукав.

-Радо, давай не поедем сегодня. Останемся, погостим еще. – Глядит на него умоляющими глазами. – И бабушке веселее будет.

Копытиха молчит, но по глазам видно, что не хочет она, чтобы уезжали. Но не утерпела.

-А и верно, Радогор, зачем вам в ночь ехать? – Поддержала она княжну.

-Ну же, Радо. Посмотри, как Ягодке здесь хорошо.

-Да, не трещи ты, сорока. Дай подумать ему. Оглушила чисто всех.

На бэра можно не смотреть. Воля вольная. Пропадает в лесу день деньской. А то и ночь прихватит. Муравейники… ягодники. Все его. Заявится, морда покусанная, но в меду.

-Ты зачем, охальник такой, пчелок зоришь?

Копытиха пальцем грозит, а он башку ей под руку сует, ластится и молока выпрашивает. А потом снова в лес…

-Мы еще и про хозяина меча не говорили… - Глазки хитрые, но правильно Копытиха сказала, вся хитрость на виду. – И Ратимира еще нет, Радо.

-А я вам баньку истоплю. Вместе то, поди. И не мывались еще? – Прищурилась, и княжне глазом подмигнула молодо. И долго потом хохотала, глядя на их сконфуженные лица. И решив, что все уже ясно, спросила. – Ну ка, показывай, как это на слепо ходить можно? С батожком? Или как? Ничего не утаивай, все показывай. Что ни покажешь, все здесь останется. Знать должна я с кем девка пойдет, которую прежде матери на руки взяла.  

Не отвязаться Радогору. Махнул рукой.

-Вяжите глаза платом на глухо, чтобы свет не пробивался в глаза. – Попросил он, и  наклонился, подставляя голову под повязку.

Вышел на крыльцо, прошел несколько шагов, приучая себя к потемкам перешел на быстрый и ровный бег, ловко огибая деревья.

-Тут не глазами надо смотреть, чем – то другим. Дедко мне говорил, но так мудрено, что я и не понял А сколько я синюх набил себе, пока гонял он меня. И лицо в кровь разбивал. И колени, и руки обдирал и резал…

-А ножи зачем на шее носишь?

-Для боя. – Пожал плечами Радогор.

Один за другим ножи взлетели над головой. Последний без замаха отправил в толстый расщепленный пень в десятке саженей от них. А он, не глядя, выхватывал, падающие сверху на его голову, ножи и отправлял их туда же молниеносными бросками.

-Баловство, не больше…

Старуха промолчала и заковыляла ко крыльцу.

-И с мечом так же можешь? – Копытиха уже не смеялась.

-С мечом проще…

Поправил повязку на глазах и меч сам выпрыгнул на ладонь. И будто ветер закрутился, завыл перед крыльцом. И только по огненным всполохам можно было угадать, где сейчас сам Радогор и кого он разил, кромсая плоть и кости, своим древним и полным мрачных тайн, мечом.

-Зверовато! – Копытиха мрачно посмотрела на меч и покачала уже не в первый раз, головой, когда ветер стих и Радогор появился перед ними.

И до ночи не сказала больше ни слова. А вечером запалила лучина, выставила перед ними молоко и хлеб, села напротив и чуть слышно проговорила, глядя с жалостью на него.

-Страшную силу ты в себе носишь, витязь. А что еще насовал в тебя твой волхв и зачем ему это было надо, я так и не разглядела. И не дай бог, вырвется она наружу. Не совладать тебе с ней. Берегись ее, Радогор. И без нужды не показывай. Лучше пусть внутри тебя сидит. И поглубже.

  Радогор ее выслушал молча, с каменным лицом. Так же молча допил молоко, встал из – за стола и вышел на крыльцо.

-А ты что сидишь? Беги за ним, успокой. Страшные я слова сказала. Не каждый спокойно вынесет. А я со стола уберу.

А немного погодя и сама появилась.

Толкнула руки под старенький передник. И села рядом.

-Солнышко садится. Опять ночь скоро… - Помолчала. – Вот так и жизнь проходит в один день. Была или нет, пойми попробуй.

Поймала на себе вопрошающий взгляд Радогора. Заговорила, будто сама с собой, глядя под ноги.

-Род, он один на всех, как бы не звался. Как красно солнышко. Пращура его, как тебя звали. Радо, Радость…

-Ты к чему это, матушка.

Словно не слышит его, и не видит.

-Слово то какое. Радо! Само с языка катится колесом.

Влада бросила из – под ресниц на него лукавый взгляд. Обхватила за руку и прижалась к нему.

-Так и Род. Как бы не сказал, а все равно Род. А тот у него из первых был И тоже по разному звался.

-И как же, матушка?

-Не к ночи звать его. Его не зови, так сам явится. И во все то он лез, во все совался. Впереди Рода быть хотел. Род, де, стар стал, немощен. И дела больше не делает. Умом, де, оскудел. А народ без руки со стороны на сторону шатается, другим богам кланяется. Из молодых. И восхотел сам богом стать. Разразилась тогда между великая пря. Горы тряслись и в мелкие камешки рассыпались. А там, где они стояли, вода разлилась без края. Смотри, не смотри, а берега глазом не достанешь.  А горы уж в другом месте вылезли. Земля огнем плескалась, на того и на другого ярилась. А куда ей деваться было, когда сама волей Рода появилась? Люди же и твари разные  гибли без числа. Каменьями их давило, водой топило и огнем жгло.

Бабка замолчала, чтобы перевести дух и тоской проводила закатившееся солнце.

-Так ли было или нет, не знаю. Привиделось мне так…

И снова замолчала.

Владе от нетерпения на месте не сиделось. Вертится, крутится, толкает того и другого.

-Тише ты, егоза, все бока отхлестала локтями.

-А дальше, что было, бабушка? – Спросила она, еще теснее прижимаясь к Радогору.

-Дальше же было, как и должно было быть. Кому же с Родом тягаться? Хоть и стар стал, а все равно Род. Где хитростью взял, где силой сломил, но поле за ним осталось. А тот, которого лучше, от греха, не поминать, среди людей скрылся. Затих, на глаза не лез. Но препоны Роду ставил. Род же, поначалу, от огорчения лик свой от людей спрятал. И солнце – Радо уже не радовало глаз человеческий. Тьма непроглядная и хлад опустился на землю на многие годы. Вечной ночью отгородился он от людей. Взмолились тогда люди и упали на колени в мольбах, неся ему многие жертвы, хотя давно уж Род не требовал крови. Ни человеческой, ни какой другой.

-Вымолили? – С надеждой в голове, спросила Влада.

-Ну, если ты живешь, сорока болтливая, значит вымолили. – Ворчливо отозвалась Копытиха. – И Радо с тобой.

-Значит, это он ко мне приходил? От него прячу я этот меч? – Тихо спросил Радогор.  – Отнести бы его в кузню, и дело с концом! Кусок железа и все тут. Может на лопату сгодится.

-Не сгорит он, Радо, в огне. И в море – океане не утопить. Проклятие на нем лежит. Даже из рук своих выпустить не сможешь, если вдруг бросить захочешь. Словом своим его Род пометил. А хозяина его и вовсе во чрево матери – земли ринул. Где меч этот, там и горе великое. Вран твой хранил, пока не остарел, теперь тебе беречь, не смыкая глаза. А как вырвется из рук, так и схватятся они снова с Родом. А чем дело кончится, ни кто из них не скажет. Может так, а может и этак. И не рассечет ли меч тогда землю на полы, не захлестнет ли ее великая злоба?

-Значит…

-Значит, Радогор, не ждать, самому навстречу ему идти надо, чтобы в люди его далеко не выпускать. – Согласилась, не дослушав его, старуха. – Пока не увидела всего, уразуметь не могла. Зачем в тебе сила такая накапливалась.  А как поняла, в пятках засвербило. И в пот кинуло. Не скоро остановишься ты, Радогор. Долог путь будет. Не по одной земле пройдешь, не на одну гору поднимешься, не по одной воде проплывешь.

Влада осторожненько улыбнулась, зримо представив себе все пути – дорожки, о которых говорила Копытиха, города неведомые, людей незнаемых…

-И ты, сорока, зря веселишься. Не мало слез прольешь над его ранами сидючи. И не мало ночей проведешь у его постели, ожидая пока глаза откроет. И жару и стужу сведаешь. И хворь на зубок отведаешь.

Влада дерзко вскинула голову. Княжна!

-Зато с ним буду рядом. С Радогором. И рану оплачу, и голод вынесу. А придет время, рядом с ним лягу.

Радогор почти не слушал ее. Все, что скажет и так знал. Могла не говорить. Сгорбился, плечи безвольно обвисли, кисти рук бессильно опустились.

-И где я его искать буду?

-На восход солнца иди все время, Радогор. Все время на восход. Где кровь льется, там и он. Где горе – злосчастье, там тоже он. Где плач стоит, и там ищи. Это Род высоко сидит и соколиный взгляд свой закрыл, решив, что люди и без него управятся. А звери и птицы небесные и так без него обходятся. Ему же на месте не сидится. Туда – сюда скачет, как зверь в тесной клетке. Выискивает, где послабее, чтобы ударить побольнее и ловчее Роду досадить.

Долго сидел молча, ни на кого не глядя, уставясь в землю перед собой. Чужой, холодный. Сидит рядом, думается княжне, а словно за сто верст. Жмется к нему, а он как каменной стеной отгородился.

-Вот для чего меня дедко Вран выбрал. – После долгого молчания с трудом выговорил он. Слова комковатые, краями горло дерут. – Сирота. Слезы лить не кому. Хоть круть верть, хоть верть круть, все едино смерть. И стропалил и пичужил, чтобы я меч отстоять мог. А я то, дурная голова… 

Копытиха, скорбно глядя на него, замотала головой.

-Не то слово молвил, Радогор. Худое слово вымолвил ты. Меч не каждом у в руки дается. Тебя выбрал, ни кого другого, из многих выбрал, значит меч признал. И душу свою в тебя вложил, чтобы не только выстоять и победить мог. Чтобы земля, лес вот этот, зорька ясная и люди, какие ни есть, хорошие и не очень, после нас жили… Предназначенное Родом исполнял.

И снова промолчал Радогор. Слов не нашел подходящих, чтобы ответить.

Только когда зорька вечерняя в потемках растаяла, поднялся вместе с уцепившейся за руку Владой.

-На восход, так на восход. – Сказал, глядя в сторону. – Но прежде того Упыря в болоте утоплю, чтобы пакостями народ не смущал. А потом и пойду. По дороге за старого волхва виру смертную возьму, чтобы худом меня не поминал. К зиме туда обещал… Пока же Ратимира подождем.

Посмотрел на Копытиху сверху вниз.

-Садись, а лучше ложись половчее, матушка. Ноги лечить тебе буду. А там, глядишь, и еще что – то вспомнишь. – Покосился на княжну, которая так и стояла, забыв отцепиться, в обнимку с его рукой. – Может, передумаешь, Ладушка, со мной теперь идти? Воевода Ратимир и княжение сохранит, и тебя убережет.

Влада решительно мотнула головой.

-И раньше бы не подумала, а теперь даже не жди и не надейся, чтобы одного за столько земель отпустила! Да я девок своих подлых была готова казнить самой страшной казнью, когда они на тебя глазищами своими бесстыдными зыркали, а уйди – сердце изболится.

-Ну и ладно. Со мной, так со мной. И говорить больше не будем. Пойду ноги лечить.

Но старуха неожиданно заартачилась.

-Ладное ли мелешь, сам посуди? – Разворчалась она. – Сейчас я развалюсь голоногая перед молодым парнем вальком.

-Волхв я, не парень.

И слышать не хотела.

-Хорошо бы ноги, как ноги. А то от ног одно название осталось.

Ее ворчанию скорого конца не виделось и Радогор, теряя терпение, поднял ладнь.

-А ты, матушка, сюда взгляни. 

  Еще и пальцем указал, куда смотреть надо.

Влада тонко хихикнула, глядя на то, как старая ведунья, не сопротивляясь и глядя остановившимся взглядом в ладонь, медленно клонится на лавку.

-Давно бы так. – Одобрила Влада и снова хихикнула. – Не все мне одной на твою ладошку глаза пялить.

-Рядом хочешь? – Заинтересованно спросил Радогор у нее, с готовностью поднимая руку с раскрытой ладонью. – Места хватит. Утром подниму… если вспомню.

Умолкла, даже рот зажала ладонью, чтобы не искушать себя. А вдруг и правда рядом уложит? С него станется. На что доброе, не допросишься, а это одним махом устроит.

Но ему было не до нее.

Разогрел ладони, потерев их одна о другую, и решительным движение, и лицом не дрогнул, загнул подол изрядно поношенного и нелепого платья. Под ним оказалось еще одно. Поднимал юбку за юбкой, как капустные листья обдирал.

Княжне, которая не сводила глаз с него, пришла в голову скоромная мысль и она, не утерпев, снова хихикнула. И тут же захлопнула рот ладошкой. Но получилось у нее это плохо и она, как стояла, так и повалилась на него, давясь от смеха.

-Чему развеселилась? – Смотрит сердито. И говорит строго. – Спать захотелось?

С трудом уняла смех и, словно извиняясь,  выговорила, давясь словами от смеха.

-Потрудился бы ты надо мной, Радо, будь на мне не портки Неждановы и рубаха изодранная, а наряд мой полный княжеский. Упрел бы, пока до нужного добрался. – И стрельнула в него шальным взглядом, млея от воспоминаний.

-Тише ты, не спит. А портков на тебе я не видел. Сама из них вылезла.

Мог бы и не говорить. Если бы не сама, так до сих пор бы не дождалась.

Его руки от ступней потянулись выше. К распухшим. С синими, скрученными в тугие узлы, жилами, голяшкам. И Влада смахнула пот с его лица. Но он и не заметил этого. Ладони палило немилосердным жаром, а он все продолжал водить ладонями по старухиным ногам то едва касаясь их, то с силой сжимая их в ладонях с такой  силой, что княжне казалось, еще немного и кости хрустнут в его руках и брызнут в разные стороны.

Княжна сменила уже не одну лучину в светце, бросая в воду огарки, а он все трудился, сдувая пот с лица. Догорала уже четвертая или пятая лучина когда он, облегченно вздохнув, опустил все юбки и упрятал под них порозовевшие ноги. И легко коснулся ладонью лба.

-Просыпайся, матушка.

-А меня так щелкал ладошкой. – Влада обидчиво поджала губы.

-В другой раз и вовсе стукну, чтобы не мешала, не лезла под руку, когда не просят. – Ответил, не оборачиваясь он. И на всякий случай отодвинулся от старухиной руки на безопасное расстояние.

И вовремя.  Выпрямилась Копытиха, спустила ноги с лавки и отряхнула юбки.

-Ты что творил со мной, охальник ты этакий? Не успела и глазом повести на твою бесстыжую руку, как ровно раскисла вся. Не рукой пошевелить, не ногой… И слышу, а  как мертвая.

-Ты ногой, пошевели, бабушка, вместо того, чтобы браниться. – Улыбнулся он. Ее брань он пропустил мимо ушей, не принимая всерьез. – А лучше попрыгай.

-Ему что в лоб, что по лбу. – Расхохоталась Влада, глядя на старухино потерянное лицо. – Это он еще милостиво. Предупредил.

И подала Копытихе руку, помогая встать. Но та, оттолкнув ее руку, сама сползла с лавки и утвердилась на ногах. Склонила голову на бок, будто прислушиваясь к чему то, Дошла до порога и вернулась обратно.

-Полегчало ли? Или снова начнешь браниться?

Можно было не спрашивать. По глазам было видно, что легче стало ее, изношенным за долгий век, ногам.

   -Утром посмотрим. – Не очень любезно ответила она. И скосив глаза на Владу, ехидно спросила. – Все высмотрел? Или для другого раза что оставил?

Пришлось честно признаться.

-Только до коленок добрался. Выше не полез. Княжна рядом, над душой стояла. Все руки отхлестала мне, девичью честь оберегая.

-И поделом тебе. Не лезь под юбку… прилюдно.

Княжна, не выдержав, расхохоталась громко и заливисто, представив руку Радогора под бабкиной юбкой, и без сил повалилась на лавку, давясь от смеха. Бабка, угадав ее мысли, тоже улыбнулась.

-А не все тебе одной, озорница. И другим охота. – Со смехом выговорила она, чем развеселила княжну еще больше.

-От девок – поганок едва увела, так здесь на разлучницу натакалась. – Зашлась в смехе и чуть не скатилась с лавки.

-Открывай рот шире, так и не то еще будет.

И проплыла утицей по скрипучим половицам, улыбаясь.

Улыбнулся и Радогор.

-Я тебе травок для ног наставлю. И питье приготовлю. А там и бегом забегаешь.

-Отбегала я уже свое, Радогор. – С тихой грустью, ответила ему Копыьиха. А глазах ее появилась тоска. – Мне бы доползать сколько отпущено.

-Добегаешь, не доползаешь, матушка. Зима не завтра придет. – Его глаза повеселели и он, широко раскинув руки, сказал. – Хорошо у тебя здесь, матушка. Уезжать не хочется.

Потянул княжну за руку и подтолкнул ее к выходу.

-Хороших тебе снов, матушка.

Вран открыл сонные глаза, прислушиваясь к их разговору и перебрался по столу ближе к лавке. Раскрыл крылья, распушив перья и снова закрыл глаза, решив остаться на ночь в избе с бабкой.

Устраиваясь на ночь на просторной копне душистого сена, Влада неожиданно привстала и повернулась к нему всем телом.

-Радо, а ты почему про зиму заговорил?

-Плохо у нее с ногами, Лада. – Не стал лукавить Радогор. – Как ходит и сам не знаю. У нее уже и ступни синеют, пятна черные местами пошли. И кровь по жилам плохо расходится. Застаивается, как вода в забытом колодце.

-А она знает? – Влада спросила, не скрывая жалости к одинокой старухе, и повернулась к избе.

-Ведунья! И не из плохих. Потому и ног мне не хотела показывать, чтобы не жалели. – С грустью произнес он. – Нельзя нам с утра уходить. Сначала боль заговорю, а там и пойдем. Пусть хоть от нее не мается.

И хитро прищурился.

-Не боишься, Ладушка, что лешие со всей округи сбегутся на твою красоту поглядеть?

Охнула, закрылась руками и закрутилась на копне, оглядываясь на темный лес.

-Не увидишь. – Продолжал посмеиваться Радогор. – Стоит коряжина, ветки разбросала, руки, как сучья торчат, и только глаза горят. Высмотрят все, а мне что останется?

Поняла, что шутит и покраснела.

-Радо, а еще волхв! – Застучала кулачками по его груди. И засмущалась. Отвела глаза в сторону. – Все, все твое будет до последнего остаточка. И пусть смотрят, не забоюсь. Я и дольше могу здесь жить. Бабка сказала, что баба пока мужика в бане не перемоет, она и не баба вовсе. А я бы мыла тебя, мыла и водой окатывала…

Наклонилась к самому лицу, заглядывая в глаза.

-Смотри, только глаз не отводи. – Шепчет, так что сердце замирает. – Для тебя одного растила и лелеяла их. Чтобы при одном их виде у тебя дух захватывало. Чтобы сжал ты меня своими руками и не отпускал.

-А лешие?

-Пусть от зависти совсем засохнут. – Решительно заявила она. – Я и завтра не поеду. Уж так мне здесь хорошо, что  слов нет. И с ножом ко мне в светлицу ни кто не крадется.

Совсем уж неожиданно закончила она. И сразу губы затряслись.

-За что они меня так, Радо? Я же и сделать еще ни чего не успела. Ни плохого, ни хорошего. Ничего!

Радогор прижал ее к своей груди и, успокаивая, провел несколько раз ладонью по голове.

-Ты дочь князя, которого ненавидит Упырь с дрягвы – болота. – Сказал Радогор, бережно и нежно касаясь губами ее глаз.

-Знала бы, что будет так, осталась бы под ольхой и тебя бы не выпустила. Не выгнала бы мать – ольха.

Под его сильной и ласковой рукой незаметно успокоилась и скоро забыла все печали – горести. И про леших, которые другого времени не нашли, чтобы на них поглядеть бесстыжими глазищами.

А вскоре и уснула на плече, спрятавшись под его рукой. А он еще долго лежал, глядя на россыпи звезд и припоминая дедковы рассказы про неведомые земли, про людей, живущих там, пока сам не уснул, под ее мерное дыхание.

Встал, когда рассветный туман стоял еще над лесом. Осторожно, чтобы не разбудить княжну, сполз с копны и прикрыл ее холстиной.

-Не спится, молодец? Рано встал. Спал бы да спал. Пока молод. Состаришься, уж не поспишь.

Копытиха сидела на крылечке, спрятав ноги под юбки. Прямо у ног валялся бэр а вран подремывал, примостившись на распахнутой двери.

-А тебе, как спалось, матушка?

Старуха подняла на него взгляд, словно не расслышав его

вопроса.

-Ты не крутись, Радогор, вокруг да около, а говори прямо. Обмолвился про зиму или и впрямь что разглядел? Признаюсь, бодрее сегодня хожу. И сиживать уж давно так не сиживала. Даже встаю бодро, хотя крылечко у меня сам видишь какое. Видимость одна, а не крылечко.

Радогор, не ожидавший от не такой прямоты, увел глаза в сторону. 

-Ты, Радко, глаз то не уводи. И я, как ты сам знаешь, себя не на дороге нашла. И кое – что, может, и не так ты, но тоже понимаю. В колодец со страху не кинусь, благо его у меня и нет. Из ручья воду беру.

-Синюха, матушка, скоро выше поползет. Кровь застаивается и портится. Жилы ей не дают торной дорогой бежать. В узлы скрутились. Разогнал я, что мог, но недолго. Позволь от болей тебя заговорю, пока княжна моя спит.

Копытиха молчала, внимательно и строго глядя в его глаза. Потом невесело улыбнулась, скупо разжимая губы.

-А под подол, ясный сокол, пока княжна спит, не полезешь?

 -Не полезу. – Радогор с облегчением вздохнул и тихо засмеялся. – Мне и головы твоей будет достаточно.

-Ну, если так, тогда заговаривай.

Возложил руки на голову. Одну ладонь на затылок, другую на лоб. От его ладоней ровное успокаивающее тепло. Глаза Копытихи против ее воли закрылись и она погрузилась в сладкую полудрему, какой не испытывала, пожалуй, в последние полвека. А его пальцы мягко и ловко забегали по ее голове. Соскользнули к ушам и  она почувствовала, как они разминают мочки. Потом скрылись за ушами. Перебежали к бровям, к переносице… остального она уже не чувствовала.

«Опять спать заставил, лиходей». – Догадалась она, засыпая, и чувствуя давно забытую легкость в теле.

-Просыпайся, матушка. – Вернул ее к действительности его ласковый голос. – Я нарочно побольше захватил. Хуже от этого не будет. А боль долго не должна появиться.

Выбираться из этого состояния не хотелось. Но она заставила себя открыть глаза и пошевелиться. Ставшей уже привычной для нее боли, не было. Ушла, проклятущая. И ноги, колоды деревянные, будто свои, а будто и нет.

-Как уезжать соберусь, так еще заговорю. Все проще будет бегать. Только настои не забывай пить. И ноги натирать. А еще лучше, если в тепло после этого их закутывать.

Старуха, прислушиваясь по привычке к ногам, кивнула головой. И подняла на него глаза.

-А ты, Радогор, так и не сказал, когда часа мне ждать?

-Зачем тебе это тебе, матушка? Я же сказал, не завтра еду. А пока живу, на ноги поставлю.

-Значит не обмолвился. К зиме ждать надо. – Сказала спокойно, безбоязненно. – И то хорошо. Не в холода уйду. Сама не замерзну и людей не заставлю маяться со мной.

Радогор смутился и поспешно отвернулся, чтобы не встречаться с ее глазами.

-А и не надо. Молод ты еще, чтобы врать. И хотел бы, да не умеешь. По глазам вижу. – И тут же заговорила о другом. – Мечу, Радко, не верь. Подлый он. Обманчив, как и хозяин его. Слукавит, когда не ждешь. Нашему железу верь, ему нет.

-Заклятие на нем дедково, крепкое. А я, сверх того, и свое рядом с ним пристроил. Хотел бы обмануть, да воли не будет ему. Не дастся он чужой руке.- И привычным движением коснулся рукояти меча. Рукоять удобно легла в ладони, отзываясь знакомым теплом.

-Чужой, может, и не дастся. А вдруг да вспомнит ту, которая ковала его? Да и обманет тогда? Не один идешь, с княжной…

-Хотел бы обмануть, обманул, когда мы с ним встретились. – Хмуро ответил Радогор, с явной неохотой, выпуская рукоять из руки. – А не обманул.

-Сам сказал, заклятие. – Не оступала Копытиха. – А тот, другой, про него сведал. И сейчас, пока раны залечивает, будет биться над ним, пока не добьется. А как добьется, так снова по твоему следу побежит.- Радогор, глядя на нее из – под бровей, задумался.

-Я запомню это, матушка. К тебе же приеду, как сказал.