Ранним утром, пока спала княжна, Радогор заседлал коня и умчался в город. Пробыл там не долго. Привез узел со своей старой одеждой и мешок с припасами для предстоящего похода.

-В нем сподручнее по болотам ходить. Вымокнет и тут же обсохнет. А кожа сохнет долго. Скукожится и изотрет все до кровавых мозолей. – Пояснил он, вышедшей на встречу Владе. И подкольчужник хорошо бы подлатать. Новый жаль портить.

-Нашел о чем жалеть. – Хмыкнула княжна. И с легкостью успокоила. – Другой возьмешь.

Радогор улыбнулся.

-Забыла, Ладушка, что кладовые уже не твои?

И этот довод посчитала не убедительным. Но подкольчужник взяла, хотя и не знала с какой стороны к нему подобраться. Местами был он изрезан в ленты когтями чудовища. Поэтому больше полагалась на умение Копытихи.

-Подумаешь! Скажу и Ратимир привезет. А в мешке что?

-Припасы. Взял на первое время. А  потом добудем.

-Головастиков что ли? – Слух у берегини был таким, что любой хищник позавидует. – Другой добычи не найдешь. Или не тебе я  толковала, что все перевел мой соседушка? Что ходило, что летало и что ползало. Так, что милок, бери сколько унесешь, чтобы с голоду не пухнуть. В дороге все переедим. Зато обратно легко будет тебе шагать.

Подумала, и с грустью добавила.

-Если будет чем. Я уж хорошего и ждать отчаялась.

Княжна услышала ее последние слова и встревожилась не на шутку.

-Радо, я с тобой пойду. Не пущу одного. – Вскричала она. – На погибель.

Чем до глубины души обидела кикимору.

-Или повылазило тебе, девица? Где это ты его одного увидела? А меня ты уже и замечать перестала? Я на погибель не собираюсь.

-И правда, Лада, куда тебе с нами. – Радогор поспешил образумить княжну. – Вымокнешь, простудишься, а нас впереди путь  не легкий ждет. И водянной опять же…

Услышав про водянного, Влада призадумалась. Но все испортила берегиня. И сейчас успела влезть со своим языком.

-Нужна она ему больно. Он мужчина степенный да видный и супругу выбирает по себе, а не такую стрикалку, как эта.  Хи – хи, да ха – ха! Ни какой самостоятельности, даром, что княжна. – И сокрушенно хлопнула себя руками по бокам или по тому, что у нее было этом месте. – И как такое чудо у князя Гордича уродилось, ума не приложу. А на водянного пусть даже не смотрит. Уж если он от меня отвернулся!

-Ты же говорила, что сама ему отказала. – Поправила берегиню Влада, пряча улыбку в кулак.

-И отказала. А ты добивайся девки, если мужчина! А не беги, выпучив  глаза в разные стороны. Мало ли какие капризы на девку нактили?

Огорчение ее было так велико, что она отправилась к Копытихе, в надежде поживиться гостинчиками для восстановления душевного равновесия.

-Расстроилась. – Засмеялась Влада. – Огорчение убежала заедать. Никогда бы не подумала, что они такие, эти кикиморы. Дитя дитем. А ими детей пугают. Когда едем, Радо, чтобы я подкольчужник успела залатать ко времени?

-Не едем, Ладушка. Идем. – Нехотя ответил Радогор и засмеялся. – А не ревнуешь ли ты меня к ней, Лада?

Княжна увела взгляд к избушке, где берегиня торопливо выкладывала Копытихе все свои обиды. И тоже засмеялась.

-А напрасно. Берегини у богов в подручных ходят. Перекинется красной девицей, да так, что мавки ахнут от зависти. А парень, если духом слаб или иным чем, свету белого не  взвидит. И сразу про все забудет.

Напрасно сказала. Но сказанного не воротишь. Княжна задумалась и с недоверием снова повернулась к избушке. А из избушки через волоковое окно донеслось.

-Так ей вертошарой. Будет знать, как над чужим горем потешаться.

Но и этого было довольно, чтобы Влада решительно тряхнула головой и даже ножкой притопнула.

-Вот уж сейчас точно не остановишь меня!

А из волока вновь долетел невнятный, но очень ехидный, смешок кикиморы, которая все таки нашла, чем угоститься.

-А пусть себе идет, Радогор. Леший за волосья долгие сгребет, не промахнется. Или кто в трясину потянет…

На глазах княжны выступили слезы. Еще слово и ударится в рев, не остановить.

-Не слушай ты ее, Ладушка. Это она тебе за твой смех выговаривает. – Как мог Радогор пытался ее успокоить. – Кто же тебя утянет, когда водяной ушел. Или забыла ты? И лешему ты не нужна. Он по беригине сохнет. Сам видел. И разве отдам я тебя кому?

Но княжна поджала губы, гневно сверкнула глазами и кинулась к копне. Радогор вздохнул и, вспомнил, что лошадь до сих пор стоит не расседланная и мешок с припасом не разобран. А через волок выглядывал длинный и тонкий, как отсохший сучок, нос.

-Ловко я ее? – Весело спросила берегиня у Копытихи, приглашая повеселиться и ее.

Но поддержки у ведуньи не нашла.

-Связалась с младенцем. Девка только – только свет увидела, каждому дню радуется. Сама посуди, много ли она из окна своей светелки видела? А ты что?

Кикимора нахмурилась, обдумывая ее слова, забыв и про творожную шанежку в руке и смутилась.

-Повинюсь я перед ней, подруга. Думала, что она надо мной потешается.  И ты, молодец, повинись. – Крикнула она Радогору, который в это время стренаживал коня, чтобы далеко не убежал. – Она сейчас и вовсе косо на меня смотреть будет. То нагой, в чем мать родила, на твоей спине качусь, а то и того хуже, девкой красной перекидываться могу, о чем и сама не знала.

Хлопнула себя рукой по лбу, так, что по лесу треск пошел, словно сухим поленом по пустому дереву кто брякнул. И чуть не до пояса вылезла из волока.

-И где ты раньше был, парень? Сколько времени на тебя извела, а ты и словом не обмолвился. Я же и помнить про то забыла, что перекидываться могу. – Даже пальцем погрозила Радогору и втянулась в избу, возвращаясь к Копытихе. – Как думаешь, получиться у меня перкинуться, подруга? Советуешь попробовать? Глядишь, тогда и водяной вернется.

-Совсем сдурела, старая? Ну, посуди сама, кто на нас с тобой сейчас обзарится, хоть по десяти раз на дню перекидывайся? Лучше иди да перед княжной повинись.

Берегиня, не прекословя, тут же отправилась мириться. И до Радогора долетел ее дребезжащий голос.

-Ой, да что ты над собой наделала, девонька? Да, как же у тебя рука на красу такую поднялась? – На весь лес запричитала она. – И потянуло же меня за язык, дуру старую, колодищу гнилую, неразумную!

Радогор похолодел, почувствовав не ладное и в несколько прыжков подлетел к, их с княжной, пристанищу. Влада сидела на копне  и держала на коленях, срезанные по плечи, волосы, приглаживая их гребешком.

-Ладушка, зачем? – Прошептал он, побелевшими губами.

Княжна и головы не подняла.

-Чтобы не утянул никто. – Тусклым, безразличным голосом отозвалась она, и провела ладонью по коротко обрезанным волосам. – И думать не надо теперь кто я, девка или баба.

Кикимора всплеснула руками.

-Подруга, ты только посмотри на эту срамницу. – Берегиня все еще не могла успокоиться. – Это же додуматься надо было до такого.

Но Копытиха и глазом не повела.

-Зато голове легко. – Просто сказала она, отнимая у княжны волосы. – Новые отрастут. А эти у меня пусть полежат.

Радогор словно онемел, глядя на сразу, преобразившееся лицо Влады. Юнец и юнец, если бы не тесно облегающий тело, подкольчужник.

-И тебе будет причитать, старая! – Прикрикнула. Обозлившись, она на кикимору. – Весь лес переполошила. У парня от твоего визга ноги отнялись. Стоит до сих пор не жив, не мертв. И я невесть что подумала, кинулась… за тобой.

А Влада до позднего вечера не произнесла ни слова. И только укладываясь спать, отворачивая глаза в сторону,  с болью спросила.

-Теперь и смотреть на меня не будешь, Радо? Стриженая, как девка распутная.

-Ты еще краше стала, Ладушка.

-Где уж там! - Отмахнулась она. Но улыбнулась. – Думала, не возьмешь ты меня в волосах. Они и впрямь могли запутаться в ветках. Или за корягу зацепиться. Распутывай их потом….

-А я думал…

Но так и не сказал, что он думал. Сидел у ее ног, перекладывая дорожные припасы в заплечный мешок, изредка поглядывая на нее снизу вверх.

-Может все же здесь останешься, Лада? А я скоро вернусь. Только туда и сразу же обратно. Там грязь… хляби.

Влада решительно замотала головой.

-Куда ты, туда и я. Сам посуди, легко ли мне тебя ждать будет? Изведусь, измучаюсь вся. Плохой он, этот колдун. Бабка и то говорит, де его князь, старый Гордич, дед мой за черное колдовство едва не утопил. А я думаю, утопить и надо было. Не было бы тех бед, что свалились на нас всех.

Задумалась, и в глазах появился испуг.

-Но тогда бы я тебя ни когда не встретила!

Радогор тихо возразил.

-Ты забыла, Лада, что это я тебя нашел.

Что – то было в его словах такое, что вызвало у не сомнения, но спорить не стала. Вместо этого спросила.

-Но ты так и не сказал, что подумал…

-Разве? А о чем я думал?

-Ты сказал – «Я думал». А что, так и не сказал.

Радогор смутился. И виновато улыбнулся.

-Я думал, что ты ревнуешь меня к берегине.

Княжна подняла удивленно брови.

-Я имею в виду, когда она перекинется девицей. – Пояснил он, краснея и отводя глаза в сторону.

Влада откинулась назад, изумленно глядя на него, и вдруг громко расхохоталась и свалилась с копны вниз.

-Ты что?

-Ой, Радо! Да в кого бы она не перекинулась, а стоит только припомнить все эти сухие ветки и сучки, как тут же… Ой, не могу. Как представлю ее и… рогульки!

У Радогора было, что сказать, но он благоразумно промолчал, с удовольствием глядя на ее порозовевшее от смеха, проказливое лицо.

-А ты чего улыбаешься? – Неожиданно подозрительно спросила она, заметив его улыбку.

-На тебя смотрю.

-Ну, тогда улыбайся. – Милостиво разрешила. – Я не против.

С вечера Радогор долго не мог уснуть. Ворочался с бока на бок и замирал в неподвижности, чтобы не разбудить, беззаботно спящую после всех дневных переживаний, Владу. Забывался в короткой полудреме и снова начинал ворочаться. Какое – то неясное волнение начинало тревожить его. Волнение, которого он давно, пожалуй с того самого проклятого набега, в котором погиб старый волхв, не испытывал. Волнение, и подсознательное чувство близкой опасности.

-Спи, Радо. – Сквозь сон пробормотала Влада. – Все бока мне оттоптал. А  то и я проснусь.

С этим было лучше не шутить. И он в который уж раз послушно затих, прислушиваясь к ее ровному дыханию и перебирая пряди не привычно коротких волос. Но всему когда – то приходит конец. Намучившись, все же перед рассветом уснул. Но и сон не принес успокоения. Волнение принесло неясные, пугающие видения, в которых даже если бы и мог, все равно не сумел бы разобраться, настолько быстро они менялись. Сначала появилось мохнатое шерстистое чудовище. Из – за волос, не стриженых и не чесаных, ни глаз, ни рожи не видно. И погрозило грязныым пальцем, с давно не резанным ногтем, больше уже похожим на коготь.

Открыл глаза, но понял. что так и не проснулся. Чудище по лягушачьи скакало и бесновалось перед ним, захлебываясь в хохоте и продолжало грозить и уже не пальцем. А туго сжатым кулаком.

Заморгал глазами, чтобы прогнать сон или наваждение. Чудище исчезло. И сон тяжелый и черный навалился на него. Беспросветный, такой, в котором не видно не зги. Даже не навалился, обрушился обломком скалы, сминая и ломая его.  Радогор явственно слышал, как трещат и ломаются его кости, как кровь из порваных жил заполняет его тело, а сердце бъется неистово и гулко, пытаясь выпрыгнуть наружу. Вот и дышать уже не чем. И не скала, зеленая мутная и вонючая жижа заливает его. Льется в рот, в уши, разъедает глаза. Воздуха не хватает. И не закричать. Стоит открыть рот, как эта мутная жижа … нет, не жижа, трясина бездомная и черная утягивает его.

А где – то – там, на головой, по другую сторону воды мечется Лада. И берегиня. Ищут, суетятся, кричат. Надо бы и самому крикнуть, что здесь он, рядом. Только руку протянуть. Захлебнулся гнилой жижей, подавился тиной. И заколотил, теряя сознание, руками и ногами, пытаясь вырваться из безжалостного плена черной дрягвы.

-Радо! Радо! – Из далека доносится голос княжны. – Очнись.

Но почему она так далеко, когда следом, за его спиной должна идти? И кикимора?

Тело содрогнулось и взорвалось от боли, словно кто – то трехлезвийным копьем ему в грудь поцелил, под самое сердце, а потом и провернул для верности.  Ему же и одного бы удара хватило. И крепче его люди после такого удара долго не живу.

Боль крути руки, с хрустом ломает суставы, выламывает ноги из того, в  чем они держатся. И Радогор слышит, как с треском рвутся сухожилия. Голова заламывается а сторону и назад, ломая шейные позвонки.

-Радо! Да очнись же ты.

Маленькие руки пробили не проницаемую толщи трясины  тянут, тащат его на верх. Но дрягва не хочет ее отпускать Повисла на теле, а рядом шерстистое чудище приплясывает и хохочет, показывая желтые  гнилые зубу.

Но куда же ее, почти детским,  рукам совладать с дрягвой?

-Радо!

Боль прорезала его тело от головы до пят. Сердце сжалось в тугой ком и сразу же помутилось, и без того не ясное, сознание.. Стиснул зубы и по вершку, по пяди, колотя ногами, пополз, выбираясь, на верх, на мертво зажав в своих руках ее ладони.

Боль неохотно начала покидать тело.

С усилием заставил себя открыть  глаза.

Ни дрягвы, ни трясины!

Копна, застеленная холстиной, и он сам под копной. А над ним Копытиха ругается самыми черными словами. Да такими, которые не каждый мужик выговорит. А за ней берегиня без умолку трещит, а о чем, не разобрать. От волнения на старый, давно забытый язык сбилась. Между ними Влада пытается пробиться к нему, руки тянет. Но разве Копытиху оттолкнешь? Стоит незыблемо, как тот, неохватный столб с вырезанным ликом на подходе к избе.

-Наготу прикрой! – Прикрикнула на нее ведунья. – Хватит голой задницей светить

-И другим, чем не попадя! – Присовокупила кикимора.

А над головой вран кружит и кричит диким голосом.

Влада наскоро замоталась в холстину и только тут до нее дошло, что и Радогор светит тоже тем же местом. Но только с другой стороны. Сорвала с себя холстину, сама скрылась за копной.

-Говори, зачем орал? Зачем лес переполошил? – Сурово спросила Копытиха, убедившись, что Радогор способен ее понимать. И коснулась рукой его головы. – Огневицы, как бы, нет. И за столом не переел.

-Погоди, матушка. Дай в себя прийти. – Попросил ее Радогор, закутываясь в холстину. – И портки надерну. Отвернитесь.

-Нашел, чем напугать! – Кикиморой овладело нетерпение.  – Мы за свою жизнь  и не такое чудо видели.

-Говори, да не заговаривайся, подруга. – Одернула ее бабка и скосила на нее недовольный взгляд. – Где это ты успела насмотреться?

Ответа ждать не стала, а снова склонилась к Радогору.

-Он приходил?

-Он! И не спится ему! По ночам таскается. – Хмуро ответил он, поправляя сбившуюся холстину. – Сам не спит и людям не дает.

-Так, какого же ты лешего… Копытиха вывалила на него новый поток замысловатых ругательств. – Почему оберегом себя не огородил? Почему чертой не закрылся? О себе не думал, так о девке хоть бы вспомнил.

-Лада ему не нужна. – Все так же хмуро оправдывался Радогор. -  Я ему нужен. А оберег не выставил, за вас тревожился.  Хоть и видел он меня, но где, не знал. А с оберегом бы враз догадался.

Заметил, плохо скрытый испуг княжны, по тому, как она вжалась в копну, и успокил.

-Не бойся, Ладушка. Не сам он приходил. Знаю я это колдовство. Связал травянную куклу и принялся на меня колдовать. То руками мнет, то камнем колотит или иглой колет.  А боль мне передается.  А потом и в болоте ее топить принялся. Может, так и утопил бы, если бы ты не проснулась.

-Так нет же болота?

-И не надо. Куклу утопит. Она захлебнется и я умру.

Копытиха слушала его внимательно, кивая головой каждому слову. Не перебивала его и берегиня, хотя по ее глазам было видно, что так и подмывало ее вставить и свое слово. Ну, если не слово, так словцо. И если не очень умное, так крепкое.  Или, во всяком случае, крепкое. И не слабее, чем у Копытихи.

-Зря не утопил его старый Гордич! – Наконец, выдохнула она. И для ясности добавила еще несколько таких слов, от которых даже у Радогора зубы заныли, а кикимора задохнулась от восторга и нескрываемой зависти. – А ты, Радогогр, заслонись оберегом. И за меня не страшись. Если не к утру, так к полудню все равно прознает. Где ты схоронился. А как надумает еще раза заползти в твой сон, так и махни ему кулаком по мохнатой роже. Сон, не сон, а кулак, он и есть кулак.

-Врасплох застиг.

-А ты думал, что ждать будет, когда сам к нему явишься на хлеб – соль? Обрыбился. Подлости необыкновенной мой соседушка. – Кикимора умудрилась таки влезть между ними. – Это надо же было умудриться так, чтобы межу передвинуть?

Пошли спать, подруга. – Копытиха поторопилась перебить ее, чтобы в который уж раз не выслушивать все ее обиды. И потянула за подол. – Светать уж начинает, а у меня сна не в одном глазу.

И напомнила Радогору.

-С оберегом не мешкай. Заслонись. Хоть под утро уснешь. А нет, так я попытаюсь заслонить вас. Но силы ему всей не показывай, чтобы не встревожить его прежде времени.

-Завтра выйдем! – Решил он, забираясь на копну и придерживая холстину руками. – Проторил тропу, теперь и оберегом его не удержать.

Приподнял холстину, чтобы могла влезть княжна и та, свекнув голым телом, ловко скользнула под нее.

-Но зайдем к нему с другой стороны.

Кикимора скрипнула расщепом, прикидывая мысленным взглядом дорогу.

-Вдвое, как не втрое, дорога выйдет… И самыми не пролазными топями придется идти, Радогор.

-Прямой путь,  не всегда самый короткий. – Согласилась с Радогором Копытиха.

-Я так испугалась, Радо, такого страха натерпелась, когда ты начал биться и корчиться весь. И руками, и ногами… и сюда, и сюда! – Заговорила Влада, и зажала его руку в своих, чтобы показать, куда угодили его удары.   – И сюда тоже. На утро с синюхами выйду. Подуй… Или рукой поводи. А еще лучше и подуй, и рукой поводи.

Привстала, чтобы Радогор лучше увидел места предполагаемых синюх.

-Увидел? – И убедившись, что Радогор верно разобрался с ее синюхами, продолжила.

-А я, как закричу. – «Радо, Радо!» И ну, тебя трясти. А тебя ворочает и ворочает. Только треск стоит. Дуй, Радо, не останавливайся, чтобы синюх не было.

От пережитого страха остановиться не может. Говорит без умолку, рта не закрывает.

-И тут погляди. Тоже больно. Как соскочу с копны…

Приподнялась на локте, с блаженным видом, следя за его рукой. И пальчиком указала.

-Тут тоже подуй, чтобы синюхи не было. Ой, Радо, как же мне страшно был!Даже мороз по коже.

-Это потому, что прыгнула с копны в чем мать родила. – Подсказал он, посмеиваясь

Влада уже разомлела под теплом его рук и пропустила его смелое замечание мимо ушей. И сквозь сон пробормотала.

-Живого места нет на теле. Вся в синюхах буду. Долго гладить и дуть будешь.

А к Радогору сон не шел. Мало того, бежал из глаз на всех четырех копытах. Лежал с открытыми глазами, глядя на небо с затухающими звездами. На темные дремлющие облака, изредка заползающие на рогатый блеклый месяц. И старался припомнить все видения, с которыми столкнулся этой ночью. Но усталость сломила и его. Задремал, чувствуя, как в мозгу словно бы осторожная мышь скребется. Где – то у самой дальней стенки, стараясь прогрызть угол. Куснет раз – другой и затихнет, замрет, прислушиваясь, нет ли где кота. И снова зубками…

«Хорошо, что Копытиху послушал и оберег выстроил. – Подумал он. – Зубы сломает, а не прогрызет. По крайней мере до утра. Но как его в тех болотах брать, лохматого? Близко не подступишься, если ребячьей игрушкой чуть не изувечил? Хорошо, что Лада рядом была. А не будь ее?»

Словно подслушав его мысли, она выбралась из – под его руки и поднялась выше, навалилась телом на его грудь и обняла рукой, шепча сквозь сон не разборчивые и невнятные слова.

Чудище шерстистое где – то за дальним краем дрягвы мохнатой мордой маячит, прячась за тучами и кулаком грозит. Волосы на морде от ярости топорщатся. Что – то кричит. А что, не слышно. Оберег не пускает, глушит слова похабные. И не надо. Добра от него все равно не дождаться. Ничего, потом расскажет, как придем. Не захочешь, да поверишь берегине. Эвон, как его злоба изуродовала. Был человек, как человек, а стал бог весть кем. И все через злобу.

 С выходом припозднились. Утомила бессонная ночь. Влада открыла было глаза, посмотрела невидящим глазом на Радогора и промямлила.

-Я скоро, только сон досмотрю.

Разнежилась и берегиня. Открыла глаза на стук горшков и блаженно зевнула со стуком открыв рот.

-Хорошо тут у тебя, подруга. Хоть вдоль, хоть поперек тянись. А все равно до края не дотянешься. Век бы у тебя на печи жила.

-Смотри, не переломись. Вон, как кости хрустят.

Кикимора оставила ее слова без внимания.

-Эх, мало я у тебя погостила ныне! Даже поболтать всласть не успели. – Сокрушалась она, сползая с печи. – С молодыми только свяжись. Все у них не как у людей, через пень да колоду.

-Не последний день живешь. – Усмехнулась Копытиха. - Какие твои годы. Прибежишь еще.  А  на них не ворчи. Появились, словно заново жить начала. Лучше шанежку съешь

-И то верно. – Согласилась кикимора, впиваясь в румяную шаньгу зубами. – Съем шаньгу и снова на печь полезу. Эх, жаль зубы сносились, а то я бы и мяском себя порадовала.

-Зубы! – Отозвалась ведунья, невесело улыбаясь, - Тело сносилось, а ты о зубах печалишься. На себя смотреть боюсь. Смотрю и не узнаю. Думаю, куда что делось? А тебе хватит вылеживаться. Помоги на стол собрать. Когда еще по – людски поесть придется?

Кикимора, вздыхая, полезла с печи.

-Это ты правду молвила, подруга. Тело у тебя было позвончей, чем у иных, которые в теремах живут.

-Только Копытихе досталось. – Вздохнула с сожалением ведунья.

Но кикимора ее вздоха даже не расслышала.

-А уж сох то по тебе, помню, старый князь Гордич, дед нашей княжны! – Трескуче рассмеялась берегиня. - Ко мне с дуру за приворотом прибегал. А я к той поре уже все перезабыла. Ужели так и не далась ему?

За дверью громко кашлянул Радогор и кикиморе так и не довелось узнать, чем дело кончилось. Устояла ли Копытиха или сдалась бесславно старому князю.

-Готова, тетушка? – Еще из – за порога спросил он.

-Вот она, подруга, нынешняя молодежь! Не здравствуй, не прощай и сразу за гребень. – Рассерчала кикимора.  - Думай вот теперь, гадай далась  ему или не далась.  К полудню выйдем. Тайными тропами поведу. Как месяц тропку высветит, его дорогой и пойдем. По холодку.

И резво подбежав к Радогору, бесцеремонно выставила его за дверь.

-Говори дальше, подруга. Я же от него и слова добиться не могла. А уж как старалась. Язык измозолила. – Тараторила она. – Не он, так верно бы утопили тебя люди в ту пору. В то лето, как раз мор на скотину напал… И все на тебя показывало.

-Оглушила ты меня совсем своей болтовней. – Остановила ее Копытиха, нахмурившись. – И что на тебя нашло? Лучше ребятишек позови к столу. Да и отправляйтесь. Ни к чему полудня вам ждать. Радогор тревожиться начал.  И из княжны еще тот ходок! Пока разбежится…

-Будто подтыкает кто его в одно место. – Проворчала кикимора. – Ну, ладно. Сейчас не сказала, в другой раз договоришь. С живой не слезу, так и знай. Не опоздало. Сама сказала, не завтра умирать.

-Беги, беги, заноза!

После завтрака Радогор рассиживаться не дал. Закинул за спину перевязь с мечом, повесил на другое плечо мешок с припасами. В левую руку взял лук. И проследил, как прилаживает свое оружие княжна. Своей рукой подтянул пряжку ее перевязи, и ремешок, которым она затягивала волосы.

-Отвару тебе на долго хватит, матушка. Только не ленись, натирайся. И пить не забывай.  А мы в гостях не засидимся.

-Ну да. Приди к такому в гости. Поленом угостит. – Кикимора бросила в сторону болот не ласковый взгляд. – И пирогов не захочешь. Так, что уж лучше ты напеки, подруга… С ягодами. И чтобы не подавиховатые были. А то настряпуют, в зубах теряются.

И опомнилась.

-Экий ты торопыга, парень! Я же по за столу даже не присела, чтобы жирок завязался.

-В котором месте ты его увидела, трещетка?  Одну тебя и слышно… - И с грустью, посмотрела на Радогора и княжну. – Провожать не пойду.

-А ты, подруга, про пироги то помни! – Успела напомнить берегиня. – Нам там разъедаться некогда будет. Вся надежда на тебя одну.

-Иди уж, иди…

И кикимора припустила вдогонку за Радогором и княжной, которым наскучило ждать ее.