По следам древних кладов. Мистика и реальность

Яровой Евгений Васильевич

Глава I

ИЗ ИСТОРИИ КЛАДОВ И КЛАДОИСКАТЕЛЬСГВА

 

 

В одной книге невозможно рассказать даже о ничтожной части кладов и связанных с ними историй, которые по прихотливому велению судьбы оказались зарытыми в степях, пустынях или лесах, замурованными в стены, запрятанными в деревья и мебель, лежащими на дне рек, озер или морей. Доверяя свой секрет земле, воде, камням и стенам, хозяева клада превращали его в своеобразную посылку во времени, рассчитывая рано или поздно вернуться за ней. Иногда такое «послание до востребования» представляло собой чьи-то личные сбережения в виде сотни-другой монет, но порой на тайный «счет» вносились по-истине гигантские «вклады», принадлежавшие разбойничьему клану, монастырю или какой-нибудь очень богатой семье. Однако мало кто знает, что самые первые клады в нашем понимании совсем не содержали сокровищ. Но для своих владельцев они представляли огромную ценность, которая выделяла их из среды соплеменников, рождая новую, доселе невиданную социальную формацию, — класс индивидуальных собственников.

 

ДРЕВНЕЙШИЕ КЛАДЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Пожалуй, наиболее ранние клады относятся к таинственной медно-каменной эпохе, которую античные писатели и ученые считали «золотым веком» человечества. Клады обычно ассоциируются с изделиями из драгоценных металлов, золотыми, серебряными или иными монетами, драгоценными камнями или, на худой конец, с различными украшениями. Но оказывается, что они могут состоять и из простых кремневых орудий. Тот факт, что их собирали и прятали, свидетельствует, что эти вещи были для владельцев не менее ценными, чем благородные металлы. И таких кладов известно немало.

Основной регион их находок — донецкие степи со знаменитыми месторождениями кремня и древними мастерскими по его обработке. Именно здесь находилась когда-то исходная точка распространения местных орудий. Большинство кладов содержало ножевидные пластины и их заготовки, которые являлись в то время основным материалом для обмена. Вместе с ними обычно находились наконечники копий или дротиков треугольной формы, клиновидные топорики-тесла, нуклеусы и скребки. Только один подобный клад не содержал пластин. Скорее всего, он был оставлен мастером, который специализировался на производстве наконечников копий или дротиков.

Подобный состав донецких находок привел археологов к выводу, что они были оставлены мобильными коллективами, которые состояли из мастеров кремнеобработки и учеников металлургов. Скорее всего, они работали на донецком сырье и изготовляли свои изделия для обмена на предметы из меди. Подобное предположение нашло подтверждение в материалах редких энеолитических погребений, обнаруженных в причерноморских степях от Нижнего Подонья до Болгарии. Практически в каждом из них оказались характерные пластины длинной формы, заготовки которых прятали в кладах. Множество подобных изделий было найдено и в знаменитом могильнике у города Варна.

Варна в данном контексте звучит не случайно. Во второй половине XX века научный мир был потрясен выдающимся открытием фунтового могильника медно-каменного века у этого курортного города в Болгарии.

Такие ножевидные кремневые орудия из кремня в медно-каменную эпоху составляли целое состояние.

Как всегда, оно произошло случайно, но болгарские коллеги оперативно отреагировали на находку и спасли уникальный памятник для науки и цивилизации. В могильнике было найдено неожиданно много изделий из меди и золота, что полностью перевернуло все научные представления об эпохе раннего металла в Европе. Оказалось, что в некоторых земледельческих обществах были сконцентрированы огромные по тем временам богатства, а развитие металлургии в этом районе находилось на такой высоте, о которой никто из исследователей не мог даже предполагать. Среди прочих находок в захоронениях Варны часто встречались и ножевидные пластины, по форме не отличимые от степных изделий. Вполне возможно, что часть из них могли изготовить донецкие мастера, достигшие в своих передвижениях Балканского полуострова.

Случайно обнаруженные скопления обработанного кремня не представляют для кладоискателей какой-либо ценности. Материальная стоимость орудий практически равна нулю, но их научную ценность трудно переоценить. Эти, на первый взгляд, невзрачные находки раскрывают сложный мир межплеменных отношений, показывают уровень развития и становления ремесла, наконец, отражают удивительную мобильность людей той эпохи. Распространение на огромной территории одинаковых кремневых изделий вряд ли случайно и вполне могло быть связано с миграциями одних и тех же племен. Идентичность большинства ножевидных пластин и других орудий позволяет считать, что они были изготовлены мастерами с одинаковыми профессиональными навыками. Вполне возможно, что их производителями являлись первые ремесленники — мастера кремнеобработки, родившиеся и жившие на территории современной Украины.

В IV тысячелетии до нашей эры в Европе уже выплавляли металл. В ту далекую эпоху он использовался редко и ценился чрезвычайно высоко. Поэтому закономерно, что тогда же появились и первые клады, содержавшие изделия из меди. Один из них был обнаружен на окраине села Карбуна, расположенного в южной части Молдавии, приблизительно в 35 километрах от Кишинева. Найден он был также случайно, и только благодаря нерадивости одного из местных школьников.

В сентябре 1961 года ученик Володя Корецкий решил прогулять уроки. Домашнее задание он не сделал. К тому же после прошедшего ночного ливня наступил солнечный осенний день, и идти в школу совсем не хотелось. Чтобы его не заметили в селе, паренек решил погулять в окрестностях вдоль строящейся шоссейной дороги. От нечего делать стал осматривать по пути размытую дождем канаву вдоль трассы. Через час безделья к немалому для себя удивлению он заметил бок большого растрескавшегося сосуда необычной формы, выступавший из стенки канавы на глубине 80 см от поверхности. Его горловину закрывал маленький кубковидный сосудик, украшенный, как и большой, затейливым резным орнаментом. Любопытный школьник немедленно извлек из земли находку и обнаружил внутри керамики множество металлических предметов.

В этом сосуде молдавский школьник обнаружил сотни предметов из меди — древнейшего металла человечества.

Видимо, Володя не спал на уроках истории, так как сразу же отнес в школу сосуд со всем содержимым. Мы не знаем, получил ли он нагоняй от учителей за прогул занятий и какова его дальнейшая судьба, но этот поступок навсегда вписал его имя в историю европейской археологии. Когда обнаруженные школьником находки попали в Республиканский историко-краеведческий музей, археологи ахнули: они увидели уникальное собрание различных изделий медно-каменного века.

Сам того не подозревая, ученик не только нашел, но и спас потрясающий клад этой эпохи, который содержал сотни предметов из меди — древнейшего металла человечества. Эта находка произвела фурор в научных кругах не только Кишинева, но и Москвы, откуда незамедлительно были отправлены археологи для проведения раскопок на месте находки. Однако столичные ученые, открыв здесь поселение трипольской культуры, не обнаружили больше ни одного предмета из металла.

Клад же, обнаруженный нерадивым, но добросовестным учеником, состоял из 850 предметов, из которых более половины — 444 — были изготовлены из меди! Медные топоры и украшения (антропоморфные фигурки-подвески, спиральные браслеты, нашивные пластины, бляшки-подвески, бусины от ожерелий и т. д.) почти полностью заполнили крупный сосуд. Вместе с ними находилось еще 26 предметов из мрамора и камня (среди них прекрасные по исполнению и изяществу два топора из мрамора и сланца), 127 предметов из кости и 253 украшения из морских раковин. Хотя развернувшиеся во второй половине XX века раскопки привели к открытию аналогичных памятников, такого количества и состава находок в одном кладе больше обнаружено не было.

Ритуальное назначение некоторых изделий позволяет предположить, что владельцем клада была племенная жрица. Ведь он был спрятан в эпоху матриархата, когда в обществе господствовала женщина, и поэтому человечество не знало страшных войн и социальных потрясений.

Закономерно, что самые первые клады были вещевыми. Они состояли из орудий труда и оружия из кремня, а затем меди и бронзы. Науке известны сотни подобных кладов. И вновь подавляющее их большинство было открыто случайно самыми различными людьми. Приведу лишь несколько фактов. В 1963 году экскаваторщик Анатолий Фирсов прокладывал траншею близ ростовского аэропорта. На глубине около метра из ее борта вдруг посыпалось множество металлических предметов продолговатой формы. Ни золота, ни монет здесь не было, но тем не менее экскаваторщик остановил работу и спустился в траншею. Через минуту он вынул из земли несколько тяжелых долот и более 40 серпов из бронзы. Все вещи были прекрасной сохранности. Оказалось, что он обнаружил так называемый «торговый клад» эпохи поздней бронзы, который датируется II тысячелетием до нашей эры. Скорее всего, найденные изделия предназначались для обмена на другие товары и выполняли функции денег. Надо отдать должное Анатолию — все они были переданы в Ростовский музей и тем самым спасены для науки.

В 2007 году братья Владимир и Сергей Булеги, сыновья директора местной средней школы в райцентре Кицмань Черновицкой области, копая траншею для хозяйственного здания у своего дома, на глубине всего лишь 40 сантиметров нашли старинный топор. Копнули глубже — и наткнулись на браслет. Грамотные ребята сразу же сообразили, что перед ними настоящий клад, и продолжили поиски. Через несколько минут они достали из земли четыре топора-кельта, бронзовый стержень и кинжал, а также пять браслетов с орнаментом. Все они прекрасно сохранились, а кинжал был настолько острым, словно его наточили вчера.

Братья аккуратно собрали все находки и отвезли их в Черновцы — в местный университет. Оказалось, что на Буковине это одно из наиболее сохранившихся сокровищ XI–VII веков до нашей эры, а браслет и кинжал были найдены здесь впервые. Клад относится к позднему бронзовому веку и принадлежит так называемой культуре фракийского гальштата.

Тайники этой эпохи нередко находят не только в Восточной, но и в Западной Европе, где за них выплачивают весьма достойное вознаграждение. Так, британский археолог- любитель, 60-летний Том Пирс, обнаружил на территории фермы в графстве Дорсет большое скопление однотипных изделий бронзового века. Оно включало в себя около 500 бронзовых предметов, пролежавших в земле более трех тысяч лет. Среди них 268 небольших лезвий топоров длиной до десяти сантиметров. Археологи считают, что, скорее всего, топоры были закопаны жителями древнего поселения в качестве жертвоприношения богам. Они пришли к выводу, что эта находка — одна из самых значительных в своем роде из-за количества и прекрасного состояния древних орудий, и оценили ее в 80 тысяч фунтов стерлингов. По существующему в Англии законодательству вознаграждение Т. Пирсу пришлось разделить с владельцем фермы, где был обнаружен клад. По этому поводу лишь замечу, что у нас за подобные клады, какую бы научную ценность они ни представляли, денежные выплаты никогда не производились.

Топор из вещевого клада бронзового века, обнаруженный британским археологом-любителем в графстве Дорсет. Реконструкция.

Аналогичные предметы находят при самых разных обстоятельствах. В этом отношении показательна находка клада недалеко от села Подгорище в Львовской области Украины. Его случайно обнаружил местный житель, который искал в лесу не древние ценности, а всего лишь грибы. Но вместо опят и лисичек он наткнулся на древний тайник с женскими украшениями. Большая его часть состояла из 35 хорошо сохранившихся диадем, нашейных гривен и браслетов. Он не стал прятать находку и сообщил о ней археологам. В указанном месте ученые провели раскопки и отыскали еще несколько аналогичных украшений из бронзы и серебра. Самое интересное, что на Украине подобных исторических раритетов, датированных VI–I веками до нашей эры, ранее не находили.

Перечень древних вещевых кладов можно приводить бесконечно. Ведь до и после появления денег различные вещи часто представляли для их владельцев огромную ценность, которую они всеми способами пытались сохранить. Обнаруженные спустя тысячелетия, они донесли до нас огромный объем информации не только о своей эпохе, но и о людях, которые первыми начали прятать в земле накопленные богатства.

 

«ЗЛАТА И СЕРЕБРА МНОЖЕСТВО…»

Клады находили всегда. Упоминания о них встречаются уже на первых страницах русской истории. Главный торговый путь Древней Руси — «из варяг в греки» — на всем своем протяжении, от Балтики до Черного моря, отмечен многочисленными кладами VIII–XI веков. Византийские и скандинавские источники свидетельствуют, что славяне «скрывали свое имение, как воры», зарывая драгоценности в землю, когда отправлялись на войну.

Немецкий хронист Альберт Штаденский упоминает, что Ода — вторая жена-немка великого киевского князя Святослава Ярославича, в 1076 году, после смерти мужа, решила вернуться на родину в Саксонию. Но у нее было столько драгоценностей, что с собой она сумела захватить лишь незначительную их часть. Остальные сокровища были закопаны в тайном месте. Через некоторое время ее сын Вартеслав был призван на Русь, выкопал спрятанный матерью клад и стал княжить на престоле своего отца.

Но самый известный и наиболее загадочный древний клад нашли в Варяжской пещере в Киево-Печерской лавре. Нашли и… тут же потеряли. Эта история описана в «Киево-Печерском патерике», в «Слове о святых преподобных отцах Федоре и Василие», составленном в XI веке.

Монах-затворник Федор много лет жил в пещере, которая издревле звалась Варяжской или Разбойничьей. По преданию, здесь когда-то обитали разбойники-норманны, безжалостно грабившие купеческие суда на торговом пути «из варяг в греки». Награбленное добро они прятали в своей пещере. Однажды монаху приснился вещий сон о сокровище в подземелье. Если верить «Патерику», тайник указал Федору сам дьявол. Придя в указанное во сне место, монах начал копать и наткнулся на клад «латинских сосудов», в которых хранилось «злата и сребра бесчисленное множество, и сосуды многоценные».

Известно, что такие горы золота, «свалившиеся» прямо с небес, не только не приносят счастья, но зачастую становятся для новых хозяев источником всяческих бед и неурядиц. Так случилось и на этот раз. Найденные сокровища настолько поразили Федора, что он поддался искушению и даже собирался бежать с ними в дальние края. Но тут встретил своего друга — монаха Василия, и тот уговорил его остаться, направив «заблудшую овцу на путь истинный». Обретенное же сокровище монахи-сотоварищи снова зарыли в Варяжской пещере. Да так хорошо спрятали, что до сих пор их не могут найти. Может, эта история так и закончилась бы, но находка древнего золота редко обходится без последствий.

В ту пору на Киевском престоле сидел Святополк Изяславич (1093–1113). Как писали современники, этот человек не только был посредственным политиком, но еще отличался и особой скупостью: давал деньги под драконовские проценты и был замешан в грязной истории со спекуляцией солью. Точной копией своего отца был и старший сын Святополка — Мстислав. Якобы о находке сказочного клада в монастырской пещере он узнал от самого лукавого и решил завладеть сокровищами.

По его приказу дружинники привезли монаха Федора в княжеский дворец. Начался допрос с пристрастием, но не поддался Федор на уговоры и посулы: «Да, нашел сосуды латинские, злата и серебра множество, но запамятовал, куда перепрятал клад». Понятно, что простодушный ответ монаха только разжег в князе алчность. Жестокий и жадный Мстислав велел заковать монаха в кандалы и оставить в сырой темнице на три дня и три ночи без хлеба и воды. Это испытание не сломило дух стойкого монаха, и он упрямо продолжал твердить: «Не помню». Тогда князь приказал пытать его огнем и дымом. Палачи привязали Федора и развели вокруг него огромный костер. Летописец сообщает, что долготерпение и мужество схимника тронуло даже безжалостные сердца мучителей. Но не князя.

Не добившись признания от Федора, он велел привести монаха Василия и «бити его без милости». Но и это не принесло успеха. Тогда разгневанный князь «шумен от вина быв» и собственноручно поразил его стрелой излука. Тяжелораненый монах предсказал Мстиславу смерть от стрелы. Пытки продолжались всю ночь, и к утру следующего дня оба монаха умерли в мучениях, но так и не указали местонахождение клада.

Возможно, в пещерах Киево-Печерской лавры до сих пор находятся «варяжские» сокровища.

Монастырская братия забрала их тела и похоронила в той самой Варяжской пещере, где и началась эта скорбная история. Мумифицированные останки Федора и Василия и сегодня свято сохраняются в лаврских катакомбах. Показательно, что пророчество святого мученика Василия полностью сбылось. Как сообщает «Патерик», князь Мстислав был убит стрелой на крепостной стене во Владимире при осаде города Давидом Игоревичем.

Как видим, в истории о варяжском кладе задействованы реальные персонажи — преподобные Федор и Василий. Эти события подтверждаются многими историческими фактами, и можно предположить, что само существование сокровища — реально. По скупым историческим сведениям трудно установить, какие именно сосуды там были. Возможно, византийские, возможно, древнегреческие или древнеримские.

Но несомненным является тот факт, что клад был огромным. Дальнейшая его судьба покрыта пещерным мраком. Скорее всего, перепрятанные монахами сокровища до сих пор остаются в подземных галереях Варяжской пещеры. Но все попытки их найти вот уже несколько столетий заканчиваются неудачей.

Практически аналогичная история, но с менее трагическим финалом, произошла приблизительно в это же время в Ростове Великом.

По одной из легенд, на средства, найденные в кладе, будто бы был основан Ростовский Богоявленский (Авраамиев) монастырь. Согласно «Житию преподобного Авраамия Ростовского», бес, желая насолить благочестивому старцу, материализовался в образе воина. Явившись к великому князю Владимирскому, он стал возводить на Авраамия тяжкие обвинения. «Государь, хочу поведать тебе великую тайну, — говорил бес. — Есть в городе Ростове некий монах Авраамий, волхв, который прельщает людей. Он нашел в земле великое хранилище, медный сосуд, наполненный золотом, который по праву должен принадлежать твоей державе. Золотых сосудов, найденных в этом хранилище, золотых поясов и цепей невозможно оценить, и невозможно исчислить серебра и иных драгоценностей. На эти сокровища он построил великую церковь, а тебе не поведал».

Поверив бесовской выдумке, князь разгневался, приказал схватить подвижника и привести к нему для дознания. Однако у монаха из всего имущества оказалась лишь власяница. А на допросе Авраамию удалось обличить беса и добиться расположения князя, который отпустил преподобного «с великою честью».

В этих историях прослеживается прямая связь клада с бесом. С одной стороны, он искушает богатством, с другой — клевещет о находке власть предержащим. Запомним это. Думаю, что многие из нас найдут в своей жизни похожие сюжеты.

Фольклор свидетельствует, что кладоискательство было широко развито на Руси. Предания о кладах и ярых кладоискателях передаются из поколения в поколение. Однако они встречаются и в письменных источниках. Благодаря ним мы знаем имя одного из первых кладоискателей в нашей стране. Им оказался иностранец.

 

ВЕНЕЦИАНСКИЙ ДВОРЯНИН В ПОИСКАХ ДОНСКИХ СОКРОВИЩ

Венецианский дипломат Иосафат Барбаро в 1436 году предпринял путешествие в генуэзскую колонию Тану (современный город Азов. — Примеч. авт.), расположенную в устье Дона. В то время здесь был оживленный перекресток караванных торговых путей между Европой и Азией. Прожив в Тане 16 лет, он активно занимался торговлей и… кладоискательством. В дошедших до нас записках «Путешествие в Тану Иосафата Барбаро, венецианского дворянина» он сообщает об интересном случае, который произошел во время его пребывания в фактории.

Описывая донскую дельту, И. Барбаро как бы мимоходом отметил: «Там встречается весьма много искусственных насыпей, — без сомнения, надгробных памятников… Этого рода курганов здесь бесчисленное множество, и утверждают, что в одном из них зарыт богатый клад». Упомянул об этом он неслучайно. Дело в том, что еще до приезда в Тану он случайно узнал, что «прибыл туда из Каира человек по имени Гулдебин и сказывал, что будучи еще в Каире, слышал от одной татарской женщины о сокровище», зарытом древними кочевниками в большом кургане недалеко от Таны. Эта неизвестная татарка якобы даже дала наставление, как искать клад, но до своей кончины Гулдебин так и не отыскал сокровище. Причину неудачи своего предшественника хитроумный дипломат объяснял тем, что у того «недоставало умения для отыскания означенного клада». В успехе же своего предприятия он нисколько не сомневался.

В одном из таких курганов венецианец И. Барбаро безуспешно искал клад (фото автора)

В 1437 году семеро купцов собрались в доме венецианского гражданина Бартоломео Россо в Тане. Затворившись от возможных конкурентов и соблюдая все правила конспирации, они заключили между собой письменное соглашение, в котором особо отметили, что «решили употребить все возможные старания для отыскания сокровища… зарытого аланами в кургане, именуемом Контеббе». Скорее всего, сделано это было для того, чтобы впоследствии не возникло претензий при дележе обнаруженных сокровищ. Курган находился в 60 километрах от города и купцы были убеждены, что в нем хранится клад.

Ударив по рукам, они наняли более сотни работников из местных жителей и приступили к активным поискам. Однако через некоторое время раскопки были приостановлены из-за наступивших холодов.

И. Барбаро также принял участие в этих разысканиях, поэтому весьма подробно описал весь ход проведенных работ:

«Курган, к которому стремились желания наши, имеет около 50 шагов в вышину, и вершина его образует площадку, посреди которой находится другой небольшой холм с кругловатой маковкой в виде шапки… Разыскания свои мы начали с подошвы большого кургана… Сначала представился нам грунт земли столь твердый и оледенелый, что нельзя было его разбить ни заступами, ни топорами. Сначала, к общему удивлению, нашли мы слой чернозема, потом слой угля, потом слой золы в четверть толщиною, потом слой просяной шелухи и, наконец, слой рыбьей чешуи…»

Первые результаты обнадежили кладоискателей, и уже ранней весной следующего года раскопки были продолжены. И. Барбаро так описал вспыхнувшую среди них «золотую лихорадку»: «Убедившись еще более в истине слышанного нами, мы в полной надежде найти обещанное сокровище удвоили старания свои… Мы пустились таскать носилки с землей усерднее, чем те люди, которым мы платили, и как раз я стал мастером по носилкам».

Прорыв ход и не найдя клада, они сделали еще две траншеи и дорылись до слоя белого и столь твердого, что в нем легко вырубались ступени, по которым удобнее было таскать носилки. «Углубившись на пять шагов в гору, — сообщает об обнаруженных находках венецианец, — нашли мы, наконец, несколько каменных сосудов, из коих иные наполнены были пеплом, угольем и рыбными костями, а другие совершенно пустые, а также пять или шесть четок, величиной с померанец, из жженой глянцевитой глины, весьма похожих на те, которые приготовляются в Мархии для неводов. Сверх сего нашли мы в кургане половину ручки серебряного сосуда в виде змеи…».

Ожидаемых сокровищ компаньоны так и не обнаружили, но благодаря И. Барбаро вошли в историю русского кладоискательства и даже археологии. Его записки весьма добросовестны, и в определенной степени их можно считать своеобразным научным отчетом, в котором особое внимание уделено, как бы сказали ученые, стратиграфической характеристике памятника. По современным меркам их поиски не завершились безрезультатно. Судя по описаниям, кладоискатели прокопали курган до скалистой основы и обнаружили вещи скифского или сарматского времени, включая и произведения искусства. Сомнительно, однако, чтобы они были удовлетворены полученными результатами. Тем не менее этот эпизод красноречиво характеризует самих кладоискателей: с одной стороны, расчетливых и предприимчивых купцов, с другой — наивных романтиков, так простодушно пошедших на риск из-за непроверенной легенды.

Вряд ли описанный случай поисков сокровищ был единственным. Местные жители также интересовались курганами и, наверное, не все их раскопки были безуспешными. Однако, в отличие от венецианского дипломата, они не владели грамотой, да и не стремились афишировать эту сферу своей деятельности.

 

КЛАДОИСКАТЕЛИ: ОТ ПРОСТОЛЮДИНОВ ДО ЦАРЕЙ

Первые исторические сведения о «гулящих копачах», грабящих курганное золото, появились еще в Средние века. В одном из документов XVI века говорится: «По городищам и селищам ходячи, могилы роскопуют, ищучи там оброчей и перстней». Вирус кладоискательства поражал в первую очередь бедняков- неудачников, которых лихая доля преследовала по пятам. Им казалось, что самый реальный выход из нужды — найти клад и одним ударом разрубить клубок жизненных неурядиц. Мечта о счастье в виде клада не давала покоя. Тем более что нередко клады находили, и эти реальные случаи сразу же обрастали мифами и небылицами. Под их влиянием забитый селянин, ослепленный сиянием мифического золота, бросал хозяйство и начинал искать сокровища.

Клацоискательство было весьма распространенным занятием в крестьянской среде. Иногда золотая лихорадка охватывала целые деревни и даже несколько селений. Вместо того чтобы пахать и сеять, мужики сбивались в артели до двухсот-трехсот человек и толпой уходили за удачей. По полгода они бродили по степям и лесам, копая день и ночь там, где надеялись найти сокровища. Все шло прахом, но бессмысленные поиски золота не прекращались. Поистине, прятать и искать деньги — традиционная «русская забава»!

На Русском Севере поиски кладов начались еще в XV–XVI веках и с завидным упорством ведутся вот уже почти пятьсот лет. Происхождение кладов всегда связывали с чудью или панами, курганы которых якобы обладали загадочными свойствами. Считалось, что если ударить по «чудской могиле», то внутри слышится пустота. Но ценных находок в них не находили, и поэтому считалось, что «панские клады» в руки не даются — зачаровала их хитрая чудь.

Уже в XVII веке в Сибири распространился дотоле неизвестный промысел — «бугрование», означающий раскопки курганов. Одновременно здесь появились так называемые «бугровщики» — люди, занимавшиеся грабежом преимущественно скифских древностей. Свое название они получили от слова «бугор», которым в тех местах называли курганы и которые были основной целью их преступного промысла. «Бугровщики» были прекрасными раскопщиками: они безошибочно определяли и разоряли курганы железного века, в которых могло находиться золото. При этом они не трогали более ранние памятники, где подобные находки никогда не встречаются. По свидетельству первого историка Сибири Миллера, численность сибирских кладоискателей в то время не уступала количеству охотников за соболями.

В России, впрочем, как и в других странах, всегда хватало искателей приключений и просто хищников, готовых на все ради обладания «золотым тельцом». Несмотря на дурную репутацию кладов, их поиски во все времена были популярным занятием.

Но не только у простого люда мутилось сознание в надежде отыскать несметные сокровища. Кладоискательская страсть была настолько заразительной, что наряду с крестьянскими массами завлекала и знать: вельмож, князей, духовенство и даже царствующих особ. Последним всегда катастрофически не хватало денег.

В частности, царь Иван Васильевич Грозный был большим знатоком кладов: постоянно перепрятывал собственные ценности в подвалах Кремля, а свою библиотеку запрятал так надежно, что с тех пор она будоражит умы историков и простых обывателей. Безусловно, он обладал потрясающей интуицией. Иначе никогда бы не смог собственноручно отыскать в 1547 году огромный клад, замурованный в стене Софийского собора в Новгороде. А это реально документированный факт.

По рассказу летописца, об этом кладе неизвестно было никому, «ниже слухом, ниже писанием». Поэтому новгородских монахов испугал неожиданный ночной визит царя в собор. И не напрасно. Иван Васильевич сразу же приступил к поискам. Его методика была простой и эффективной: не тратя времени даром, он сразу же «начал пытать про казну ключаря софийского и пономарей». Но в этот раз проверенные способы дознания дали сбой — вопя от боли, несчастные убедили монарха, что ничего не знают о кладе. Дальше начинается самое интересное! Ничего не добившись от монахов, царь стал медленно подниматься и осматривать стены на лестнице, которая вела «на церковные полати». Наверху он остановился и неожиданно для сопровождающих приказал ломать стену в указанном месте. Через какое-то время из замурованной здесь ниши посыпались вниз многочисленные древние слитки «в гривну, и в полтину, и в рубль»…

Ивана Грозного можно считать удачливым кладоискателем (парсуна XVI века)

По свидетельству современников, найденный тайник содержал не только новгородские гривны и монеты, но также мягкую рухлядь — изъеденные молью меха соболя и куницы, золотые кубки и серебряные чаши новгородских златокузнецов, драгоценные изделия заморских мастеров и туеса с янтарными поделками и самоцветами. Клад оказался настолько большим, что для отправки в Москву его пришлось грузить на возы.

Этот случай сам по себе уникальный. Летопись сообщает, что Грозный «неведомо как уведал казну древнюю, сокровенную». Вряд ли у него были информаторы, иначе он бы точно знал местонахождение сокровищ и не пытал бы новгородских затворников. Скорее всего, он руководствовался старинной легендой о скрытом в стене собора кладе. По преданию, он был оставлен его строителем, князем Владимиром, внуком Владимира Святого. Имея большой опыт в создании тайников, Грозный догадывался, где могли находиться деньги. И благодаря этому и своему звериному чутью — не ошибся!

Самое интересное, что обычай замуровывать клады в стены каменных церквей в Новгороде не единичен. Историкам известен еще один подобный случай. В 1524 году при правлении Василия III горожане во время ремонта Пятницкой церкви нашли в стене замурованное «сокровище древних рублев новгородских литых 170, а полтин 44». Скорее всего, это была церковная или купеческая казна. Учитывая, что Святая Параскева Пятница считалась покровительницей торговли, кто-то из купцов мог припрятать для надежности свои деньги именно в «купеческом» храме. Но они так и не были востребованы.

В приказных документах XVI, XVII и XVIII веков имеются многочисленные сыскные дела о кладах. В них сообщалось, что крестьяне, нашедшие, но утаившие клад, были «у пытки и у огня». То есть тех, кто хоть словом пробалтывался о неких потаенных сокровищах, пытали огнем и каленым железом. Но нередко кладоискатели, прошедшие огонь и воду лесов, болот и старых кладбищ, выдерживали и эти испытания, и не выдавали найденные сокровища. Немало было и других примеров, когда о найденных ценностях сообщалось властям. И в этих случаях власть имущие вели себя более чем либерально.

В 1626 году в Путивле мастер Роман Гаврилов и его работники нашли в древнем кургане «золота два прута, да 26 плащей (то есть пластин), да 9 перстней золотых, и пуговицы, и иные мелкие статьи золотые и серебряные». Сокровище не стали прятать и сразу же отправили в Москву. В столице оно было «смотрено и ценено», а потом… отдано находчику, Роману Гаврилову. Честный мастер и здесь поступил по совести: вырученные от продажи драгоценностей деньги потратил на постройку церкви («на церковное строение»). Как полагают историки, он случайно обнаружил богатое захоронение древнерусского князя, а золотые «пруты» — не что иное, как шейные гривны, распространенные в IX–XI веках украшения.

В XVII веке поиски кладов для провинциальных воевод представляли возможность выдвинуться и зарекомендовать себя сверхдолжным усердием. Прослышав о кладе, воевода лично принимался за розыски, а иногда и просил для работы «государевых людей, с кем тое казну вынять на великого государя».

Так, в 1645 году в городе Шацке до воеводы Бестужева дошел слух, что в Казачьей слободе на Соломенной горе казак Евдоким Карев пахал «под репу» землю и нашел клад старинных серебряных монет. Сохранить находку в тайне не удалось, и сбежавшиеся соседи в мгновение ока растащили рассыпавшиеся по пашне деньги. Посланные воеводой сыщики по монетке вытрясали клад из жителей слободы, пока, наконец, не собрали «23 алтына 2 деньги» — около 70 штук. Но достигли этого результата с большим трудом.

Где-то в этом районе древнего Можайска в 1702году нашли и частично растащили древний клад (фото автора)

Несмотря на все старания воеводских посланцев, многие слобожане попрятали свои находки. На допросах они бесхитростно жаловались сыщикам, что «схоронили те деньги у себя на дворе, и ныне тех денег найти не умеем, и того места не узнаем». Полностью клад собрать так и не удалось. Найденные же монеты оказались «неведомо какие, нерусского дела», и воевода сделал вывод, что они — татарские.

Схожий случай произошел в Можайске. Здесь летом 1702 года в приказную избу явился местный житель Герасим Васильев и «настучал», что в городе близ торга и двора посадского человека Василия Лукьянова собрались многие люди, которые роют землю и «ищут денег». Воевода Петр Савелов тотчас же сообразил, что найден клад, и не теряя времени, выехал на место, где «деньги берут». У двора Васьки Лукьянова он действительно нашел сборище разного рода людей, перекапывавших пятачок земли.

Воевода остановил самовольные раскопки и приказал продолжить розыск находившимся поблизости «служилым людям». В его присутствии они собрали «денег 16 алтын, а те деньги старинные». В ходе дальнейших поисков был перерыт весь пятачок «до матерой земли», и на этом месте нашли еще «старинных денег и денежек 12 алтын, да из земли вынули малый избный жернов». На этом поиски прекратились. Так и осталось неясно, сколько монет было в кладе и кому он принадлежал. По традиции, часть денег, найденных раньше, так остались у местных жителей, которые в очередной раз прикинулись «потерявшими» память.

Зато несколько раньше, в 1673 году, в Старой Рязани крестьяне нашли «погреб и выняли многую великую казну — серебро литое и золотые плиты и цепи и волоки и прутья золотые, и иную многую казну». По-видимому, это был один из княжеских кладов, зарытых в 1237 году при взятии Рязани Батыем.

Бывали примеры, когда крестьяне различных областей подавали прошения о разрешении искать им клады даже на имя царя. К известиям о кладах власти всегда относились серьезно. Местная администрация в этом отношении была даже строже центральной. Кладоискатели, а особенно люди, уже нашедшие клад или только оговоренные в этом, сейчас же задерживались, а иногда даже и заключались в тюрьму, в ожидании ответа из Москвы. Впрочем, перейти к следующей ступени допроса — пытке — воевода без государева указа обыкновенно не решался. В это время и Разрядный приказ в Москве, куда поступали дела о кладах, действовал уже менее жестко. В большинстве случаев он предписывал задержанных отпустить из тюрьмы «от пристава и с порук, и впредь кто станет находить, и у тех не отымать, и им продаж не чинить».

При Петре Великом в России появился закон: явившись к приставу с кладом, старатель получал 100 процентов стоимости металла и надбавку за художественную ценность (если речь шла о старинных вещах). Правда, темный люд истолковал его по своему разумению: древние золотые монеты переплавляли и отсылали слитки в Петербург, а отыскав исторически ценные, но ветхие предметы, начинали их латать и красить. Зная об интересе Петра к различным древностям, в 1706 году в столицу прислали из Киева клад древних восточных монет. И хотя царь находился далеко в походе, ему незамедлительно отправили для ознакомления несколько экземпляров.

Сам Петр очень серьезно относился к разного рода преданиям, слухам и даже песням, в которых упоминалось хоть что- то о спрятанных сокровищах. Он и его ближайшее окружение тоже не избежали искушения древним золотом. Дело в том, что по случаю рождения царевича Петра Петровича известный уральский промышленник Никита Демидов преподнес жене Петра, Екатерине, подарок — «бугровые сибирские вещи». А в 1715 году сибирский генерал-губернатор князь Матвей Гагарин привез царю десять золотых предметов, найденных в «буграх». Это было курганное золото скифов. Изящные древние изделия настолько понравились царю, что он отдал распоряжение еще «приискать старинных вещей». Тогда на следующий год М. Гагарин прислал в Санкт-Петербург более сотни новых золотых «бугровых вещей». Впоследствии они составили так называемую «Сибирскую коллекцию» — гордость Государственного Эрмитажа.

Особенной страстью к кладоискательству отличалась сводная сестра Петра I, царевна Екатерина Алексеевна. Известно, что она не отличалась утонченным интеллектом и держала при себе баб-ворожей. Одна из них, баба-кимрянка Домна Вахрамеева, постоянно жила у нее в чулане под лестницей. Екатерина мечтала найти старинные сокровища и для этого велела Домне… видеть сны про клады. Домна такие сны «видела», и царевна посылала по ее указаниям людей. Однажды, узнав, что за 220 верст от Москвы на дворе одного крестьянина в хлеву, под гнилыми досками, стоит котел денег, царевна отправила туда «для взятья кладу» дворцового сторожа. Она была настолько уверена в его существовании, что наняла подводы и охрану для вывоза денег. Клад, однако, не нашли. В другой раз царевна отрядила приближенных женщин в полночь на кладбище разрывать могилы, чтобы покойники «рассказали» о древних сокровищах. Естественно, что и эта дикая затея окончилась ничем.

При царевне состоял некий костромской поп Григорий Елисеев, который хвалился, что может определять местонахождение кладов по имеющимся у него особым «планетным тетрадям». Вся эта возня рядом с троном раздражала Петра. Вскоре по его приказу все эти «укащики» кладов были подвергнуты сыску и оказались при ближайшем рассмотрении банальными шарлатанами. Сам поп Гришка Елисеев под батогами признался, что у него были «планетные тетрадки», но он «по планетам клады узнает, а царевне говорил обманом, взятки ради».

Разобравшись с недалекой сестрой, Петр тем не менее и сам был не прочь пополнить пустую казну за счет спрятанных кладов. С этой целью он пытался обнаружить монастырские сокровища Киево-Печерской лавры, о существовании которых наверняка знал. И не только он. Целенаправленным поиском древнерусских кладов и казны монастыря занимался и литовский польный гетман Януш Радзивил, отбивший в 1651 году Киев у войск Богдана Хмельницкого. О его безуспешных попытках найти эти сокровища сообщал очевидец и «природный киевлянин», впоследствии игумен Михайловского Златоверхого монастыря Феодосий Софонович.

В 1706 году, когда страна вела войну со Швецией, Петр приехал в Киев с целью раскошелить монастырь на нужды войска. Ради победы Петр забирал ценности, по его убеждению, без всякой пользы лежавшие в православных церквях и монастырях. Но лаврские монахи, сохранившие до этого казну от поляков-католиков, не желали делиться ею и с российскими братьями. Как выяснилось спустя два века, они в очередной раз перепрятали деньги. По поручению духовного начальства четыре монаха быстро и умело спрятали огромные богатства, да так надежно, что даже император с его неплохо поставленной службой розыска не смог обнаружить тайник. В отличие от Ивана Грозного Петр не обладал такой мощной энергетикой и интуицией по отношению к кладам. Поэтому его поиски и завершились неудачей. Не дался ему клад!

Киево-Печерская лавра так и не раскрыла свою тайну российскому императору (фото XIX века)

Несмотря на то что казну удалось сохранить, монахи не спешили использовать ее на нужды обители. Мало того, в ночь с 21 на 22 апреля 1718 года киевляне были разбужены звуками набата. Горела лавра, и пожар долго не могли потушить. К рассвету, когда огонь затих, подсчитали урон. Оказалось, что сгорели все деревянные строения монастыря и пострадал верх Успенского собора. По официальной версии, пожар начался в доме наместника лавры, который, вероятно, по рассеянности, забыл в своей келье горящую свечу… Как случилось, что пламя маленькой свечки превратилось в опустошительный пожар, никто из монахов вразумительно объяснить не мог. Но как бы там ни было, лавра погорела, и духовное начальство пребывало в трауре.

Особенно опечаленным выглядел архимандрит Иоанникий Сенютович, который стал отправлять Петру I слезные прошения о помощи. Он умолял российского царя отпустить денег на восстановление сгоревших строений, клятвенно уверяя, что все монастырское достояние погибло, а лавра абсолютно обнищала. Плач киево-печерского архимандрита был услышан в Москве. И хотя с деньгами было туго (государственную казну опустошала Северная война), в октябре 1720 года Петр приказал отослать в лавру 5 тысяч рублей. А ведь совсем недавно он сам хотел поживиться за счет богатого монастыря!

Печерским монахам нечего было сетовать на разорительный пожар. Они умело провели русского императора: не только избавились от старых, пришедших в негодность деревянных строений, но и за счет царской казны украсили обитель новыми каменными зданиями. При этом и свои заветные сокровища сберегли… Невольно приходит мысль: не был ли «красный петух» выпущен в тот год из монашеских рук? Однако произошло непредвиденное событие — столь оберегаемые сокровища оказались… забытыми. Как же это могло произойти? По всей вероятности, во время эпидемии чумы, свирепствовавшей в Киеве в середине XVIII столетия, монахи, знавшие о тайнике в Успенском соборе, умерли или бежали из города. В результате почти два столетия клад оставался в забвении.

Не избежала искушения пополнить казну за счет счастливого случая и дочь Петра I — императрица Елизавета. Ей кладоискательское искушение пришло из города Михайлова в виде «надежной» информации от «верных людей».

 

ДЕЛО О «МИХАЙЛОВСКОМ КЛАДЕ»

В июле 1756 года императрица всея Руси Елизавета Петровна получила донесение от дежурного генерал-адъютанта о том, что в городе Михайлове спрятаны «несметные сокровища».

Якобы «выход сокровищ» видел своими глазами в Щетинной слободе казак Терехов, прибывший из Оренбурга. Он насчитал ни много ни мало тридцать шесть (!) бочек с серебром, две бочки с золотом и две — с мелким жемчугом. А перед ними, по уверению Терехова, находился Крест Господен — «охранитель от нечистой силы».

Несмотря на всю фантастичность «видения», Елизавета решила проверить данное сообщение — уж очень манили сокровища! В Михайлов срочно отправляется майор пехотного полка Алсуфьев. Вместе с людьми городской воеводской комиссии он проводит сыск в доме солдатки Богатыревой, где бравый казак узрел огромные ценности. Но перерыв весь дом, комиссия ничего не нашла, о чем и отправила рапорт в Сенат. При этом ее члены потребовали наказать Терехова за ложный донос и, главное, за «утруждение Высочайшей Императорской персоны». Уже в декабре того же года Сенат определил Терехова наказать кнутом и сослать в Оренбург, а его сообщника, ямщика Малышева, также бить плетьми и «ежели к службе годен — отослать в военную коллегию».

После этого следы казака теряются, но ямщик вновь появляется на горизонте. В июне 1757 года он через генерал- фельдмаршала графа А. Б. Батурина обращается к императрице и убеждает ее в реальном существовании ненайденного клада. Через два года к ней поступает очередной донос, который пишут «россияне Алексей Ростунов и товарищ его белгородский купец Антон Белов». Тема та же — клад в городе Михайлове. И в очередной раз Елизавета не выдерживает и распоряжается об очередном поиске сказочных сокровищ. Возможность получить несметные богатства перевесила реальный смысл. По ее именному указу Сенат отправляет всех трех информаторов вместе с сенатским экзекутором Евлашевым и рудокопным мастером Тихоновым в Михайлов.

Опытный рудокоп с нанятыми крестьянами копает во всех местах, на которые указывают «знатоки». В результате они перерыли все окрестности, но клада не нашли. В Петербурге возмущены повторением печального результата. Зимой 1759 года Сенат принимает суровый вердикт: Ростунова и Белова разослать в разные места, а Малышева в очередной раз нещадно бить плетьми и отослать в военную контору для направления в солдаты.

Императрица Елизавета Петровна серьезно отнеслась к сообщению о «михайловском» кладе.

Ямщик стойко перенес наказание, но так и не успокоился. Почему-то он был твердо убежден, что клад существует. Через два года Малышев вновь напоминает о себе. В июле 1761 года через крестьянина Новгородского уезда Куркова он опять отправляет донос о спрятанных сокровищах и просит послать для их поиска сержанта Григория Суздина. Видимо, этих людей он также заразил фанатичной верой в существование михайловского клада.

Но ему уже не верят. На это послание следует жесткий ответ: никаких комиссий не слать, Куркова наказать, а самого Малышева судить по закону военной коллегии. Как говорится, достал… После этого распоряжения неугомонный ямщик навсегда пропадает со страниц государственных документов. Судьба его неизвестна, как неизвестна и причина его маниакальный веры в существование клада, «увиденного» казаком Тереховым.

Казалось бы, история закончилась и в столице окончательно убедились, что в Михайлове клада нет. Но с вступлением на престол императора Петра III она получает неожиданное продолжение. В январе 1762 года ему вручают донос от солдата Ингерманландского пехотного полка Никифора Поднорова и дворцового крестьянина Петра Чугунова о том, что в Михайлове… клад все же есть! И старая история раскручивается по третьему кругу!

Петр III мог не знать о предыдущих поисках клада, поэтому, ознакомившись с очередным доносом, тут же повелел отправить на его поиски лейб-гвардии Преображенского полка поручика Миллера. Надежда неожиданно пополнить казну никогда не покидала русских монархов.

Император Петр III продолжил поиски сказочных сокровищ

Поручик выполнил поручение с военной дотошностью. Он облазил все закоулки, погреба и чуланы в домах солдатских жен Ирины Богатыревой и Матрены Рышкиной, где якобы находятся бочки с ценностями. Но как и следовало ожидать, поиск в очередной раз оказался безрезультатным. Об этом Миллер и составил обстоятельный отчет.

Ознакомившись с ним, император был раздосадован на кладоискателей-неудачников и указом от 20 апреля 1762 года повелел: «За неправильный донос и напрасное дерзновение Его Величества на утруждения учинить доносителям публичное наказание кнутом, сослать их в Нерчинск на вечную работу, чтобы впредь от них таких вымышленных доносов быть не могло и дабы другие, смотря на ложные доносы, чинить не отважились». На этом данная история наконец-то завершилась, но оставила ряд вопросов.

Поразительно, но дело о «михайловском кладе» трижды повторялось в мельчайших деталях: донос о сокровищах, их неудачные поиски, разочарование царственных особ и жестокое наказание инициаторов поиска. Его уникальность состоит в том, что в россказни о фантастическом богатстве клада поверили первые лица государства. Причем не только поверили, но и дали санкцию на их поиски. Когда же они поняли, что стали жертвами невежества, пришла досада и последовали суровые санкции.

Спустя столетия не все ясно в этой странной истории. Настораживает фанатичная вера информаторов в существование клада. Она не могла появиться на пустом месте, но тогда кто или какие явления ее «подпитывали»? Почему клад искали в домах только двух солдаток? Мнение о том, что именно они распускали слух о кладе, чтобы привлечь к себе внимание, не выдерживает критики. Вряд ли они нуждались во внимании царствующих особ. Истину в этой истории уже вряд ли удастся установить. Но она наглядно показала, как самые фантастические видения сокровищ могут привести к сну разума.

Этот случай прогремел на всю страну. Но в России редко когда учились на собственном опыте. Не прошло и 60 лет, как подобная история повторилась почти в деталях, но уже в Калужской губернии.

 

МИФИЧЕСКИЙ ПОГРЕБ С СОКРОВИЩАМИ

15 июня 1715 года в московскую канцелярию сенатского правления явился монастырский крестьянин Ларион Федотов. Он подал на имя начальника канцелярии, стольника Юрия Федоровича Шилкина, донос, в котором заявил, как когда-то казак Терехов, что знает секрет клада огромной ценности!

О сокровищах Ларион узнал от крестьянина Василия Орешникова, который поведал ему про некий погреб с сокровищами. В нем якобы хранятся, ни больше ни меньше, четыре бочки-сороковки и 14 бочек средних и малых размеров с деньгами! «Из тех бочек одна развалилась, — уверенно писал Л. Федотов в доносе, — и видно, что из нее высыпались деньги, лежащие грудой на полу. Там же стоит большой котел железный, и видно, как поверх того котла лежит посуда — блюда да тарелки золотые. На тех тарелках стоит кадочка медная, а на ней икона в дорогом окладе. А еще в том погребе есть два куба винных, наполненных доверху жемчугом…». Столь яркое и детальное описание убеждало, что рассказавший о кладе Орешников действительно видел эти богатства собственными глазами. Он уверял, что подробно рассмотрел их через решетку, преграждавшую вход в погреб. Для этого он просунул сквозь нее посох с прикрепленной свечой.

Вот только решетка оказалась запертой на замок, залитый оловом, который отомкнуть можно было только при помощи «разрыв-травы»! Заинтригованный столь красочным рассказом с детальным перечислением богатств, стольник Шилкин сразу же распорядился начать следствие. Срочно для розысков в Калугу был отправлен князь Василий Меркулов. Целый месяц он усердно искал погреб, но, вернувшись в Москву, привез только толстое следственное дело и арестантов, среди которых было три священника и девять крестьян.

Оказалось, что разговоры о погребе-сокровищнице в Калужской губернии идут уже не менее шести лет и только будоражат местных крестьян. К приезду Меркулова о кладе знало более сотни человек, которые активно, но безуспешно искали этот погреб. Привезенный в Москву Василий Орешников на допросе неожиданно признался, что действительно рассказывал Федотову о кладе, но сам его… не видел, а только слышал о нем от крестьянина Дементьева. Тот в свою очередь указал на Тараса Павлова, который узнал о погребе от Иова Васильева, пересказавшего услышанное от Антона Киселева… Словом, источник слуха затерялся. Но его отсутствие не мешало крестьянам верить в реальное существование клада.

Несмотря на то что точного места никто не знал, считалось, что погреб находится в Мещовском уезде, близ церкви Николая Чудотворца у села Городищи. Невозможность его найти и взять клад объясняли секретом разрыв-травы, без которой невозможно отомкнуть замок… Желание ее заполучить привело в результате к раздору среди кладоискателей.

Рассказы о бочках с деньгами и жемчугом настолько вскружили головы простодушным крестьянам, что они попытались обжулить друг друга. Дело в том, что Орешников, навравший Лариону Федотову о погребе, очень хотел найти разрыв- траву. Первоначально тот признался, что такой травы не видел, но затем пришел к Орешникову и рассказал, что разрыв-траву нашел поп Симеон Захарьев. По дороге к попу в Воротынский уезд Федотов дал Орешникову здоровенный замок, на котором они решили испытать действие зелья. В свою очередь, Орешников пообещал показать погреб с сокровищами тому, кто поможет достать разрыв-траву. Он даже побожился, что точно знает место, и целовал на том икону. Батюшка согласился «раздобыть» траву, решив, в свою очередь, провести крестьянина.

По доброй русской традиции дело решили обмыть, и перед началом испытаний все пошли в кабак, а замок положили в сенях. После бурного застолья было уже не до испытаний, и Орешников с отцом Симеоном повалились спать. Утром в доме попа появился Ларион Федотов, которому не терпелось довести дело до конца. Батюшка спустился за зельем в погреб и вскоре появился с небольшим кувшинчиком в руках, из которого извлек какую-то траву. Он передан ее Федотову, а Василию Орешникову приказал молиться. Но не успел Василий отбить первые поклоны, как замок вывалился из рук Федотова и… разлетелся вдребезги! Орешников был потрясен произведенным эффектом, но вынужден был признаться, что не знает, где находится клад… Сцена, достойная финала «Ревизора» Гоголя. Три бесхитростных мошенника одурачили друг друга. Но на свою беду не успокоились.

Судя по рассказам крестьян, так выглядел мифический погреб у села Городищи Калужской губернии

Раздосадованные коварством подельника и не доверяя его объяснениям, поп Симеон и Федотов решили хоть что-то с него содрать. В итоге не придумали ничего лучше, как состряпать и подать донос на Орешкина, надеясь, что в Москве из него выбьют показания, а им выйдет за то награда. Они до последнего верили в существование клада, но просчитались: Орешкин был таким же проходимцем, как и они, а его красочные рассказы оказались мифом. В результате в застенок поволокли всех вместе.

В остроге выяснилось, что никакой разрыв-травы поп Симеон не находил, а разыграл с Федотовым хитроумную комбинацию. Они хотели обмануть суеверного крестьянина, узнать местонахождение погреба, а затем взорвать решетку порохом. Планов делиться сокровищами у них не было. Пока поп с Орешкиным глушили водку в кабаке, Федотов готовился к «испытаниям»: подсыпал в замок порох, вставил в отверстие для ключа трут и поджег его. Сила взрыва была невелика, замок остался цел, но едва держался. Во время же «испытаний», когда поп отвлек внимание Орешникова, Федотов с силой бросил замок на пол, отчего тот и развалился. Впоследствии поп Симеон признался, что вместо волшебной разрыв-травы использовал… банальную крапиву.

Вся эта возня и взаимное жульничество вокруг мифического клада открылись со всей неприглядностью во время следствия в Москве. Взятых по этому делу священнослужителей, в том числе и Симеона, передали в распоряжение духовных властей. Болтунов били кнутом, после чего отправили по домам, а Федотова и Орешникова мучили «с пристрастием»: первого за мошенничество с замком, а второго за то, что ложно клялся, целуя икону. Впрочем, с ними поступили по тем временам гуманно: всего лишь выдрали у позорного столба кнутом, а затем отправили к помещикам, которым они принадлежали. Впоследствии они все валили на бесов, которые «помутили» им рассудок.

Поразительно, но калужская история почти в точности повторяет «михайловское дело». В обоих случаях наблюдается коллективное помутнение рассудка из-за возможности заполучить сокровища. Здесь уместно привести поверье, записанное в XIX веке в глухой тверской деревеньке: «Клады бесы охраняют. Те, кто сокровища шел брать, были обречены. Бесы благоволили к тем, кто бескорыстен и готов добром с другими поделиться. Испытание сокровищами не всяк выдерживал. Только человек их блеск увидит, как глаза слепнут, и разум мутится, тут и следовала расплата». Два данных случая словно подтверждают эту старинную истину.

 

XIX ВЕК: БУМ КЛАДОИСКАТЕЛЬСТВА И ЗАКОН

XIX век — время романтиков и авантюристов, блестящих молодых генералов и успешных предпринимателей, выдающихся отечественных ученых и первых фанатиков- революционеров. Одновременно он стал и веком грабителей исторического наследия. Случилось это по двум причинам. В конце XVIII века в состав Российской империи вошли Крым и Северное Причерноморье — уникальные территории, где имелись античные памятники и сохранилось огромное количество древних курганов.

Древние курганы стали основным объектом поисков грабителей. Гравюра XIX в.

Модный в Европе интерес к классическим древностям привел к началу первых научных раскопок, появлению на юге России научных обществ и археологических музеев. В свою очередь, открытие курганного и античного золота вызвало невиданный доселе кладоискательский бум, который тяжелым колесом прокатился по всей стране.

В одной из запорожских летописей есть характерный эпизод: кошевой собирает кош и видит, что нет Миколы и Ивана.

— Аде ж воны?

— А, копають могилу, золото шукають.

В 30—40-е годы XIX века этим же занимались и многие курские помещики, жители прежней Северской Украины. При этом тратили на свое «увлечение» значительные средства. Многие из них имели так называемые «кладовые записи» — старинные рукописи, в которых указывалось местонахождение кладов. Их хранили как святыню, передавая по наследству и надеясь с их помощью обнаружить сокровища.

С другой стороны, после отмены крепостного права в 1861 году крестьянам раздали в собственность неудобья — непаханые земли, где нередко находились различные древние памятники: городища, селища или могильники. Найти здесь котелок, кубышку или кувшин с золотом-серебром считалось чуть ли не самым обычным делом. На Руси даже появилась поговорка: «Разбогател, будто кубышку нашел». Вторая половина века — это период массового обнаружения средневековых кладов.

В результате стихийное кладоискательство приобрело столь широкие масштабы, что правительство вынуждено было издать ряд специальных постановлений. Еще Петр 1 объявил все клады собственностью государства. Затем Екатерина II Указом 1782 года установила право собственности владельца земли на все богатства, находящиеся в ее недрах, в том числе и на клады. Это положение было закреплено в Жалованной грамоте дворянству. Ответственность за нарушение Указа была предусмотрена различная, вплоть до смертной казни. Тем не менее деятельность самодеятельных кладоискателей продолжалась, о чем свидетельствуют многочисленные судебные дела, сохранившиеся в архивах.

В 1803 году последовало разъяснение Сената о том, что «клад без позволения владельца земли не только частными лицами, но и местным начальством отыскиваем быть не может». А Свод гражданских законов 1832 года окончательно сформулировал положение о том, что «клад принадлежит владельцу земли», причем в пояснении было объяснено: «Клад есть сокрытое в земле или строении сокровище». Это же положение вошло во все последующие Своды законов Российской империи и сохранялось без изменений вплоть до 1917 года.

В ряде местностей, например, в Полтавской и Черниговской губерниях, существовало местное законодательство в отношении кладов. Здесь счастливчик имел право на половину ценностей, найденных на чужой земле. Другая половина отдавалась земельному владельцу. Известен также циркуляр атамана Войска Донского, генерал-лейтенанта Денисова от 2 декабря 1818 года: «В землях Войска Донского открываются случаями разного рода металлы, окаменелые деревья, также чрезвычайной величины кости, доказывающие древность обитания здесь народов… Я вменяю в обязанность в станицах — станичным правителям, а гг. помещиков прошу как о таковых, так и о тому подобных редкостях разведывать, и где ныне имеются или впредь найдутся, сохранять, а меня об оных уведомлять с подробным объяснением, в чем именно редкость их заключается». В 1831 году жителей донских станиц знакомили также с указом Его Императорского Величества о собирании «древних примечательных произведений».

Значительное административное содействие в изучении древностей края оказал также новороссийский и бессарабский губернатор П.И. Федоров. В течение двадцати лет он покровительствовал любителям и коллекционерам старины, а в 1837–1838 годах даже предписал полицейским властям собирать сведения о древних зданиях и связанных с ними преданиях, а также доставлять чертежи и рисунки находок с кратким изложением их истории. Можно перечислить и другие указы и распоряжения просвещенных руководителей российских регионов, но следует признать, что реального результата они не имели.

Несмотря на все законодательные акты, подавляющее большинство кладов, найденных в XIX веке, было расхищено случайными находчиками — преимущественно крестьянами и рабочими-землекопами. Клады искали целыми селами. В русских деревнях нередко случались «эпидемии»: найдет мужик в огороде два пятака — и вся деревня, бросив работу, начинает остервенело перепахивать общинные земли. Азарт, риск, возможность мгновенного обогащения или разорения будоражили кровь, туманили рассудок и делали жизнь многих крестьян яркой и эмоционально наполненной. В народных представлениях прочно утвердилось мнение, что клады предназначены только бедным людям и простонародью. Клад — это мужицкое счастье, которое легко в руки не дается, но тем не менее возможно. Места древних поселений и руины городов, овраги и речные обрывы, пещеры и рукотворные подземелья стали объектами поисков многочисленных искателей удачи.

Серебряные гривны часто встречаются в древнерусских кладах

Лишь изредка древние ценности попадали в музеи. Так случилось в 1828 году в Рязани. Здесь, близ Борисоглебского собора горожанами Шабаловым, Ушаковым и Дробенским был найден особо крупный клад из серебряных слитков XIII века. Скрыть его не удалось, и находку исследовала Императорская археологическая комиссия. Она и определила, что слитки являются рязанскими денежно-меновыми знаками — гривнами новгородского типа из серебра высшей пробы. Клад весил 17 фунтов и 9 золотников и состоял из 221 гривны. Ввиду своей уникальности, все они поступили в Эрмитаж. Однако подобные случаи были исключением, чем правилом. Львиная доля обнаруженных ценностей растворялась на необъятных просторах страны.

В XIX веке местонахождение кладов и сокровищ стали отождествлять с курганами. Тысячи рукотворных насыпей на юге страны, будто покинутые командой корабли в необозримом степном океане, овеянные многочисленными легендами и преданиями, будоражили умы, заставляли авантюристов поверить в реальность чуда и быстрого обогащения. Когда же официальная молодая наука столкнулась с курганным золотом и документально подтвердила его существование, участь многих исполинов степей была предрешена.

 

КУРГАННОЕ ЗОЛОТО И ЧИНОВНИЧЬЕ РАЗГИЛЬДЯЙСТВО

Курган Куль-Оба (в переводе с татарского «Холм пепла») близ Керчи занимает особое место в русской археологии. Именно с ним связано первое открытие курганного золота в России. И эта встреча молодой отечественной науки с древними сокровищами напоминает лихо закрученную детективную историю, в которой до сих пор не поставлена точка. Действительно, многие поступки ее участников трудно объяснить и оправдать. Но если учесть, что на заре XIX века археологи впервые столкнулись с завораживающим блеском желтого металла, непредсказуемость которого была еще мало известна, то эти драматические события можно хотя бы понять.

…В марте 1830 года Главный штаб военных поселений принял решение переселить 108 семей отставных матросов из Севастополя в Керчь. Для них предполагалось построить за счет казны небольшие домики «с малыми расходами». Стремление максимально сократить затраты заставило местное начальство отправить отряд из 200 солдат Воронежского пехотного полка, расквартированного под Керчью, самостоятельно добывать камень. Его решено было собирать на большом холме, расположенном в 6 верстах от города и носившем у местного населения название Куль-Оба.

Этот холм давно привлекал внимание как место, где легко можно было добывать материал для строительства. Особенно интенсивному разрушению Куль-Оба стала подвергаться в начале XIX века, когда начала строиться Керчь. Но несмотря на то что из нее ежегодно забирали сотни кубов камня, Куль-Оба, покрытая шапкой каменных глыб, продолжала возвышаться в окружающей степи.

Для постройки домов приказано было доставить в Керчь от 300 до 400 кубических саженей камня. Работа началась ранней осенью, и вскоре, заготовив достаточное количество материала, солдаты прекратили работу. Лишь несколько «нижних чинов» были оставлены на холме для сбора оставшегося щебня. При этих работах в качестве наблюдателя присутствовал и смотритель керченских соляных озер Павел Дюбрюкс. Чутье и опыт подсказывали ему, что Куль-Оба — это курган, под насыпью которого должна находиться древняя гробница. П. Дюбрюкс сообщил о своем предположении градоначальнику И.А. Стемп- ковскому, который приказал увеличить число солдат, работающих на кургане. И как оказалось, сделал это не напрасно.

19 сентября 1830 года И.А. Стемпковскому доложили об открытии в курганной насыпи строения из тесаного камня. Просвещенный градоначальник в сопровождении целой свиты чиновников и керченских любителей древностей выехал на место. Здесь они увидели узкий проход в склеп и в конце его дверь, заложенную камнями. Однако никто не решался спуститься в проход, так как над ним нависали огромные, грозившие рухнуть в любой момент глыбы.

И.А. Стемпковский приказал разобрать свод из камней, и через три дня, 22 сентября, проход в погребение (дромос) был расчищен. Через отверстие в верхней части двери можно было проникнуть в склеп площадью около 20 кв. м. сложенный из больших, прекрасно отесанных известняковых камней.

Когда археологи с опаской спустились вниз, они были разочарованы. П. Дюбрюкс писал позднее: «Разрушенные доски и бревна, изломанный катафалк, повреждение стен, частью уже обрушившихся, частью угрожавших падением, все это заставило меня сказать г. Стемпковскому, оставшемуся наверху, тогда как я с работниками вошел в склеп, что он уже обыскан». Однако с этим заключением он явно поспешил. Когда начали расчищать погребальную камеру, все были поражены — одна задругой последовали находки, причем каждая из них была неожиданней, богаче и интереснее другой.

Мужскую гривну на концах украшали фигурки скифских всадников

Археологам фантастически повезло: все три найденных погребения оказались нетронутыми. В главном из них был захоронен представитель высшей знати, возможно, царь или знатный воин. Его одежда и войлочная шапка в форме башлыка были богато украшены золотыми бляшками. На шее лежал массивный золотой обруч-гривна с фигурками верховых скифов на концах. Руки и ноги мужчины украшали золотые браслеты тончайшей ювелирной работы. Рядом лежало оружие: лук и стрелы, меч и поножи. Рукоятка и ножны меча, а также горит — футляр для лука и стрел, — были обложены золотыми пластинками, а бронзовые поножи — покрыты позолотой. Там же оказалась рукоятка кожаной нагайки, оплетенная золотой лентой, точильный камень в золотой оправе и роскошная золотая чаша с чеканными изображениями.

Возле мужчины, на полу, лежала женщина, очевидно, его жена или наложница. Ее одежда также была расшита сотнями золотых и электровых (сплав золота и серебра) бляшек, а голову украшала электровая диадема. Здесь же были найдены золотые подвески — подлинные шедевры ювелирного искусства. Шею погребенной украшали ожерелье и золотая гривна, а руки — два широких золотых браслета. Здесь же находилось бронзовое зеркало, ручка которого была покрыта листовым золотом, а у ног — круглый сосуд из электра со сценами из жизни скифов.

За саркофагом царя лежали скелет раба-конюха и кости лошади. В склепе были обнаружены также греческие бронзовые поножи (кнемиды) и шлем, два серебряных позолоченных таза, целый набор серебряных сосудов и масса других ценнейших находок. Спустя почти два века можно уверенно говорить о невероятном везении первооткрывателей Куль-Обы. В реальной жизни подобные открытия встречаются чрезвычайно редко.

Современники были также ошеломлены. Вот что писала 8 октября 1830 года газета «Одесский вестник»: «Никогда еще в сем краю не было сделано подобного открытия в отношении к древностям. Золота разных достоинств содержится в них до 8 фунтов». Как видим, восторг в основном вызвал блеск золота, его количество и качество. Что надо было сделать? Только взять его, всего лишь внимательно зачистив склеп. Но полностью выполнить эту, казалось бы, простую задачу так и не удалось.

Всего лишь три дня шла интенсивная расчистка склепа и находившихся в нем вещей. Сегодня надо признать, что для изучения такого уникального памятника — это немного. Но если учесть уровень развития науки того времени, то вполне объяснимо. К тому же работать было опасно: в любой момент стены погребальной камеры могли обрушиться. Очень мешали и сотни любопытных, нахлынувших из Керчи и окрестных деревень, как только весть об открытии разнеслась по округе. Впоследствии П. Дюбрюкс так писал об этом: «Этих любопытных собралось здесь несколько сотен человек… они были свидетелями, как… огромный камень, отделившийся от свода…упал на то место, где я находился с двумя работниками несколько минут перед тем, и которое было мною оставлено по случаю жаркого спора с офицером, заградившим свет, чтобы самому лучше видеть, и таким образом спасшим нам жизнь…»

Сосуд с изображением сцен из жизни скифов из кургана Куль-Оба — подлинный шедевр античного искусства

Но, несмотря на опасность обвала и множество зевак, к концу дня 24 сентября работа в основном была закончена. Оставалась неисследованной лишь небольшая часть склепа. Несмотря на огромное количество посторонних свидетелей, П. Дюбрюкс почему-то был уверен, что ночью никто не решится войти в гробницу. Он наивно полагал, что сотни любопытных зрителей видели, как обрушилась южная стена, чуть не задавившая археологов, и не рискнут испытывать судьбу.

Тем не менее в целях предосторожности вход в склеп был все же завален большими камнями. Возле него был оставлен караул — полицейский чиновник с двумя служителями. Однако те решили не оставаться холодной ночью вдали от дома. Об уровне дисциплины свидетельствует тот факт, что, сославшись на отсутствие пищи и другие неудобства, охранники покинули курган. Как писал позднее в отчете П. Дюбрюкс, караул оставил вверенный ему пост самовольно. В то же время он не отрицал, что лично присутствовал при рапорте градоначальнику о снятии караула и не возражал против этого. Как это можно было объяснить — непонятно! Другой на его месте сам бы просидел всю ночь с охранниками на кургане. Видимо, он был твердо убежден, что ничего интересного в погребении уже не осталось, а ночью никто не будет рисковать собственной жизнью. Плохо же он знал русский народ и не оценил мистическое притяжение золота! Его ошибка дорого обошлась науке.

Когда утром следующего дня П. Дюбрюкс вернулся на курган, то застыл в ужасе. Произошло то, что и должно было случиться: вход в склеп был расчищен от камней. Неисследованная его часть была очищена, все угрожавшие падением камни отвалены в сторону, а огромные плиты пола грубо выворочены из земли. Трудовой подвиг грабителей даже вызывал невольное уважение…

После ограбления Куль-Обы И.А. Стемпковский отдал строжайшее распоряжение об охране входа в гробницу: днем был поставлен караул, а ночью курган охранял конный патруль. Но было уже поздно. Несмотря на принятые меры, в склепе нашли только отдельные мелкие бляшки, не замеченные грабителями. Кроме того, жажда золота, по словам П. Дюбрюкса, «превозмогла страх тюрьмы, а тем более смерти», и каждую ночь несколько человек отправлялись грабить курган. Несмотря на охрану, 28 сентября рухнувшая северная стена сильно ранила в ногу двоих из них. После этого случая ночные посещения прекратились, тем более что склеп уже представлял собой лишь груду камней. К тому времени прекратили работу и археологи. Однако история на этом не закончилась.

Вскоре распространился слух, что в городе тайно продают мелкие золотые вещи. Слух полностью подтвердился, когда в начале зимы П. Дюбрюкс увидел у скупщиков древностей большую часть похищенного золота. Через одного из грабителей, некоего Дмитрия Бавро, грека по происхождению, он установил картину ограбления.

…Вечером 24 сентября археологи покинули курган, и вскоре был снят караул. Как только немного стемнело, около десяти человек, прятавшихся за холмом, разобрали камни у входа и проникли в склеп. Там они сдвинули камни на середину камеры, и нашли в неисследованной ее части большое количество золотых бляшек. Внимательно осмотрев каменный пол, они заметили несколько аналогичных бляшек в щелях между плитами пола и принялись немедленно выворачивать их. И не напрасно: под одной из плит вскоре открылся тайник, содержавший несметные богатства. В данном случае грабители проявили больший профессионализм, чем исследователи кургана.

Эта массивная бляха в виде «летящего оленя» попала в Эрмитаж из рук грабителя

В тайнике под плитами пола они нашли тяжелую шейную гривну из бронзы, обернутую тонким золотым листом и украшенную на концах золотыми львиными головками. Посчитав, что массивная находка целиком из золота, они прямо в погребении затеяли драку. Но поднимать шум было опасно, поэтому они вынуждены были полюбовно разделить ее между собой. Схватив топор, один из грабителей разрубил ее на три части и только тогда убедился, что она из бронзы. Неудивительно, что от гривны сохранились лишь золотые окончания в виде львиных головок.

Видимо, Д. Бавро был чем-то обязан П. Дюбрюксу и поэтому вернул одну из них. Вместе с львиной головкой от гривны он передал властям и имевшуюся у него массивную золотую бляху в виде «летящего» оленя весом в 266 граммов. Она служила, по-видимому, центральным украшением кожаного щита. Это были единственные вещи, которые удалось спасти. Значительно позднее вторая головка от гривны была приобретена у состоявшего на русской службе французского нумизмата Сабатье и также поступила в Эрмитаж.

П. Дюбрюкс еще успел увидеть у скупщиков краденого и обломки золотой обкладки горита. Это замечательное произведение искусства также было варварски уничтожено при дележе добычи. Невежество грабителей, простых местных жителей, привело к тому, что многие бесценные творения античного искусства были похищены, а затем частью переплавлены в слитки золота, частью проданы или надежно спрятаны похитителями. Еще много лет спустя, в 1859 году в Керчи было скуплено 18 золотых бляшек из Куль-Обы.

Об открытии в Куль-Обе надлежало немедленно сообщить царю, однако керченский градоначальник почему-то не спешил с докладом. Прошло два месяца после открытия, но Николай I не имел о нем никаких сведений. Однако через каналы военного ведомства весть о находке дошла до Главного штаба, и главнокомандующий всеми военными поселениями граф Петр Толстой доложил о ней императору. Николай I был весьма разгневан задержкой и приказал все найденные «в земле близ Керчи редкости и прочие вещи, находящиеся в ведении керчь-еникальского градоначальника, вытребовать в С.-Петербург».

Наконец, спустя пять месяцев после открытия, 18 февраля 1831 года сокровища были доставлены в столицу и поступили в Эрмитаж. Император был доволен: античное золото произвело на него впечатление. Ведь это была первая столь богатая находка не только в России, но и во всем мире. Подобных древних сокровищ не имел ни один европейский монарх.

Находки из Куль-Обы и отчет И.А. Стемпковского о раскопках доставил в Петербург чиновник девятого класса Дамиан Карейша. Из отчета Николай I впервые узнал, что часть курганных сокровищ была расхищена грабителями. Он был разгневан и приказал отобрать вещи у находчиков, не подозревая, что большинство из них уже безвозвратно погибло. «А между тем, — приказывал царь, — запретить открывать впредь подобные вещи без оного на то разрешения правительства: ибо разрытие гробниц всегда было воспрещено».

Безвестный чиновник, доставивший находки, стал героем дня. Император жалует Д. Карейше бриллиантовый перстень «за участие в отыскании большей части тех вещей». Одновременно он повелевает дать Д. Бавро за возвращенную находку вознаграждение в размере 1200 руб. — огромную по тому времени сумму. Всем жителям Керчи было объявлено, что если кто из них найдет ценности и представит их начальству, то получит за это соответствующее вознаграждение.

О П. Дюбрюксе же, которому наука обязана подробным описанием раскопок и находок кургана, никто не вспомнил. Спустя почти два столетия большинство археологов справедливо считают его истинным героем Куль- Обы, незаслуженно обойденным вниманием и почестями. Но только ли субъективные обстоятельства стали причиной его забвения?

Сегодня, даже при всех оговорках о становлении археологии и неразвитости полевой методики в начале XIX века, нельзя оправдать крайне низкое качество раскопок. Ведь даже спустя 45 лет в кургане находили золотые бляшки, упущенные исследователями. Плюс безалаберность и глупость, когда с недокопанного склепа чуть ли не официально сняли охрану (и это при массе зевак!), надеясь «на авось». Просматривается также и общая неорганизованность работ.

И здесь можно провести некоторую параллель между Павлом Дюбрюксом и Генрихом Шлиманом, когда тот открывал «клад Приама». В обоих случаях первооткрыватели рисковали жизнью, так как в любой момент могли быть раздавленными нависавшими каменными глыбами. Оба проявили мужество, но первый обнаружил и сохранил сокровища, а второй упустил его основную часть! Нисколько не сомневаюсь, что если бы Г. Шлиман исследовал Куль-Обу, то со своей тевтонской хваткой никогда бы не допустил подобного развития событий.

Одна из золотых бляшек кургана Куль-Оба

И еще один интересный момент. Местный грабитель Дмитрий Бавро, сыгравший зловещую роль в разграблении Куль-Обы, был отмечен самим императором. И только потому, что не пожалел передать властям часть ювелирных шедевров, которые сегодня являются гордостью российского культурного наследия. Следует отметить и дальновидность самого Николая. Он создал прецедент, хорошо заплатив похитителю за переданные в столицу находки. Такой поступок не мог остаться незамеченным среди нелегальных «любителей древностей».

Что же касается П. Дюбрюкса, обойденного высочайшим вниманием, то и здесь видится некая закономерность. Ведь его, мягко говоря, «оплошность» стоила России потери уникальных древних сокровищ, которые вполне можно было открыть и сохранить. Об их числе и составе можно только догадываться, но хорошо известно, что в тайниках царских погребений всегда прятались самые ценные и уникальные вещи. Мы уже никогда не узнаем, сколько шедевров ювелирного искусства была уничтожено грабителями, но раскопки Куль-Обы привели к официальному открытию скифского золота. И оно не прошло гладко, а превратилось в настоящий детектив.

В 1875 году тогдашний директор Керченского музея А.Е. Люценко предпринял новые раскопки кургана и в очередной раз вскрыл склеп. Оказалось, что весь пол, состоявший из огромных каменных плит, был взломан, а плиты расколоты и вывезены. Под полом он обнаружил лишь несколько ям в скалистом материке, но погребений там не оказалось. Было найдено лишь несколько мелких золотых бляшек, как и в 1830 году.

К этому времени в Керчи возникла и расцвела «профессия», представителей которой называли «счастливчиками». Они раскапывали древние могилы и сбывали похищенные ценности торговцам древностями. Судя по тому, как они разворотили склеп, работали они более тщательно, чем археологи. Раскопки А.Е. Люценко были признаны безуспешными, и интерес к Куль-Обе окончательно пропал. Но ставить точку в ее истории еще рано.

Хотя и частично, но курган сохранился до настоящего времени. И пока от насыпи остаются еще нетронутые части, ее нельзя считать окончательно изученной. Наверняка она таит в себе не одну загадку. По результатам исследований керченские жители стали называть Куль-Обу Золотым курганом. Это название появилось неслучайно и, возможно, является пророческим. Позволю сделать прогноз: в XXI веке курган будет докопан до конца и преподнесет еще не один золотой сюрприз!

 

МАХОВИК ЗОЛОТОЙ ЛИХОРАДКИ В ДЕЙСТВИИ

Во второй половине XIX в. грабежи курганов и других археологических памятников приняли такие масштабы, что правительство было вынуждено принять меры, ограничивавшие бурную деятельность искателей сокровищ. Порядок был установлен такой: нашел клад — иди, зарегистрируй его у урядника, тот вызовет ученых мужей, и если в находке нет ничего исторически ценного, забирай все себе. Если же случайно находили какой-либо ценный предмет или клад, то его изымали для науки, а нашедшему выплачивали денежную компенсацию. Хорошо известен случай, когда один крестьянин, распахивая надел, наткнулся на обложенный серебром шлем великого князя Ярослава Всеволодовича. За него он получил премию в размере 5 рублей, что соответствовало в то время стоимости одной коровы.

В 1866, 1883 и 1884 годах Министерство внутренних дел России даже издало три циркулярных предложения, в которых просило губернаторов «ни под каким видом не допускать кладоискательства и неизбежного от того разрушения памятников древности». При этом Министерство обращало внимание губернаторов на «непохвальную роль» в этом деле городских управ, которые «предпринимают кладоискательство, поручая раскопки лицам, совершенно невежественным в археологии». Исключительное право проведения и разрешения археологических раскопок в России «на землях казенных и общественных» передавалось по высочайшему повелению от 11 марта 1889 года Императорской Археологической комиссии, расположенной в Зимнем дворце Санкт-Петербурга.

Но по незнанию этого закона многие любители сокровищ обращались к губернской администрации, в городские думы и другие учреждения, владеющие землей, а также в различные археологические общества с просьбами официально искать клады. Но Императорская Археологическая комиссия обычно отказывала в разрешении раскопок с целью кладоискательства. Разрешения на исследования с научными целями она выдавала с большой осмотрительностью, и только лицам, хорошо известным своими трудами в области археологии.

Но и здесь были свои нюансы. Закон от 11 марта 1889 года ограждал от хищнических раскопок все земли, кроме частных. Для частных владельцев оставался в силе прежний закон, согласно которому «клад (открытое в земле сокровище) принадлежит владельцу земли». Таким образом, приоритет частной собственности был закреплен даже над государственными интересами. Другими словами, частные владельцы земли не обязаны были получать разрешение на поиск кладов на принадлежащих им землях. Они также могли свободно передавать право на раскопки другим лицам, независимо от их профессиональной подготовки. Заявление властей, что это не освобождает их от нравственной ответственности за последствия таких раскопок, было слабым утешением.

Шлем князя Ярослава Всеволодовича был случайно найден в поле

Боспорский статер из клада у станицы Гниловской

Жизнь показала, что неслучайно в России закон сравнивают с дышлом. Несмотря на довольно прогрессивное законодательство о кладах и исторических объектах, оно было малоэффективным. Незаконная торговля древностями развивалась в геометрической прогрессии. В немалой степени ей способствовал низкий культурный и образовательный уровень крестьян — основного населения страны. В России находки из древних курганов и случайно выкопанные горшки с античными или средневековыми монетами всегда считались кладами, а клады регулировались скорее не юридическими, а традиционными нормами. В этом отношении, например, типична история открытия одного крупного клада на Дону.

2 июля 1868 года семеро рабочих, ломавших камень для железнодорожного строительства в 11 верстах от Гниловской станицы, наткнулись на россыпь античных монет. Ошалевшие от такой удачи находчики распорядились кладом обычным русским способом. Набив деньгами карманы, они бросили работу и сразу же направились в сторону ближайшего питейного заведения. Часть монет они тут же спустили на водку по цене 10 копеек за штуку. Узнав о необыкновенной находке, сюда вскоре прибыли торговцы-евреи из близлежащего села Чалтырь. Они оперативно перекупили большую часть клада, предложив рабочим по 15 копеек за монету. Впоследствии строители сбивчиво и с большой неохотой отвечали на вопросы о своей удаче. В итоге цифры о количестве найденных монет разошлись кардинально — от 100 до 500 экземпляров. Полностью разошелся по рукам и редчайший клад. В течение двух лет евреи привозили редкие монеты в Керчь, где сбывали их из-под полы по 2–3 штуки. Оставшиеся экземпляры они продали позже в Одессе уже по 22 рубля за штуку, получив огромную прибыль. Видевшие их у перекупщиков ученые сумели лишь установить, что большая часть монет была изготовлена из электра (сплав золота и серебра) и принадлежала нескольким боспорским царям. Увы, расторопные торговцы без проблем распродали клад в частные коллекции, и он фактически погиб для науки.

Аналогичные случаи происходили практически во всех российских губерниях. Например, в 80-х годах XIX века мельник, арендовавший у помещицы Шеховцовой мельницу на реке Рать в Курской губернии, нашел в береговом откосе большой клад старинной золотой и серебряной посуды. Все обнаруженные вещи он сразу же распродал. На расположенном поблизости ратовском городище каждую весну находили вымываемые водой мелкие серебряные «гривенки», которые также сбывались торговцам. Однажды один кладоискатель-«знатец», явившись к помещику Щигровского уезда Маркову, показал ему кладовую запись. Из нее следовало, что где-то на земле помещика, в урочище Куний Верх, зарыт клад. По преданию, здесь делили добычу татары, возвращавшиеся из набегов на московские земли. После переговоров ударили по рукам: находку условились поделить пополам. Клад искали несколько дней, но в одно прекрасное утро «знатец» исчез неизвестно куда. Говорят, что в разрытой им накануне яме помещик отчетливо разглядел след от вынутого оттуда «сундучка»…

О размахе кладоискательства свидетельствуют и материалы Костромской ученой архивной комиссии. По ее сведениям, на берегу Палажного озера около сорока крестьян искали клад, но ничего не нашли. Зато их последователю повезло: ему удалось отыскать здесь несколько золотых монет. По кладовой записи копали клад и у села Петиньева. Нашли серебряную сбрую, какие-то старинные предметы и «костей да черепьев много вырыли». Куда делись находки — неизвестно. Добился своего и упорный кладоискатель из деревни Ерыкалихи. После долгих поисков ему удалось откопать корчагу серебра, из которой один из членов архивной комиссии приобрел две серебряные рублевые монеты Петра I и Петра II. И все! Можно с уверенностью утверждать, что в XIX веке основная часть кладов и отдельных ценных находок по-прежнему попадала не в музеи, а расходилась по частным рукам. Впрочем, самый крупный клад этого периода растащить все же не удалось.

 

«ВОЗВРАЩЕНИЕ» МОНАСТЫРСКОЙ КАЗНЫ

В 1898 году Киев был потрясен сенсационным известием: в Киево-Печерской лавре обнаружен огромный клад! Как обычно, найти его помог случай. 26 ноября 1898 года в Успенском соборе лавры, именуемом Великой церковью, закончились богослужения. По решению Духовного собора на хорах этого храма нужно было заменить ветхие деревянные полы. Под присмотром инока Ильи на второй этаж, в придел Преподобного Антония поднялись рабочие. Когда они сорвали рассохшиеся доски, то увидели, что значительное пространство между полом и каменным сводом заполнено слежавшимся щебнем и мусором. Строители начали разбивать его ломом. Прочный монолит с трудом поддавался орудиям, как вдруг после очередного удара лом наткнулся во что-то металлическое и провалился в пустоту. «Тут какая-то плита!» — закричали рабочие.

На хорах собора Успения Пресвятой Богородицы в Киево-Печерской лавре был найден крупнейший клад XIX века

Пришлось срочно звать мастера, который велел осторожно разобрать остатки щебня. Когда рабочие убрали его, то увидели небольшую нишу, прикрытую чугунной плитой. Под ней стояли деревянная кадушка и четыре оловянных бидона с плотно завинченными крышками. Все они были доверху заполнены золотыми и серебряными монетами, в том числе очень редкими и ценными. Монахи сразу же перенесли сосуды в ризницу — хранилище монастырских сокровищ — и высыпали из них внушительную груду старинных золотых и серебряных монет и медалей. Там же лежали почти истлевшие бумаги, которые оказались актами проверки и пересчета спрятанных денег и объяснили происхождение неожиданной находки.

Клад представлял собой тайную монастырскую казну XVII–XVIII веков, которую безуспешно искали польский гетман, а затем и русский император. Он был настолько тайным, что в конце XIX века никто из монахов о нем даже не догадывался. Прятали сокровища настолько надежно, что забыли о них на два века. Денег в замурованном тайнике было так много, что их решили мерить на вес. Насчитали 6184 золотые монеты общим весом более 26,6 килограмма и 9895 серебряных, весивших более 267 килограммов! Этот клад оказался самым тяжелым в XIX веке.

Показательно, что среди монет и медалей XV–XVIII веков находился и медальон императора Констанция II (337–361), попавший в него из клада римского времени, найденного, вероятно, близ Киева.

Пересчитав ценности, монахи отметили в описи: «При высыпке монет из сосудов в некоторых из них оказались краткие заметки бывших архимандритов, а именно Иоасафа Кроковского, Иоанникия, и более подробные — архимандрита Луки». Вся сущность этой записи в том, что Иоанникий — это тот самый настоятель, который клятвенно уверял Петра I о разорении лавры пожаром и слезно выпрашивал у него деньги на восстановление и обновление обители!

А теперь о нравах монастырской братии. За прошедшие двести лет они ничуть не изменились. Ликование иноков не знало границ. По случаю находки отслужили пышный благодарственный молебен. Газеты разнесли весть об уникальной находке по всему свету. Но духовный собор не ограничился лишь газетной рекламой. Подробную опись монет и медалей стали охотно высылать каждому, кто об этом просил и виделся потенциальным покупателем. При этом опись была оперативно переведена на несколько иностранных языков и охотно отправлялась за границу. О причинах появления клада монахи предпочитали отмалчиваться.

Современники свидетельствуют, что никогда раньше Киево-Печерская лавра не получала столько телеграмм. И в каждой из них содержалось предложение о покупке найденного. Но монахи боялись продешевить и выжидали с продажей. Видимо, сокровища сбивают с пути истинного не только благоразумных, но и набожных людей. Иначе чем объяснить, что лаврские монахи принялись набивать цену на найденные монеты, планируя подороже продать их в розницу. Даже сегодня это выглядит не очень приглядно. Ведь обитель в то время была совсем не бедна: только в банках Российской империи она хранила около 2 миллионов рублей собственного капитала, который приносил ей в виде банковского процента около 90 тысяч рублей ежегодно!

Знаменитый клад из Киево-Печерской лавры (фото XIX века)

В результате жадность обернулось против братии. Киевской находкой заинтересовались археологи, которые вполне резонно полагали, что эта коллекция должна остаться в России и стать украшением петербургского Эрмитажа. Причем Эрмитаж не рассчитывал получить этот клад даром. Через своего хранителя А.К. Маркова он предложил за него 65 тысяч рублей — весьма крупную по тем временам сумму.

Но смиренным инокам Печерской лавры эти 65 тысяч показались явно недостаточной суммой, о чем они прямо и недвусмысленно и заявили устами своего духовного собора: «По имеющимся сведениям, можно с достоверностью предположить, что от продажи с аукциона, на участие в котором заявили желание и иностранные покупатели из Лондона, Берлина, Вены, могла бы получиться сумма, по крайней мере, свыше 20 тысяч против предложенной г. Марковым». Коммерческий азарт киево-печерских монахов поразил многих мирян и грозил привести к шумному скандалу.

В результате святейший синод не выдержал и вмешался. Обеспокоенный тем, что затея с международным аукционом может серьезно повредить престижу православной церкви, он своей властью заставил Киево-Печерскую лавру продать коллекцию Императорскому Эрмитажу «за предложенную цену 65 000 рублей». Мораль этой истории в том, что внезапно свалившиеся шальные деньги могут затуманить рассудок не только простому крестьянину или наемному работнику, но даже людям, суть жизни которых заключается в служении Богу и нестяжательстве.

Открытый в Киево-Печерской лавре клад стал самым крупным в XIX веке. Его историю также можно считать мистической: его активно, но безуспешно искали, а нашли случайно два века спустя. Разные люди хотели на нем нажиться, но это также не удалось. Появившись из небытия, он не разошелся по рукам, а оказался в самом подходящем месте — в одном из крупнейших музеев страны. Как будто сам стремился к этому.

 

ПОДВЕДЕМ НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ

До революции многочисленные кладоискатели искали сокровища не только в курганах и монастырях, но и в балках, оврагах, колодцах, пещерах и речных обрывах, на старинных кладбищах и городищах. Иногда даже копали в открытом поле или дремучем лесу. И с тем же успехом: драгоценные вещи попадались крайне редко! Практически всегда целенаправленные поиски заканчивались фиаско — кладов не было!

С другой стороны, клады постоянно находили. В Беларуси подсчитали, что только за последние 150 лет было зарегистрировано более 1000 подобных находок! То есть в среднем раз в каждые два месяца очередной счастливчик становился первооткрывателем заветного клада. Находили их случайно самые разные люди: крестьяне и помещики, строители и пастухи, нередко дети. Такая же ситуация наблюдается и в наши дни. Удача улыбается кладоискателю, скорее, как исключение, а впоследствии она нередко превращается в свою противоположность. И вновь подавляющее число сокровищ находят именно те люди, которые не пытаются их найти. Это же касается и профессиональных археологов, основная цель которых состоит в проведении научных исследований, а не в поисках золота.

Целенаправленно найти такой клад почти невозможно

В своей книге энтузиаст-краевед и основатель Херсонского музея древностей В. И. Гошкевич приводит сотни случаев целенаправленных, но безуспешных поисков кладов в Херсонской губернии. Отмечая, что клады все же есть, он особо подчеркивает, что находят их «там, где никто не подозревал их существования, и все они найдены теми, кто их не искал». Вместо денег грабители, по его словам, находили лишь «человеческие кости, перегнившее дерево, золу и угли, невзрачные горшки и черепки, изъеденные ржавчиной изделия из железа и бронзы и прочие не представляющие для них никакой ценности предметы». Одновременно он провел интересный подсчет. Оказалось, что из 40 зарегистрированных в губернии кладов 12 были выпаханы из земли, 10 вымыты водой или сами вывалились из берега реки, 7 найдены при обработке огорода, баштана или сада, 1 при ломке камня, 2 просто выковыряны из земли ногой, а в 8 случаях условия находки установить не удалось.

Аналогичная ситуация характерна и для Пруто-Днестровского междуречья. В статье известного нумизмата А.А. Нудельмана приведена сводка более 60 монетных кладов XVIII — начала XIX века из данного региона за последние 150 лет. Оказалось, что чаще всего их находили при различных сельскохозяйственных работах. Во время пахоты собственных участков и колхозных полей, при обработке частных огородов и садов, корчевке виноградников и пней было найдено 32 клада. В два раза меньше — 16 кладов — было обнаружено во время различных строительных работ: при ремонте грунтовых и строительстве железных дорог, очистке оросительных канав, при рытье погребов, силосных ям и даже ям для столбов. Два клада были найдены на пастбище, по одному в пещере и при добыче камня. В 11 случаях условия находок не установлены.

Хочу при этом отметить, что в данной сводке приведены только относительно поздние клады, информация о которых дошла до властей и позднее была собрана ученым. Показательно, что все они также были обнаружены случайно крестьянами, дорожными рабочими, чиновниками, трактористами, электриками, пастухами и школьниками. Асколько подобных находок осталось безымянными и бесследно разошлось по рукам? При этом ни одного сообщения об удаче кладоискателей. Понятно, что они не стремились афишировать свое везение, но полное отсутствие информации об их успешных поисках тоже что-нибудь да значит!

Проведенный анализ находок кладов в Румынии, Болгарии и Киргизии привел практически к аналогичным результатам. В итоге, можно сделать вывод, что целенаправленно найти клад почти невозможно. Несмотря на это, устное народное творчество родило целую мифологию, как искать и находить сокровища. Мало кому она помогла в поисках, но надо признать, что родилась она не на пустом месте.