Старой дорогой не пойдут. Так он решил. На старой дороге побито и пограблено. Другой путь торить будут, коли возвращаться будут. Только бы угадать без ошибки тот путь. А чтобы угадать, надо знать, где останавливаться буду, чтобы перевести и коням дать отдышаться.

Шел, не таясь, не крадучись. Своя земля, не чужая. Укроет последнего из рода, пока кровью за кровь не сочтется. Сестрица – березка от подлого глаза укроет, дуб – отец поможет схорониться. Не глупый отрок крадется за набегом, коего деревянными струганными палицами волхв Вран учил мечному бою. Зрелый вой, отведавший первой крови. Сам не думал, не гадал. Что вместе с синюхами вколотит он в него ратную науку. Ненависть переполняла его душу, наливая тело зрелой, неукротимой силищей. Рука при малейшем шорохе сама тянулась к мечу.

О смерти и помышлять забыл. И в мыслях не держал. Верил, не дадут ему боги умереть пока смертью за смерть не ответит. А там, как ответит, что будет, то и будет.  И кому нужна его жизнь, когда нет больше рода. И не кого больше крепить своим плечом, славить своим мечом и ратным подвигом. Лишь бы помогли боги и бэр – пращур унести с собой, как можно больше вражьих воев.

Шагал напористо, размашистым шагом, не обращая внимания на жалобное повизгивание косолапого приятеля.

-А я тебя предупреждал. Сам поперся. А теперь терпи. Или ступай обратно. Вместо того, чтобы ворчать, лучше бы слово доброе вымолвил

И все же на душе оттого, что не один, что кто-то рядом есть было не так пусто. Хоть и не разумеет человеческого слова, есть с кем перемолвиться.

Под вечер добрались до густого, обширного ягодника. Кусты колючие, Радку в рост. Растут плотно – на – плотно. И ягод красно. Листьев под ними не видно. К лесному окаему близко и солнце не выжигает. Висят от корня до макушки. Одна другой больше, сочные и ядреные.

Бэр, как увидел это, аж взвизгнул от вожделения. И, себя не помня, покатился к ягоднику. Вломился в самую гущу, утвердился на заднице, загребая ветки лапами, принялся очищать один куст за другим. Толкал ветки в рот и урчал от наслаждения. По тем звукам, которые висели над кустами Радко догадался, что не один его друг охоч до ягод. Есть и другие любители сладкого угощения. Со всей округи его родичи здесь. Пасутся, набивая брюхо впрок, запасаются на долгую, холодную зиму, пока не опали ягоды. И, на всякий случай, басовитым раскатистым рыком хотел дать знать, что не чужой появился рядом с ними. А родич с края леса пришел. Но искушать судьбу не стал. Родичи тоже всякие бывают. А ну, как покажется кому, что ягод на всех не хватит да и полезут в драку. А ему сейчас только драки и не хватает для полного  счастья.

Но, подумав, все же рыкнул. Мол, де, не до ягод ему сейчас. Других забот полон рот. И задерживаться он здесь не собирается. Бэр не переставая жевать, выпустил из лап целый сноп веток. Посмотрел в его сторону хмельным взглядом. И что - пробормотал ртом, до отказа забитым ягодами и душистыми листьями, своему, по бэрьи. Обязательно догонит, как с ягодами управится, догадался Радко. Во что можно было поверить с трудом, или упившись до пьяна хмельными медами.

А Радко, огибая ягодник стороной, пошел дальше, туда, где между гигантскими стволами голубело небо и пробивались солнечные лучи. Его приятель, которому и в голову не могло прийти, что – кто – то вот так, совершенно легкомысленно, может отказаться от пиршества и пройти мимо такого богатства, провожал его удивленным взглядом. И потом отчаянно и обиженно заорал.

-Натолкаешь брюхо, догонишь. – Утешил его Радко. И с легкой улыбкой добавил. – Если вспомнишь.

Последние слова были не только допустимы, но и вполне уместны. Обжорство, а вернее было бы сказать, брюхо его родичей в размерах хоть и уступало в размерах коровьему, но меры не знало. Будет его родич  пастись здесь, пока не наскучит, а потом еще корешками закусит. И напоследок поищет муравьиную кучу не малых размеров. Или другую забаву для себя придумает. Живет без опаски. Врагов у бэра в этом лесу нет. Разве что люди? Так людям зачем родича обижать его родича? Если разве дикий тур в лес заскочит ненароком. Так нет их сейчас в здешних лесах. На просторе, за окаемом пасутся. Трава по пояс, раздолье. Ешь. Не хочу. А если нет, так колотись рогами, если охота.

А бэр, выслушав его, забрался еще глубже в ягодный кустарник, оставляя после себя торную дорогу. А Радко без опаски, голоса пасущихся бэров отпугнут кого хочешь, подобрался к опушке. Дорога, проторенная сотнями лошадиных копыт, видна издалека. Прислушался. Далеко вперед ушел набег. Лес шумит ровно. Птицы не трещат. Судачат, сплетничают. Давно люди прошли. А других новостей долго ждать придется.

Пробежал через не широкую поляну, оставляя дорогу одесну. И шел до самой ночи, пока глаз не заплутал в лесной непроглядной темноте. Можно было бы и дальше идти, давно научился и на слепо ходить, но выбрал место помягче, помшистее и привалился к дереву. Отломил ломоть от оставшегося хлеба и лениво, едва ли не с отвращением, сжевал его, трудно глотая черствые куски. И закрыл глаза, заставляя себя хоть не надолго уснуть. Но заснул, к немалому своему удивлению, легко, будто в черную бездонную яму провалился. И, к еще большему удивлению, ни один сон не пришел. Словно и не было кровавого набега, словно не было Врановой смерти. И не он бил стрелами и сек мечом врага. И не он отлеживался в укрывище древа – отца.

А проснулся оттого, что чья – то влажная и шершавая, но поразительно мягкая ладонь  водила по его щеке. И кто-то с нескрываемой обидой ворчал на него. А кому бы ворчать, когда нет больше волхва?

И дедко будил не так. По иному поднимал.

-Поднимайся, лежень! – едва рассвет забрезжит, ворчливо басил он. – Девки все пороги обступали. А ты все глаз продрать не можешь.

А откуда бы им, этим самым девкам, взяться в их лесном углу? Они и в городище наперечет.  И с пелен знают с кем придется жизнь коротать. Кто же не знает, то догадывается. Да и не до девок ему пока  по молодости лет. Хотя нет – нет, да и остановится глаз на чьей – нибудь красе, зальется алым цветом и аж сердце задрожит. И душа вон из тела вылетит. А уж когда на себе взгляд поймает, озорной, угадывающий, так и вовсе хоть к реке беги, либо в озеро с разбега кинься вниз  головой, чтобы жар в себе унять.

Откормил его старый волхв. Лес выходил, взлелеял. Ростом зрелому мужу вровень. А иных так и вовсе перерос. Плечом широк, телом крепок. Только лик ребячий. Щеки розовые, как у девки, губы пухлые. В глазах небо отражается. Волосы светлые из - под ремешка, как у  Врана, до плеч. И не поверишь сразу, что воз один поднимает. И на своих плечах держит, когда колесо слетит или в осенний хляби чека вылетит. Но когда, что не по нраву, сведет брови к переносице, затвердеют скулы да губы подожмет, а глаза нальются холодом, сам Вран не угадает, сколько же лет ему зимой минуло.

Не со зла ворчит дедко. Дает понежиться.

Нет больше старого волхва. И ворчать больше не кому.

А ладонь гладит, и гладит. И прижаться бы к ней потуже щекой, но во сне разве прижмешься. Открыл глаза, а перед ним косолапый. Аж сопит, до того старается. Провел рукой по лобастой голове и поскреб пальцем за ухом. Бэр засопел еще громче и от удовольствия заурчал сытым котом.

-Ложись рядом, лизун. Рано, не рассвело еще. – Шепнул ему в ухо. И насторожился.

Ночью в лесу голос далеко разносится. К чему лес тревожить?

И бэр, благостно вздохнув, привалился к его боку и затих. А Радко подкатился к нему ближе, зарылся в густую шерсть руками и снова задремал.

Разбудили птичьи голоса. И оттого, что кто-то смотрит на него. Открыл глаза, а над ним бэр свесил морду и жалобно пофыркивает.

-Проголодался?  - Догадался Радко. А хотя, как не догадаться?  - Угощения ждешь?

А зачем было спрашивать? Ждал. Еще как ждал. Слюна с языка капает. И лапой мешок из – под его головы выцарапывает.

-Ладно, дармоед. Разделим поровну. – Распуская устье мешка, согласился он. – Как же звать тебя все – таки, родич?

Задумался, наморщив лоб, глядя на бэра. А тому, по глазам видно. Наплевать было на то, как и кто его звать будет.

-Не гоже безымянному ходить. Спросит тебя хороший человек, а ты знать, не знаешь. И не так, и не этак. А не  пойми как. Тебе самому что больше нравится?

Бэру больше нравилась хлебная краюха, крошки которой он бережно долизывал.

-Сразу и не догадаешься.  – Радко подпер лоб по - умному, перстом. – Нареку я тебя Ягодкой. Тебе как? Не по нраву?

И снова ошибся. Наплевать с высокого дерева ему на звонкое имя.  Снова с вожделением сунул морду в мешок. Наверняка намекал на то, что совсем не возражает против того, чтобы побаловаться сушеной рыбкой.

-Подрастешь, так мы тебя иначе назовем. А пока не подрос, в Ягодках походишь. – Он с сомнением покачал головой. – Если доживем конечно. До того и так сгодится. Имя как раз впору такому сластене, как ты.   Но лучше бы тебе, парень, шагать обратно. Дольше проживешь, чем за мной таскаясь.

Увещевания пролетели мимо ушей бэра.

Имя ли, краюха ли пришлись бэру по душе, но он довольно хрюкнул и Радогору показалась, что рот его раскрылся в не широкой довольной улыбке.

Шли долго и Ягодка за его спиной начал жалобно повизгивать.  Солнце уже давно перевалило за полдень, когда ему показалось что потянуло дымом. А еще над годовой, в верхушках деревьев поплыл сизый, едва заметный дымок. И Радко, мягко, не слышно ставя ноги, побежал на него, держась за деревьями, делая короткие остановки, чтобы прислушаться. И бежал дальше. Скоро за деревьями увидел стены еще одного городища. Упал в траву, прополз на брюхе сотню саженей и затаился, наблюдая.  Ягодка свалился рядом и жалобно заскулил.

- Тише ты! – Прикрикнул на него Радко.  Если повезет, все твое будет. Дольше ждал, подождешь и еще. А нет, так не держу.

Косолапый умолк, но смотрел на него так жалобно, что Радогор от осознания собственной вины, отвел глаза в сторону.

-Ну, прости. Оговорился.

Лежали долго. Но ни голосов, ни конского ржания так и не услышали. И только дым продолжал подниматься над тыном.

-Зайдем со стороны ворот. – Решился он. – А там посмотрим.

И короткими перебежками, продолжая скрываться за деревьями, а иногда падая в густую траву, побежал вдоль тына, туда, где по его мнению должны быть ворота городища. Бежал и думал  о том, что все, до смешного, пока похоже на те воинские забавы, которыми тешились порой ребята из их городища.  И усмехнулся. Прежде играть не довелось, так уж сейчас наиграется.

Ослепляющая, не управляемая злоба, которая лишает способности все видеть и все угадывать, как тому учил Вран, прошла. А на смену ей пришла холодная, расчетливая и пугающая ярость, которая делает все яснее. И ярче. И не для того, чтобы уберечь жизнь. А для того, чтобы не оборвалась она, прежде чем завершит он свое дело.

Обогнул кромкой леса стену городища, зашел с другой стороны. Никого. Ни из воны и снова уперся взглядом в ворота. Створки распахнуты. Видимо и эти были застигнуты врасплох. А, спрашивается, зачем им сторожиться? Хоть и не порубежье, но не на краю живут, не ближнее, как у них. От городища к городищу шагать и шагать. Выберутся к большой воде раз в году на торжища с тем, что лес дает, и снова скроются за лесом, за болотами. Скользнул в городище, прижимаясь к створке ворот, перелетел через голову и с колена повел стрелой с щуйцы на одесную, обводя взглядом городище.

И вроде не было двух дней пути. И словно не уходил из своего горордища. Все, как там… Тоже, как и его родичей, врасплох застигли. И так быстро, что собаки взлаять не успели. Люди выскакивали в чем мать родили и падали под ударами копий и мечей, так и не успев взять топор в руки. Сонного и обеспамятевшего от женского плача и детского крика и косорукий посечет. Вот и посекли.

              Но головешки все еще тлеют.

Значит, еще совсем не давно здесь были.  Резко, так, что позвоночник хрустнул, повернулся и зашагал из городища.

Мертвые не осудят. Им сейчас спешить не куда. Обождут. А вот ему медлить нельзя.

Дорога  от городища вдоль стены уходила в сторону и ныряла в лес. Ошибиться нельзя. Невозможно. Всю дорогу испятнали лошадиные копыта. Мимо не пройдут. Дорога узкая, идут гусьском. Лишь изредка выстраиваются по двое в ряду. И лесом скоро не побегут по неизведанному пути. До другого же городища путь не ближний. Все равно где – то да остановятся на дневку.

Но лучше от дороги отдовинуться.

А те, по всему видно, далеко на полночь забраться собираются, коли полон с собой не ведут. Полон ноги вязать будет. Быстро не поскачешь. Обратным путем  брать буду. А пока тот, что уже взяли, с малыми отправили. Глубже в землю хотят забраться, чтобы пути – дороги выведать. По крайней мере, он сам бы так сделал.

-А ты как мыслишь, Ягодка?

Вопрос повис в воздухе. Ягодка не мыслил ни как. И, что было особенно возмутительно, даже не собирался. Плелся по его следу, низко свесив голову, всецело занятый поисками грибов или корешков. Давно уж были забыты его коротким умом, съеденные во множестве, ягоды. И краюха хлеба из его запасов. И даже разоренный муравейник. Глаза его смотрели в землю страдальчески и тоскливо.  Увидел в стороне большущий, в полсажени, муравейник и, сломя голову,  со всех ног заторопился к нему, радостно повизгивая.

Радко, осуждающе, покачал головой. И зачем? Муравьиный народ росту малого, но лес берегут. Этот же пока не разорит, не успокоится. А будет ли сыт? Сунет лапу в муравейник, а потом будет  лизать ее, громко чавкая, пока всех не соберет до единого. Мураши же, хоть и мелочь, но вои от рождения. Жилье свое будут оборонять отчаянно! Но этому обжоре разве вобьешь в его круглую башку? Палкой гони, не отгонишь. Мураши ему в нос, в глаза, в густую шерсть заползают без числа. И кусать умеют больно. Сердится, визжит, но лапу снова и снова сует.

После мурашей во рту кисло, а для бэра лакомство наипервейшее. После меда и ягод, конечно. Ничего не видит, и ничего не слышит. А под конец и вовсе забудет куда и зачем шел.

Отошел подальше и сел на упавшую лесину. Над головой птица, черный ворон. Вран на языке их рода. Черен, как смоль. И до того, что перо синью отливают.

-Кра!

Иные их так краками и зовут.

Развязал устье мешка и посмотрел на последний ломоть хлеба. Не было еды, подумал он, и это не еда. Поманил хлебом врана. Как знать, может, это и не птица, а Дедкова душа на верхушке дерева сидит. Тесно ей в дедковой колоде – домовине, Вот она и не захотела в тесноте, в потемках томиться. Да взяла, и полетела следом. И куда же ему еще лететь, как не его следом, коли кроме него, Радка, не было на всем белом свете у Врана  ни одной родной души. А Радко хоть и не сын, и не внук,  и приемышем не назовешь, а  все же не в чуже.

-Кра…

 С ветки на ветку, с ветки на ветку вран спустился ниже. Голову склонил на бок, на другой повернул. И круглым глазом смотрит то на Радка, то на хлеб.  А глаз умный, понимающий.  И как ему, уму, не быть, когда они по три сотни лет живут. По всему свету  летают. Там увидят, тут услышат. Мудрая птица, счастье на крыльях людям несет.  Так в их роду говорили. Правда, волхв Вран говорил, что есть люди, которые и палками их от себя гонят. Де, горе – беда за птицей идет к людям.

Вран опустился еще веткой ниже. Смотрит на пристально, словно в самое сердце, в его душу заглянуть пытается. Мол, что у тебя, Радко, там под рубахой кроется?

-Кра!

А что у него под рубахой кроме тоски – печали может быть?

Их род со всем миром в ладу жил. Древу – отцу дары нес, за мудрым словом к нему шел. Прародителя Бэра чтил.  Рода уважал. Птицу, зверя лесного зря не бил,  не трогал. У леса согласия просил. А потом к нему же и жертвы нес.  Души хоть и звериные, но все же души. И опять же кому то в родстве приходятся.  А дедко Вран сказывал, что несть числа людским родам.  И ну, как взъярится, исполчится кто, что родича загубили?

Вран же с нижней ветки, слетел на землю, и не спеша, блюдя достоинство, подошел к нему. Но не накинулся на хлеб, как это бы сделал его бэр, а снова заглянул ему черным, пронизывающим до самых пят, взглядом в его глаза.

-Кра…

-Слышал уж. Ешь на здоровье.

Вран придвинул кус к себе лапой и принялся неторопливо ощипывать его со всех сторон.

-Меня Радком, Радогором значит, зовут. Мать – покойница, которой я и в глаза не видел, Ольхом нарекла, да  волхв переиначил. Сказал, что так лучше будет. Де, не для воина это имя.

Вран оторвался от хлеба, поднял голову и снова окинул его внимательным взглядом. После чего одобрительно, как показалось Радку, изрек.

-Кра… Кра….

-Тоже так думаешь? – Спросил Радогор.  – Вот и он так подумал. Радогором, понятное дело, лучше зваться. Но уж больно грозно выходит. Радогор… и Ольх. Древо зеленое, нарядное да певучее. И норовом помягче. Податливое. И к руке отзывчивое. А Радогор? Будто камень великий на спину валится. И вот – вот сомнет. И мокрого места не останется.

Радко замолчал, глядя на птицу, которая с мудрым видом выслушивала его речь

- Радко…  Дедку на старости в радость было. А мне сейчас от того какая радость? Дедку тоже Враном звали.

Птица бестрепетно сидит и вслушивается в его слова.

-А бурого Ягодкой кличут.

 Взмахнула крыльями и, захватив хлеб клювом, поднялась на вершину дерева.

-Кра – к!

Поднялся и Радко.

Обернулся, чтобы посмотреть на бэра. Косолапому не до него. С головой забрался в муравьиную кучу. Визжит от жадности. Муравьи по нему, как по дохлой лягухе ползают. Донимают, жалят безжалостно, но прогнать не могут.

 Вскинул мешок на плечо, подумав, что хорошо бы к ночи набег догнать. Ночью и подойти проще, и уйти легко. А, впрочем, прежде подойти! А уйти… Это уж как получится.

Солнце катится медленно и неохотно к закату клонится. От его ног отстает… и хмурится Радко, и ворчит, но так чтобы божье око не поняло, не расслышало. А если и ворчит, то так, без злобы, чтобы беды не было. Разгневается и не захочет лик свой показывать. И скроется так, что средь бела дня ночь наступит. И попробуй умиротворить его потом, чтобы лик свой заново миру явил.

Бегут ноги, торопятся.

И кажется ему, что слышит он людской говор. И спешит еще больше. Остановился и замер, весь обратившись в слух, боясь и веткой хрустнуть. Говор слышался отчетливо и птичий растревоженный гомон не мог заглушить его. И почти не таясь, посчитав, что за плотной стеной деревьев вряд ли заметит, не привычный к лесу, взгляд. Бэр, наконец то, покончивший с муравейником, огляделся и, не найдя его.  Оскорблено взревел и припустил вдогонку, продолжая ревом обвинять его в черной измене.

Радко забеспокоился. Как бы его лохматый приятель не привлек внимание и не встревожил тех, чьим следом он идет. И успокаивающим ворчанием дал ему знать, что и в мыслях не держал, чтобы бросить его одного. И как бы не торопился, готов ждать его хоть до самой ночи. Бэр немного успокоился, но продолжал обиженно выговаривать ему, припоминая и полуголодное существование и долгий, утомительный путь.

Пришлось ждать.

А Ягодка, поняв, что его не собирались бросать, успокоился  и уже не торопился.  Шел косолапя, в перевалку и бормотал, бормотал… надоеда. И даже сердитый голос Радка не мог заставить его шагать быстрее.

-Одного оставлю! – Наконец, пригрозил он, теряя последнее терпение.

 И вызверился на бурого, как только тот  подошел ближе.

Но бэр в его угрозу не поверил. И деловито толкнул его в бедро мордой, давая понять, что давно слышит запах вяленого мяса, а на зуб до сих пор не попробовал. И Радко, его, может, единственный друг на всем белом свете, с ним по непонятной причине, расставаться не спешит.  И снова жалобно заскулил.  А когда понял, что друга таким способом не проймешь,  добавил голоса и требовательно рыкнул.

Радко понял, что словами от косолапого не отобьешься. Но все же попробовал его устыдить.

-Все сейчас переедим, а дальше что? Твою лапу по переменке прикажешь лизать?

Но его веский довод пролетел мимо. Ягодка и глазом не моргнул. Не мигая следил за его руками, глотая слюну. И пришлось таки браться за мешок. Получив вожделенный кусок, наспех проглотил его и снова полез мордой в мешок.

-Будет! Сам теперь ищи. Или жди, когда время выйдет. – Отмахнулся  Радко от него, прислушиваясь к шуму к лесу. Тому, кто его слышит, лес многое может сказать. А его род умеет слушать и понимать его язык. Волхв Вран и то удивлялся их умению.

-Кра…

Скосил глаза вверх, к вершинам деревьев. На одной из них сидел, глядя вниз, его новый знакомец. И пытается что – то сказать. Эта птица не только разбирает человеческий язык, но и сама  говорить может.   Не верил, когда люди говорили, когда дедко сказывал, пока сам не услышал. Но сейчас вран не говорил. Смотрел на него умными глазами и…

-Кра…

Но ему и этого было достаточно. Одним броском перелетел вперед и скрылся за деревом.  А от него, не останавливаясь, к другому. Застыл за ним, прислушался к шелесту листвы и сорочьему треску. Зажал в левой руке лук и несколько стрел. И перелетел еще на несколько саженей. Лес редел на глазах. Упал в траву и ползком, старясь не шевелить траву, пополз к дороге. Оказывается скрадывать  человека не сложнее, чем скрадывать зверя. А, может, и проще. У человека и глаза по иному видят, и ухо по другому слышит. До дороги не больше нескольких шагов.

Птицы бы давно бы всполошились, подняли бы крик, заплескали бы крыльями и заметались над лесом. А звери бы бежали от него, сломя голову, не разбирая дороги. У людей все не так. Особенно у этих. Едут смело, по сторонам не оглядываются, не озираются. Ни к чему. За спиной пусто. Мертвые в погоню не побегут. А копье  в руке и меч у бедра делают человека беспричинно самонадеянным. Лишают чувства страха и осторожности, присущей каждому смертному. Делают по - детски беспечными.

Вот и сейчас едут, громко хохоча и еще громче переговариваясь. Чтобы перекричать друг друга.  Хвалятся своей ловкостью, давясь смехом, вспоминая ночные события.

Сонных убивать, не велика доблесть.

За спиной через лес ломится Ягодка. Кипит от возмущения бэрья душа. Хоть и не вошел еще в полную силу, но голос у парня еще тот.  Если не знать и не видеть, кто ревет, до самых пяток проберет.

-Тише ты, рева! – Прикрикнул на него Радко. – Не бросал тебя, и не собирался даже. А если невтерпеж, беги на ту сторону и реви сколько душе угодно. И как можно злее. Спасибо скажу. Можешь еще и еды для себя потребовать. Думаю, не откажут. У них этого добра – мешки. Девать некуда.

  Бэр воззрился  на него с нескрываемым подозрением.

-Иди, иди. В загоне будешь.

И для ясности повторил тоже на понятном бэру языке.

Слова особой радости у его приятеля не вызвали, но упоминание о еде немного утешило и он без возражений отправился к дороге.

-На глаза не лезь. Проси издалека. Но громко. А то не услышат. Или, чего доброго, не поймут.

Не понял. И не старался понять Перед глазами у него стояли обещанные мешки с едой.  И Радко сразу пожалел, что втравил глупого в это дело. Попрет дуром и напорется на стрелу. Или на копье.  И грозно, на правах старшего, рыкнул на него. Но с тем же успехом можно было рычать на придорожный валун. Махнул рукой, показывая, как лучше перейти через дорогу. И подтолкнул зверя в плечо.

Пока внушал ему что и как, отряд скрылся за поворотом. И снова пришлось догонять его короткими перебежками от дерева к дереву наискосок к дороге. Выскочил на них, когда головные миновали поворот.

Две стрелы слетели с тетивы почти одновременно. Они еще были в воздухе, а он уже снова растягивал лук. Пока опомнятся, да пока сообразят откуда на них стрелы сыплются, пятерых из седел вышибет. А повезет, так и того больше. Но едва успел разжать пальцы на пятой стреле, - не зря старый волхв мучил до рези в глазах, до ломоты в плечах, растягивать лук, пуская стрелу за стрелой в намалеванное на тесаной чурке, око, едва она успела тюкнуть в косицу, пониже кожаной шапки, жертву, как они разом повернули коней в его сторону.

Взревел голосом матерого злобного бэра и его рев эхом раскатился по лесу. И обрушился на лошадиные уши. Лошади забились, заметались в панике, в ужасе вскидываясь на дыбы,  сбрасывая седоков  и топча их копытами. Воспользовавшись этим, Радко успел выпустить еще две стрелы.

Пора было уходить, пока не опомнились кони. И люди. Но прежде надо было позвать этого безголового юнца. Выпрется под стрелу или под удар копья в надежде получить обещанное лакомство и нет его.

Позвал его, подражая голосу матери – бэрихи и скрылся в лесу. Теперь еще заклинание к случаю припомнить. Одно из тех, что набросал в его голову волхв.

-Лес – отец и мать – земля….

Худо на бегу вспоминаются слова. Пока до языка докатятся, половина по дороге свернет не в ту сторону. Или вообще, заблудившись, не дойдут.

-Кровью щуров заклинаю,

к духу вашему взываю…

Лес гневно шумит, ворочается, выдирая из земли корни деревьев.

Земля родная расступись,

Лес вокруг меня сомкнись…

Стрела – срезень уткнулась в землю, едва не срубив ему пяту. Но лес уже глухой стеной вставал за его спиной, закрывая дорогу от погони. С треском распахнулось, обнажая белое, истекающее соком нутро, дерево И Радко, не размышляя, нырнул внутрь.

То ли прокричал или нет, но крики погони больше не слышны. Древо за спиной закрыло врата. Плечам узко, но повернуться можно. Солнца нет, а убежище перед глазами, как в ясный день. Под ногами между корневищами отверстие. Не широкое, но человек пролезет. И Радко, а зачем бы была нужна эта дыра, смело шагнул в нее. Корневища, как ступени. Осторожно, чтобы не оступиться, начал спускаться вниз. Здесь, под деревом, было просторнее. Можно было не только сидеть, но и лежать. В норе полумрак. Но откуда сюда пробивается свет Радко не понял. Да не очень и старался. Прохладно и сухо. И все бы было хорошо, если бы не страх за Ягодку. Ополоумеет, потеряв его, начнет метаться в поисках и попадет под не добрый глаз.  Это их род он, как родичей почитает. А иные мимо такой добычи не пройдут. До смерти можно бахвалиться. И мяса на пол-зимы. И сало, и жир, который костную ломоту излечивает, и от огневицы выходит. А бэрова шкура от зимней стужи убережет, а на парня некстати жор накатил.

Не заметил, как и задремал. А когда глаза открыл над головой увидел свет от ярких звезд, пробивающийся сквозь густую листву. Не сразу и понял. Откуда бы взяться звездам в его тесном укрывище. Но скоро догадался. Выпустило его древо, когда погоня ушла. И лес успокоился.

Дедко Вран! Или его душа рядом ходит. Бережет его глупого.

Сидит на ветке, листьями закрылся, с ночью слился и клоня голову в стороны, глядит на него круглым глазом.

-Кра – к…

Не вран, сам сказал. Но врану пришлось по душе. Кивнул головой и не широко раскрыл клюв, словно улыбаясь.

А где косолапый? Куда унесло непутевого?

И без опаски, иначе бы лес его не выпустил из укрывища призывно проворчал. В ответ услышал не рык, не ворчание, а обиженное бормотание. А спустя совсем немного времени появился и сам бэр и сразу же обрушил на него всю, накопившуюся в его душе, обиду.

 -Ну, будет, будет тебе. – Радко и без его причитаний чувствовал себя виноватым. – Я же сказал тебе, чтобы затаился. А ты только реветь горазд.

Вран снова раскрыл клюв, и опять Радогору показалось, что он улыбается, потешаясь над его незадачливым приятелем.

-Узнать бы, что дальше делать будут.

Но Ягодка после перенесенных страданий и мучительного чувства голода остался равнодушным к его словам. А вран, потоптавшись на ветке, повернулся на его голос, взмахнул крыльями и пологими кругами начал забираться вверх.

-Вот и поговори с вами.

А вран все поднимался и поднимался, пока не превратился в крохотную точку.

-Хорошо еще, что есть с кем поговорить.

Ягодка ткнулся мордой в бедро.

-Потерпи.

Взгляд его, не отрываясь, следил за черной точкой.

И вдруг перед глазами все поплыло и поехало. И мир расплылся, превращаясь в черную, с прозеленью, равнину, ощетинившись верхушками деревьев.

А звезды плыли рядом. Казалось, вытяни руку и хватай их горстями и ссыпай в подол рубахи. А рядом никого. Бэр поскуливает далеко внизу, спрятавшись под густыми кронами И сам он тоже там, видится серым пятном рубахи.  Да глаза диковинного зверя полыхают огнем на голове диковинного зверя рукояти его меча.

А взгляд бежит над дорогой, высматривая  скачущих по ней, всадников. А дальше, за кромкой леса просторное городище. Спиной приткнулось к лесу, а лицом обратилось к реке.  Река широкая, от берега до берега глаз еле достает. Бежит вольно, не торопясь, И берега, казалось, совсем на нее не давят.

Городище на пологом берегу пристроилось. А по всему берегу из высокой травы мостки выглядывают. И не те, на которых бабы белье полощут. Широкие. На таких не двое, и даже не четверо мужиков разминутся. А вдоль тех мостков лодки стоят.  Высокие, вздернутые их носы звериными мордами на городище уставились. А в ночное небо чищеными до бела жердинами ощетинились. На их озере, которое волхв Вран озерцом звал, таких лодок сроду не видывали.

Другой же берег обрывистый, крутой. Навис над рекой, будто любуется ее осанистой красой. А по круче горы клыками в небо вонзились. Радко дыхание затаил. Уж не во сне ли все это видит? Или наваждение навалилось?

До городища, подумалось, даже конному пути не меньше двух дней. И то если коней не жалеть и в стороны не сворачивать. К тем малым городкам, которые и днем сквозь деревья не угадаешь. Дорога же путанная, извилистая. Наткнется на овраг, по дну которого бежит, шурша песком, еле заметный ручеек. И вильнет, огибая его, в сторону. И тянется вдоль оврага, пока не нащупает ровную дорогу. И снова бежит дорога  к городищу, пока не утонет в непролазной дрягве – болоте.   А через дрягву не только конному, но и пешему не пройти, если не знаешь тайной тропы.

Но эти знают куда идут.  В том городище и полон взять можно. И добычу возами вывезти. Выбрали поляну попросторнее, и от дороги подальше, чтобы лошадям дать дух перевести. Но костров не жгут. Сторожиться стали. Огонь в ночи даже в лесу далеко видно. А дым разносится и того дальше.

Наваждение ли, нет. Даже подумать не успел. А с глаз пелена схлынула и увидел, что стоит на том же месте, где и стоял. И Ягодка скулит и ногу мордой поддевает. И лапой его сапог скоблит. А сапоги  ладные. На ногах ловко сидят. И на ходу не мешают. Со шнуровкой вдоль голяшки. Их еще дедко носил, а теперь ему донашивать. Оттолкнул его коленом. Но разве оттолкнешь такого? А ворон – птица уже на ветку мостится. И глядит на него вопрошающим блестящим взглядом. И будто спрашивает, все ли он, Радко то есть, разглядел, что увидеть хотел? Будь здесь старый волхв, он бы уж со всем сумел разобраться. А у него только холод по спине пробежал. И на лице холодный же пот выступил. Густой, липкий. И противный. Как ночью бывает, когда сон дурной увидишь.  Или когда заговор не так скажешь. Или с мысли собьешься ненароком. Так не было же ни заговора. Даже малого заклинания говорить не думал. Словно чужим глазом все видел.

-Кра…

Вран, вытягивая шею, кивнул головой.

«Ин ладно. Явь ли, наваждение, день то покажет». – Успокаивая себя, прошептал он, доставая из котомки то, что в ней еще оставалось. Отрезал кусок мяса ворону, порубил его ножом на кусочки и выложил на траву подле себя.

-Тебе, мудрый вран. – Позвал он птицу.

Бэр хрюкнул и потянулся к мясу мордой. Оттолкнул его бесцеремонно рукой.

-Тебе тоже осталось. – Усовестил он его, выкладывая  кусок побольше. – Обожрешься.

Что осталось, взял себе.

Наваждение все не оставляло его. Медленно пережевывая твердое мясо, заново переживал увиденное. Вроде себя видел сквозь густую листву. И вроде бы и не себя. Не подросток. Не юнец. Муж матерый, налитый злой, зрелой силой стоял среди деревье, задрав голову к звездам и зорко вглядываясь в небо. И не бэр скреб его сапог. Кто – то другой, неведомый и могучий, кто не хочет показывать пока до времени свой лик.

-Кра – а…

Черные блески врановых глаз словно внутрь заглядывать, словно видят все, о чем он думает.

Или все, что случилось с ним сейчас, ребячьи домыслы, которые одолевают нередко человека в ночном лесу? Окутывают колдовским сном, тревожа душу неясными видениями. То леший разбалуется, играя разумом, чтобы его заветные угодья лишний раз не побеспокоили и топором по лесине безбоязненно не махнули. То кикимора пугнет.  То мавки, девки беспутные, в воде заплещутся, дразня душу своей дивной, немеркнущей красой. Да мало ли в лесу такого, о чем и помыслить страшно. А на мавок тех, девок проклятущих, раз как – то и сам набрел летним погожим утром. Вылезли из воды, чтобы понежиться в утреннем мягком тумане. Увидел их и сердце захолонуло. А они заметили его и ну руками махать, к себе подзывая и дразня взгляд бесстыдной наготой. Так бы и сгинул он, если бы не поняли, что мал он  еще для грешного дела, даром что ростом вытянулся чуть не в сажень. Рассмеялись, озорно поводя в его сторону глазами, да и порскнули в воду. Но долго еще виделись ему их манящие глаза, их дразнящие губы. Дома же, когда рассказал все Врану, заставил его волхв говорить заклинания от мавьего колдовского сглаза, пока язык не притомился. А то бы ходить ему на то клятое болотце без конца, пока бы усы на губе не пробились. А как пробьются… Но об этом даже подумать страшно. 

  Да и кикимора, даром что сучок сучком, тоже до мужеского звания охоча, строго выговаривал ему Вран. Леший, он кто? Рогулина сухая. Телом хоть и велик и выглядит дикообразно, но из себя не видный.  И редкая на него польстится. И хоть говорят в их народе, что с лица воду не пить, но и с утра до ночи на образину глядеть тоже не велико счастье. Вот и кикимора. Как приглядит кого ликом поприглядней, так сразу и тянет его к себе в хляби болотные.

Так, что если и есть тут колдоство, то лучше его не бередить. Не тревожить нечаянными помыслами, не шевелить неловким словом. Будет на то божья воля, само все явится и само все покажется.

Бэр от съеденного куса только раззадорился и, оглядев тусклым взглядом пустой мешок и пробормотав что-то мало понятное, но не очень лестное Радогору, скрылся в лесу. Ворон же взлетел на нижнюю ветку и подремывал там, совсем по стариковски время от времени  открывая глаз.

-Ягодка, далеко не уходи. Скоро пойдем.

И сам задремал. В укрывище под древом сон не в сон. Над головой земля висит, корневища со всех сторон, будто лютые змеи, в лицо смотрят. Не укрывище – домовина.

Прогнал сон и поднялся на ноги, преодолевая усталость. Пешему за конными не угнаться. Хорошо бы в то городище, почему – то верилось, что там оно и стоит, где увидел, первому добежать. Рыкнул призывно, чтобы не подумал прожорливый бэр, что не бросает его. И зашагал прямиком через лес, удерживая в памяти дорогу. Ворон проследил за ним круглым глазом, оторвался от ветки, взмахнул крыльями, перелетел на его плечо и снова закрыл глаза, погружаясь в дремоту.

-Лучше плохо ехать, чем хорошо бежать. – Невольно пошутил он.

«Не захотел его дедко одного оставлять. – Подумал он, и приподнял плечо, удобнее устраивая ворона. – И бэр – отец провожатого дал. Ну и ладно. Дорога веселее будет.