Периферийный капитализм. Лекции об экономической системе России на рубеже XX-XXI веков

Явлинский Г. А.

Книга представляет собой изложение серии лекций, прочитанных автором в апреле–сентябре 2003 г. и посвященных вопросам экономической системы современной России и актуальным проблемам общественно-политической жизни страны. Данная работа отражает личное видение автором затронутых в ней вопросов, которое может не совпадать с официальной позицией возглавляемой им Российской Демократической партии «ЯБЛОКО».

 

Лекция I. Экономическая система современной Россиии вопросы экономической политики

 

Предварительные замечания

Благодарю за приглашение выступить в Российской Экономической Школе. Я считаю вашу школу, пожалуй, самой значительной экономической школой в России. Мне приятно, что вас хорошо знают и в мире. Выпускники школы отлично зарекомендовали себя в ведущих научных центрах Европы и Северной Америки.

На минувшей неделе в российских газетах появилось сообщение: «предчувствие банковского кризиса, о котором в кулуарах любят поговорить финансисты, обрело «научную» основу. Рейтинговое агентство «Standard and Poor's» считает 50–75 % кредитов финансового сектора экономики России потенциально проблемными, равно как и в предкризисное время». Профессиональная пресса сделала очевидный вывод: риски российской банковской системы не снизились с 1998 г.

Что же это за экономическая система и что это за экономическая политика, при которой, начиная с начала 90-х и по сегодняшний день, важнейшие структурные элементы экономики находятся в состоянии, характерном для преддверия общенационального экономического дефолта? Обсуждению этой темы и посвящена сегодняшняя лекция.

По роду моей основной деятельности мне всегда настоятельно рекомендуют при публичных выступлениях говорить, во-первых, коротко, во-вторых, только простыми словами.

Так вот, сегодня – это не будет коротко. Организаторы просили выступить в пределах одного часа тридцати минут, но, наверное, реально получится не менее двух часов. И уж точно не простыми словами. Редко удается выступать перед столь квалифицированной аудиторией, как ваша, да еще и в Российской Академии Наук. Так что я заранее прошу меня извинить за столь объемную по времени лекцию и набраться терпения. Моим оправданием является прежде всего сложность предмета и его значение для будущего нашей страны.

Исследования этой проблемы были начаты нами в 1990 г., и первый научный доклад был сделан в 1993 г. на семинаре профессора Эллмана на факультете экономики Амстердамского университета, потом опубликован в журнале «Comparative Economics», а в 1995 г. в России вышла работа «Уроки экономической реформы». В 2000 г. новые результаты исследований теории вопроса и ее экономико-математическое и статистическое моделирование были изложены в специальной монографии, опубликованной «Princeton University Press», более двух лет публиковались рецензии в американских и европейских специальных изданиях, шла дискуссия. Полгода назад нами была опубликована работа под названием «Демодернизация», раскрывающая политический аспект проблемы.

Мы опираемся на стандартную статистическую базу и официальные данные, а также на собственные расчеты. В целом для выводов, которые мы делаем, имеющейся статистической базы и ее производных в основном достаточно.

Лекция посвящена болезненным проблемам, большинство из которых остаются вне пристального внимания экономистов. Поэтому в ней немало критических замечаний, которым я в данном случае просил бы не придавать политического значения.

В одном выступлении, даже таком продолжительном, я не претендую на исчерпывающий анализ, а, кроме того, не ставлю задачу изложить рецепты.

Прежде чем начать, хочу поблагодарить всех, кто уже четырнадцать лет участвует в этой работе: Алексея Михайлова, Сергея Брагинского, Сергея Иваненко, Виталия Швыдко, Михаила Задорнова, Алексея Мельникова, Сергея Дона. Особую признательность за многочасовые обсуждения и неоценимую помощь я хотел бы выразить Виктору Когану-Ясному, Андрею Пионтковскому и Сергею Митрохину.

 

Введение

В принципе говорить об экономике и экономической политике в России можно сколь угодно много. Эта тема очень обширная и достаточно благодарная в том смысле, что на ее примере можно иллюстрировать и делать предметом дискуссий самые различные гипотезы и положения. Однако сегодня я предполагаю в своем выступлении в пределах отведенного мне регламентом времени остановиться только на одном аспекте, который, пожалуй, мне наиболее близок в плане моего личного опыта и моих интересов. А именно, я бы хотел сосредоточить свое и ваше внимание на политэкономическом аспекте того, что в последние двенадцать лет происходило и продолжает происходить с российской экономикой и тем, что за ней стоит (а это жизнь нашего общества в целом) и может произойти в ближайшей исторической перспективе.

Вначале я полагал бы полезным еще раз обратиться к опыту десятилетия 1990-х годов и политики, которая проводилась все это время сменявшими друг друга «рыночными» правительствами, попытаться оценить, что именно из задуманного не получилось и почему, и в чем, собственно, причины того, что спустя довольно длительное время после начала реформ мы имеем в стране общественно-экономическую систему, принципиально отличающуюся от модели, взятой в свое время в качестве ориентира. Во второй части выступления я бы позволил себе подробнее остановиться на характеристике системы, которую мы общими усилиями у себя в стране построили, а затем попытаться взглянуть на нее с точки зрения того, какие возможности она предоставляет и какие ограничения накладывает на экономическое и социальное развитие страны. Наконец, в последней части я хотел бы попытаться оценить наши перспективы, исходя из возможностей сложившейся у нас системы и тех условий, прежде всего глобального свойства, в которые Россия сегодня поставлена.

 

Генезис современного российского капитализма: реформы 90-х годов и их исторический фон

 

Цели реформ и их результаты: что не получилось?

Говоря о десятилетии, которое в общественном сознании устойчиво ассоциируется с понятием «рыночные реформы», прежде всего необходимо признать, что экономические реформы (или, во всяком случае, то, что за них выдавалось) привели к результату, отличному от общественных ожиданий, а также от целей, провозглашавшихся инициаторами и сторонниками общественных перемен. В данном случае я не имею в виду количественные параметры – темпы экономического роста, инфляцию, уровень и качество потребления и т.п., хотя и они, безусловно, имеют важное общественное значение. Все же более важными мне представляются качественные задачи и цели, в первую очередь создание в стране новой социально-экономической системы, поскольку в долгосрочном плане именно она, эта система, определяет и степень динамизма экономики, и уровень жизни населения, и перспективы решения основных общественных и экономических проблем.

Так вот, экономическая система в России в результате реформ 1990-х годов, безусловно, кардинально изменилась по сравнению с советским периодом. В то же время сформировавшаяся новая система коренным образом отличалась не только от советского планового хозяйства, но и от первоначально провозглашенных целей и ориентиров. В принципе то, что при реформировании общества результаты могут в итоге отличаться от первоначальных планов, нормально и естественно. В конце концов экономика – это не физика, и точное прогнозирование, не говоря уже о планировании, здесь в принципе невозможно. Проблема – в том (и я на этом категорически настаиваю), что в нашем случае расхождения имеют очень глубокий, принципиальный характер.

Что первоначально задумывалось – общеизвестно: конкурентная рыночная экономика с ясными и прозрачными правилами игры, обеспечивающая эффективное распределение и использование ресурсов, быстрый и устойчивый экономический рост, равновесие в отношениях с внешним миром при разумной степени открытости экономики и стабильная финансовая система, включающая в себя прочную бюджетную систему, устойчивую полноценную национальную валюту и динамичный банковский сектор. Разумеется, реализация этой цели предполагала определенную этапность – не все и не всегда должно было получиться быстро и с первой попытки, но в целом уже в течение нескольких лет предполагалось сформировать прочные основы для экономики вышеописанного типа.

Что же получилось? Подробнее мы это сформулируем чуть позже, а пока можно сказать – возникла система принципиально иного характера, в которой в масштабе экономики в целом не была реализована ни одна из названных основных задач. В стране не сложились условия для эффективной внутри- и межотраслевой конкуренции; не создан механизм рыночной концентрации и накопления капитала у эффективных фирм; не сформировался необходимый набор стимулов для эффективного производительного использования ресурсов; не выстроена система прозрачных и соблюдаемых всеми основными участниками правил экономической игры. Я назвал здесь только самые базисные вещи – вообще же список нереализованных условий может быть очень длинным. Так, в российской экономике по большому счету отсутствует механизм стимулирования эффективного роста: в течение пяти лет после начала реформ в экономике наблюдался спад производства, но и после его окончания механизм роста работает слабо и дает постоянные сбои. Структура хозяйства (как отраслевая, так и структура используемых ресурсов) не только не улучшается, но и, в качестве тенденции, скорее регрессирует. Доля накопления осталась на очень низком для растущего хозяйства уровне (порядка 20 %), а размер инвестиций, которые экономика способна генерировать и переварить, – более чем скромным. В стране так и не сформировалась ни полноценная национальная денежная система (не секрет, что рубль сегодня выполняет функции скорее вспомогательной, чем единственной или хотя бы основной денежной единицы), ни банковская система, способная выполнять свою главную функцию – финансировать эффективные инвестиции.

Это не означает, что в том, что было создано, нет никакого позитива. Я далек от того, чтобы идеализировать советскую систему, и в том, что мы от нее ушли, уже есть громадный исторический шаг вперед. Прежде всего, мы избавились от удушающей атмосферы тоталитарного государства, и те проблемы и неудачи, с которыми мы сегодня сталкиваемся, являются предметом общественного внимания и обсуждения. Мы покончили с всеобщей экономической и личной зависимостью от государства, получили возможность независимой хозяйственной деятельности и весомый набор гражданских и личных свобод, включая свободу слова, совести, выбора рода занятий и места жительства, свободу передвижения и право на собственность и многое другое. В экономической сфере мы получили основы рыночной экономики, включая институт частной собственности и пусть ограниченный по сфере действия, но тем не менее работающий механизм конкуренции.

И все же, несмотря на реальные изменения в исторически правильном направлении, о которых я только что сказал, я не склонен рассматривать итоги десятилетия реформ как успех. В первую очередь потому, что общее направление исторического движения определяется не столько сознательными политическими усилиями движений и их лидеров, сколько объективным ходом и логикой вещей, так что чьей-либо особой заслуги в происходящих позитивных сдвигах я, откровенно говоря, не вижу. А во-вторых, в список нереализованных задач попали слишком важные со всех точек зрения вещи, чтобы списать их как неизбежные издержки или малозначимые отступления от первоначального плана.

 

Почему так произошло?

На мой взгляд, здесь можно выделить несколько «слоев» различных факторов или причин, в итоге сделавших неизбежной неудачу предпринятой в прошлом десятилетии попытки в исторически короткие сроки реформировать советскую экономику. Я бы, в частности, отметил здесь три группы причин разного порядка – это, во-первых, недопонимание того, от чего мы, собственно, пытались уйти, то есть природы советской экономики. Во-вторых, это ошибки, допущенные при определении содержания и последовательности мер экономической и социальной политики. Наконец, в-третьих (и это самый глубинный слой) – это то, что истинные интересы и мотивы власти по большому счету не были связаны с декларировавшимися целями создания прозрачной и конкурентной рыночной экономики и обеспечения минимальной социальной защиты населения.

Все названные положения я готов здесь обосновать и аргументировать более подробно.

 

Неучет реалий советскойэкономической системы

Итак, первое: в чем заключалась неадекватность восприятия экономики советского типа?

Прежде всего, почему-то считалось аксиомой, что в принципиальном плане советские «социалистические» предприятия ничем не отличались от классических капиталистических фирм, и единственное, что требовалось сделать для формирования на их базе эффективно работающей рыночной экономики – это передать их в частную собственность и освободить от директивного планирования.

Между тем советские предприятия были специфическим экономическим явлением, к которому неприменимы абстрактные положения теории капиталистической фирмы, теории конкуренции, основ корпоративного управления и т.д. Никогда (во всяком случае со времени сворачивания нэпа) эти предприятия не были самостоятельными хозяйствующими субъектами – это были просто своего рода большие цеха, звенья большой системы государственного планового хозяйства, принципиально неспособные в течение считанных месяцев, как этого ожидали реформаторы, трансформироваться в самодостаточных экономических агентов, способных эффективно выполнять все функции фирмы в традиционном капиталистическом хозяйстве. Не было у них для этого ни средств, ни условий, ни (что не менее важно) предыстории. Приватизация в этом плане ничего не меняла – формальный юридический статус можно сделать каким угодно, но реальную мотивацию и содержание экономического поведения хозяйствующего субъекта определяет не статус, а природа этого субъекта и те реальные условия, в которые он поставлен. В дальнейшем мы видели, как люди, которых в процессе приватизации назначили собственниками советских предприятий, вели себя вопреки всем исходным допущениям теории фирмы, разрушая и разоряя якобы принадлежавшие им предприятия. И даже в тех случаях, когда руководители предприятий искренне пытались вести себя, как капиталистические менеджеры, быстро обнаруживали, что в том виде, в котором они это предприятие получали, оно в принципе не могло быть использовано для хозяйствования в рыночных условиях; что условием для этого является коренное преобразование как внутренней структуры предприятия, так и системы построения его отношений с внешней экономической средой.

Далее, внутри отраслей производственная структура советской экономики была выстроена таким образом, что основным ее принципом был монополизм. Мы все еще помним, как советское плановое хозяйство боролось с так называемым параллелизмом или дублированием функций, которые считались признаком неэффективности. Говоря языком экономической теории, в системе, где конкуренция считалась формой растраты ресурсов, вся логика построения производственных и распределительных систем базировалась на принципе монополии как идеала эффективности и исключала возможность ее функционирования на иных, нежели директивное планирование, началах. В сущности, практически неразрешимые проблемы, с которыми сталкиваются все это время те, кто пытался реформировать газовую отрасль, электроэнергетику, железные дороги и связь (это лишь наиболее яркие примеры, которые у всех на слуху), в большинстве своем коренятся в заложенной в советское время производственной структуре в этих сферах. Между тем все это, пусть и в менее ярко выраженной форме, было характерно для любой крупной отрасли. Ни в металлургии, ни в химической промышленности, ни в какой-либо другой основной отрасли промышленности на конец 1980-х годов не было условий для мгновенного (по историческим меркам) возникновения конкурентной среды, которая если бы и не выполняла роль механизма, обеспечивающего повышение эффективности, то хотя бы дисциплинировала субъекты новоявленного российского капитализма.

Следующий момент. Власти неявно исходили из допущения, что в стране скрыто существовали некие ресурсы капитала, которые с отменой государственной монополии на деятельность и директивного планирования якобы станут источником финансирования инвестиций и роста производства. На каком основании делалось такое допущение – загадка. Все программы капиталовложений в экономике СССР последних советских десятилетий определялись директивно и главным образом в натурально-вещественной форме. Никакой аккумуляции и перераспределения капитальных ресурсов посредством денежной системы не происходило – за пределами ограниченной сферы личного потребления денег как таковых вообще не существовало – были лишь учетные записи административно осуществляемого перемещения ресурсов, выраженные в рублях как неких условных учетных единицах. Соответственно, Госбанк СССР и его специализированные подразделения не имели ничего общего с банковским сектором в зрелой рыночной экономике, за исключением исторически унаследованного названия. Соответственно, не было никаких оснований предполагать, что подобная система окажется в состоянии финансировать рост экономики огромной страны. Тем не менее реформаторы первой волны, похоже, всерьез принимали советские спецбанки за банки, бухгалтерские проводки – за движение капитала, а учетные записи – за деньги. Кстати, как это ни парадоксально, при этом те рубли, которые единственно и обладали свойствами реальных денег – заработную плату и сбережения населения, – те же реформаторы посчитали за чистую условность и фактически отменили в первый же месяц своих реформ (но это уже другая тема).

Наконец, еще один важный момент. Ни для кого, кто работал в системе управления и имел возможность наблюдать советскую экономику «изнутри», не должно было быть откровением, что в основе ее функционирования лежали не только директивные планы, но и своеобразный теневой рынок. Я не имею здесь в виду банальный черный рынок – неизбежный спутник распределительной системы с ее хроническими дефицитами потребительских благ и, соответственно, возможностями их реальной продажи и перепродажи вне рамок официальной системы. В данном случае я говорю о более широком явлении – наличии негласных правил или, если угодно, понятий, на основании которых происходил обмен услугами между управленцами различных сфер и уровней. Государственный план не мог быть на 100 % реальным, не мог предусмотреть всех деталей и неизбежных, часто неожиданных изменений. Отсюда неизбежно возникала необходимость самостоятельной активности управленцев-менеджеров для решения поставленных перед ними задач. Соответственно, параллельно логике плана возникала и действовала логика своеобразного теневого рынка, когда одни ресурсы и услуги обменивались на другие, иногда с прямой выгодой для участников обмена, иногда без таковой, но в любом случае с осознанием ими своей власти над благами и возможностями, оказавшимися в их распоряжении. Другими словами, попытка перейти от планового хозяйства к рыночному имела своим исходным пунктом не абстрактную модель чисто директивной экономики, а такой тип хозяйства, где официальная плановая экономика не просто дополнялась, но и была глубоко пронизана отношениями параллельно существовавшего административного рынка. В процессе так называемых реформ начала 1990-х годов рыночные отношения не создавались на белом холсте социалистической экономики, они привносились в уже существовавшую систему неформальных отношений, касающихся распоряжения ресурсами и собственности на них, – отношений, игнорирование которых могло привести и действительно привело к серьезным и опасным деформациям в создаваемом новом хозяйственном механизме.

 

Ошибки экономической политики

И здесь мы подходим ко второй из трех групп причин неудачи реформ, которые я назвал в начале своего выступления, а именно – ошибкам, допущенным при определении содержания и последовательности мер экономической и социальной политики.

В значительной своей части эти ошибки были обусловлены недопониманием природы советской плановой экономики, о котором я только что говорил. Так, например, с искаженным представлением о советском «социалистическом» предприятии непосредственно связан механистический подход к приватизации и чрезмерные представления о ее возможностях и эффекте. Последняя была сведена к изменению формального юридического статуса предприятий, проведенного в виде массовой кампании в качестве единовременного акта ухода государства от управления предприятиями и ответственности за их положение. Если в Западной Европе приватизация крупных государственных предприятий почти всегда являлась весьма длительным процессом, в рамках которого окончательный переход предприятий в разряд частных являлся лишь последним актом реализации обширной программы его реорганизации и адаптации, то у нас отдельно существовавшие звенья директивной экономики просто объявили частными фирмами, частью оставив вообще без хозяина, а частью передав в безвозмездное пользование кому-то из числа желающих. Под влиянием и при непосредственном участии международных финансовых организаций, в первую очередь Всемирного банка и МВФ, верстались планы мгновенной приватизации сотен и тысяч крупнейших заводов, которая по сути была сведена к переписи данных в реестре в пользу никому не известных фирм и людей.

Кстати говоря, под эти действия была подведена и соответствующая теоретическая база. Позволю себе сослаться на Джозефа Стиглица, который, занимая пост главного экономиста Всемирного банка, имел возможность наблюдать ситуацию что называется изнутри. Так вот, в своей недавней публикации по поводу экономической ситуации в России он прямо пишет, что главными постулатами политики МВФ и американского министерства финансов в отношении российских реформ были: во-первых, утверждение, что реструктуризация [предприятия] невозможна до его приватизации; а во-вторых, тезис о том, что форма приватизации не имеет значения. Сам же Стиглиц утверждает (я позволю себе привести цитату): «Теоретические исследования и практика Всемирного банка и других организаций, в частности в случае Польши и ряда других стран, избравших иной путь, показали, что реструктуризация экономики возможна и до приватизации, а также то, что способ, которым проводится приватизация, имеет важное значение как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Приватизация без хорошего корпоративного управления обычно приводит не к быстрому росту, а, напротив, к целому букету проблем».

Каков был эффект от приватизации – общеизвестно: падение объемов производства, рентабельности, катастрофическое сокращение инвестиций при росте всех видов задолженности, прямом и скрытом уводе или утрате предприятием всех видов ценных активов. К середине 1990-х гг. мы имели огромное количество приватизированных предприятий в самых различных отраслях промышленности с неэффективным управлением, убыточным производством, огромными задолженностями перед бюджетом и своими работниками, непрозрачными и полукриминальными схемами реализации. Даже в тех случаях, когда хозяевами предприятий оказывались реально работающие частные предприниматели, они не имели достаточных финансовых и управленческих ресурсов для того, чтобы модернизировать и эффективно использовать оказавшиеся в их распоряжении мощности. В этих условиях продолжавшаяся форсированная распродажа еще остававшихся в собственности государства промышленных активов сложившимся к тому времени финансовым империям лишь отвлекала их и без того не слишком крупные ресурсы на борьбу за все новые куски собственности, которые они были не в состоянии переварить.

В свое время многое было сказано на тему непрозрачности процесса приватизации крупных предприятий, особенно в сырьевом секторе, и расцветшей на этой основе коррупции. Но в данном случае вопрос о степени допущенных злоупотреблений не является самым важным – в любом случае ущерб от них был меньше, чем ущерб, нанесенный самим процессом конвейерной приватизации. На деле к массовой приватизации крупного производства можно было приступать только после формирования устойчивого слоя мелкого и среднего частного бизнеса, ибо только он способен помочь настоящим, а не «назначенным» предпринимателям аккумулировать средства и опыт для участия в приватизации крупного производства и обеспечить тем самым конкурсность и относительную честность этого процесса.

Большой ущерб, на наш взгляд, нанесло игнорирование факта встроенного в советскую экономическую систему монополизма. Провозглашенный так называемым правительством реформ и его добровольными помощниками из международных финансовых организаций рецепт «либерализация плюс приватизация в рекордно короткие сроки» на деле означал приватизацию и освобождение от контроля фактических монополий. Другими словами, вместо либерализации рыночной экономической активности произошла либерализация приватизированных монополий. Частная собственность без конкуренции – явление экономически и политически еще более вредное, чем собственность государственная. Это просто замена государственного волюнтаризма на частный произвол, который снижает степень эффективности хозяйственной системы как на микро-, так и на макроуровне.

Очевидно, что с точки зрения и экономической логики, и здравого смысла переходный период может и должен был начинаться с создания конкурентной среды или хотя бы ее основ, и только после этого можно было ставить вопрос о демонтаже системы ограничений и осторожном начале приватизации крупного производства. Мы же и сегодня, спустя 11 лет после начала так называемых радикальных реформ, вынуждены констатировать, что огромная, если не преобладающая часть частных предприятий, в той или иной степени поддерживается объективно существующими или сознательно поддерживаемыми элементами монопольного контроля над рынком. Тот факт, что Министерство по антимонопольной политике чаще всего не обнаруживает таких элементов, отнюдь не означает, что их нет – практика обнаруживает их во множестве и буквально на каждом шагу.

Далее. Я уже говорил, что подавляющая часть экономических институтов советского периода если и имела что-то общее с институтами рыночной экономики, то только общие с ними названия, которые в нашем случае лишь вводили в заблуждение, причем отнюдь не невинного свойства. Не было в стране ни денежной, ни банковской системы в современном их значении, ни рынка капитала, ни рынка капитальных благ. Хозяйственное законодательство, соответствующая ему система судопроизводства, механизм охраны контрактного права, механизм защиты прав акционеров и собственников, процедура и механизм банкротства – все это еще предстояло создать. Причем порядок, последовательность действий имели здесь важнейшее, принципиальное значение: если формирование вышеперечисленных институтов предшествует приватизации и либерализации, формируется одна система отношений и соответствующий ей предпринимательский класс, если оно откладывается «на потом» или происходит по мере возможности – закрепляется совершенно иная система и иной менталитет бизнеса. В нашем случае институциональные реформы хронически отставали от истинных потребностей в них экономики. В результате бизнес-класс исходил из того, что было в реальности и заменял необходимые институты их эрзацами – вместо полноценной национальной валюты использовал иностранную, вместо банков – теневой капитал, вместо государственной юстиции – частную, вместо налогов – откуп и так далее. А уже после этого попытки создать настоящие институты чаще всего оказывались бесполезными – создаваемые институты просто стихийно встраивались в уже сложившуюся практику нелегитимных отношений, превращаясь либо в инструмент кормления для прикрепленных к ним чиновникам, либо в бессмысленную декорацию.

Институциональные реформы, которые были как воздух необходимы для формирования новой экономики, способной решить стоявшие перед страной задачи, фактически были отодвинуты даже не на второй, а скорее на третий или четвертый план, а главной задачей были провозглашены приватизация, либерализация и финансовая стабилизация.

Последняя, кстати, на долгие годы превратилась в своего рода фетиш экономической политики, поскольку в наличии бюджетного дефицита и инфляции видели источник всех проблем и главное препятствие для экономического роста. С позиций сегодняшнего дня, я думаю, кажется очевидным, что на самом деле инфляция, как и бюджетный дефицит, – это всего лишь следствие более глубинных институциональных дефектов системы, и бороться с нею, не ликвидируя сами дефекты, – это не осмысленная экономическая политика, а ее бессмысленная имитация.

Это же относится и к курсу на скорейшую либерализацию экономической деятельности. В принципе нет и не может быть возражений против снятия большей части ограничений, искажающих действие рыночного механизма и порождающих ложные сигналы, ведущие к неоптимальному, неэффективному распределению ресурсов. В то же время такое снятие ограничений имеет смысл только в том случае, если в соответствующих сферах реально действует рыночный механизм, способный самостоятельно обеспечить оптимальное распределение ресурсов и их эффективное использование. В тех же случаях, когда мы имеем дело с фактической монополией или криминально-бюрократическим контролем над соответствующим сегментом экономического пространства, формальная либерализация на деле означает лишь легитимизацию монопольной сверхприбыли и закрепление связанной с ними колоссальной неэффективности экономики в целом. На деле происходило именно последнее – либерализация не развязывала свободу конкуренции, а превращала в законное занятие снятие фактическими монополиями сливок с подконтрольных им сфер и отраслей.

Еще одна крупная проблема, в отношении которой не было найдено адекватного решения, – последовательность действий при осуществлении собственно либерализации. Все помнят, сколько копий было сломано вокруг проблемы так называемого инфляционного навеса – неравновесия между денежной массой в экономике и, в первую очередь, средств на руках у населения, и объемом товарного предложения при фиксированных ценах. Действительно, к концу 1980-х годов это неравновесие становилось все более заметным, а к концу 1991 г. приобрело действительно угрожающие масштабы, поскольку начавшийся производственный кризис физически сокращал товарное предложение, а политический – привел к утрате контроля за ростом денежной массы. Последняя превышала товарное предложение при условии сохранения фиксированных цен, по нашим оценкам, примерно в 3 раза, и проблема действительно требовала срочного решения. Как известно, правительство «реформаторов» решило проблему предельно просто – отпустив цены в условиях неравновесия, оно позволило покупательной способности сбережений и фиксированных доходов официально уменьшиться в несколько раз, и одновременно запустило спираль гиперинфляции, которая в течение года (инфляция в 1992 г. составила 2600 %) полностью ликвидировала все сбережения советского периода, фактически произведя их конфискацию у 90 % населения. Официальное объяснение причин было столь же простым – другого способа ликвидировать этот навес якобы не было. Между тем никто не представил убедительного объяснения, почему нельзя было увеличить противостоящий денежной массе объем благ за счет включения в него тех их категорий, которые в условиях плановой экономики не подлежали обмену на деньги – средств производства, земли, жилищного фонда и т.д. Да, при этом был бы нарушен принцип равенства прав собственности граждан на общественное достояние, но по сравнению с тем огромным обманом, который произошел в результате аннулирования трудовых сбережений, а затем – его логического продолжения в виде ваучерной приватизации, это нарушение было бы несравненно меньшим злом и имело бы на порядок меньшие негативные социальные последствия, чем те, что мы имели возможность фактически наблюдать. На самом деле фактор доверия к власти, к ее политике – это важнейший экономический фактор, и ощущение населением несправедливости, творимой по отношению к нему властью, то есть в конечном счете государством, наносит экономике колоссальный ущерб, несоизмеримый с тем фискальным выигрышем, который правительство получает в результате отказа от собственных долговых обязательств, каковыми являются в том числе и эмитированные от его имени деньги.

Финансовая стабилизация, которая ценой огромных социальных жертв и деформаций, в том числе ценой дефолта по государственным облигациям, в основном была достигнута к концу 1990-х годов, действительно была необходима, но не после, а до начала либерализации и приватизации; и не за счет населения, потерявшего в итоге доверие и к власти, и к легальным экономическим институтам, прежде всего к банковской системе, а за счет ресурсов, которые к концу советского периода были накоплены в руках государства и его органов. Такая возможность на тот период реально существовала, и именно поэтому программа «500 дней», о которой большинство присутствующих, возможно, слышали, по моему глубокому убеждению, была вполне реальной и в целом осуществимой.

 

Мотивация власти: абстрактные цели и реальные интересы

Вот в первом приближении основные ошибки, допущенные при попытках осуществить либеральные рыночные реформы и обусловившие в конечном итоге их неудачу. Вместе с тем я не могу не сказать и о третьей группе причин, которые, на мой взгляд, сыграли не меньшую роль в том, что события приняли именно тот оборот, свидетелем которого мы стали. Я убежден, что истинные интересы и мотивы власти, которая взяла на себя ответственность за историческую судьбу России в 1991 г. по большому счету никак не были связаны с декларировавшимися целями создания прозрачной и конкурентной рыночной экономики и обеспечения минимальной социальной защиты населения. На самом деле разговоры о демократической рыночной экономике и, соответственно, политических и экономических реформах, призванных обеспечить ее становление, были не более чем идеологическим прикрытием для куда более прозаичных задач и целей.

На самом деле новую систему формировали не либералы-реформаторы, а наиболее энергичная и «голодная» часть старой советской бюрократии. Формировала ее под себя, под свой менталитет и свои интересы – разговоры о рынке, конкуренции и тому подобных вещах интересовали правящую элиту лишь в той мере, в которой это было необходимо для обеспечения политической поддержки нового правящего класса. Что же касается реальных действий, то любые меры, ограничивавшие для правящей элиты свободу распоряжения доставшимся ей от советской эпохи наследством, были для нее неприемлемы. Первой и главной задачей переходного периода в понимании тогдашней власти было обеспечение ее собственных имущественных и политических интересов, и в первую очередь использование оказавшейся в ее руках власти для реальной приватизации активов бывшего советского государства. Субъективные ощущения, планы или намерения отдельных представителей нового правящего класса по большому счету не имели значения, хотя в ряде случаев, я охотно допускаю, они искренне ставили задачу построения в России общества западноевропейского или американского типа. Важно другое – общее коллективное сознание этого класса, его представление о допустимом и недопустимом, возможном и невозможном, желательном и нежелательном и т.д. обеспечивало принятие правящим классом именно тех решений, которые создавали условия для успешной конвертации власти в собственность и наоборот. Напротив, те законы или решения, которые могли бы способствовать созданию условий для относительно честной рыночной конкуренции, фактически саботировались, а их воздействие на реальную экономику практически было сведено к нулю.

 

Нынешняя хозяйственная и политическая система России: сущность и характеристика

 

В следующей части своего выступления я бы хотел подробнее остановиться на вопросе: а что же мы получили в качестве результата реформ 1990-х? В какой системе отношений сегодня живет страна и что, соответственно, определяет траекторию ее будущего экономического развития?

Исходным пунктом моих рассуждений является следующий тезис: в результате деятельности ряда правительств эпохи президента Ельцина в России сложилась политико-экономическая система, весьма отличная от классических представлений о рыночной демократии и принципах ее функционирования. При этом речь идет не о переходном этапе от плановой экономики к рыночной, когда все основные механизмы демократического рыночного хозяйства уже созданы, но еще в полной мере не функционируют, а об особом типе хозяйства, имеющем свою собственную логику, которая не сводится к сумме или переплетению черт плановой экономики, с одной стороны, и современного рыночного хозяйства – с другой.

Действительно, многие явления и черты, рассматривавшиеся в первые годы послесоветского периода как временные и преходящие, как следствие переходного характера российской экономики, образовали основные, базисные черты нового экономического порядка – экономического строя ельцинской и постельцинской России. Ниже я попытаюсь их тезисно обрисовать.

 

Преобладание в экономике неформальных отношений

Прежде всего многие заблуждения и недоразумения по поводу российской экономической системы и российской экономики вообще связаны с недооценкой роли в экономике страны различного рода неформальных отношений – правил и норм экономического поведения, которые не устанавливаются формально действующими в стране законами и отличаются от описываемых ими. Эти правила и нормы сформировались как стихийная реакция на разрушение хозяйственного механизма, действовавшего в 1980-е годы, сопровождавшееся принятием совершенно неадекватной правовой базы, которая не признавалась и отвергалась подавляющей частью экономических субъектов.

Совокупность этих правил, а также экономической активности, ведущейся в соответствии с ними, достаточно точно отражается термином «неофициальная экономика», в рамках которой в России реально производится преобладающая часть валового национального продукта страны. Под этим термином я понимаю не только неучитываемую или нерегистрируемую экономическую активность, или то, что принято называть теневой экономикой. В данном случае я говорю о более широком понятии, то есть о деятельности, которая не обязательно является скрытой, но тем не менее ведется вне или с нарушением установленных законом рамок и принципов, например с использованием мнимых неплатежей, незаконных или всякого рода экзотических форм расчетов, занижением или завышением оценок и цен, лжеэкспорта, использованием незаконных льгот и т.п. Такого рода отношения господствуют не только в той части экономики, которая скрыта от учета и налогообложения, но в значительной части и в открытой, не скрываемой от государственных органов деятельности, что, кстати, является причиной целого ряда мнимых парадоксов и проблем. Неофициальная экономика существует не отдельно от официальной, или легальной, а как бы пронизывает ее, внося в поведение предприятий коррективы и особенности, необъяснимые в рамках законов и официальных правил хозяйственной деятельности.

В результате складывается положение, когда официально фиксируемая и доступная количественному анализу деятельность, равно как и ее условия, являются лишь внешней оболочкой, за которой скрывается и действует вторая, параллельная экономика, работающая на иных условиях и в иной деловой среде. Эта параллельная экономика базируется на договорных отношениях, которые не всегда и не обязательно фиксируются в форме письменного контракта. При этом нормы официально узаконенного хозяйственного права действуют в тех пределах и в той степени, в которых они не противоречат стихийно устоявшимся нормам экономического поведения. Расчеты между экономическими агентами определяются по взаимной договоренности и состоят из официальной и неофициальной частей, причем вторая из них отличается богатым разнообразием форм, включая бартер, предоставление различного рода услуг, денежные платежи с использованием третьих лиц и организаций и т.п.

Исполнение договоренностей при этом обеспечивается частным образом, то есть либо вообще без использования легального арбитража и судебной системы, либо с использованием их в качестве формального прикрытия. Отношения между экономическими агентами строятся на принципе принадлежности каждого субъекта к той или иной группе, которая и берет на себя роль гаранта исполнения договоренностей. Информация о реальном финансовом положении предприятия, как правило, в своем распространении ограничивается членами той же группы и тщательно оберегается от внешних по отношению к ней предприятий и институтов. Это же относится и к вопросам о реальных собственниках, схемах организации управления и финансовых потоков и т.п. – вся соответствующая информация, как правило, закрыта для всех, кто не входит в узкий круг посвященных.

 

Особая роль власти в экономических отношениях

Неофициальная экономика с неизбежностью требует для своего функционирования и неофициальной системы власти, понимаемой как возможность контролировать основные хозяйственные ресурсы и их использование. В таком ее понимании власть, конечно, обязательно в той или иной степени сопряжена с официальными властными институтами, однако не совпадает с ними, поскольку важную, а подчас и главную роль в ней могут играть и люди, не обладающие административным статусом – руководители и владельцы доминирующих на данной территории предприятий, руководители официальных и неофициальных силовых структур и т. д. В любом случае основанием для осуществления властно-распорядительных полномочий является не формальный мандат на власть (в виде официального статуса главы администрации), а реальная возможность контролировать распределение и использование экономических ресурсов – хозяйственных территорий, объектов инфраструктуры, людских и денежных ресурсов.

Мнения по важнейшим вопросам людей, олицетворяющих собой эту власть, в большинстве случаев воспринимаются всеми основными институтами, включая и судебные инстанции как указания к действию. Соответственно, они крайне редко оспариваются и почти всегда принимаются к исполнению.

При этом государство в целом не выполняет, и, более того, органически неспособно выполнять функцию беспристрастного арбитра в хозяйственных спорах и гаранта исполнения контрактов. Функцию последнего, как я уже сказал, вынуждены брать на себя сами хозяйствующие субъекты, полагаясь на собственную силу или силу своих покровителей, то есть главным образом на неформальную, своего рода «частную» юстицию.

В результате складывается положение, когда не только экономика, но и общество в целом, в том числе и государство, живет по неписаным правилам, не зафиксированным в официальном праве. И граждане (особенно социально активная их часть), и властные органы в этих условиях действуют не на базе закона, а на основе личных отношений, прецедента, способности к принуждению и тому подобных вещей.

Особенно ярко это проявляется в случаях, когда речь идет о крупных хозяйственных интересах: единственным реально значимым фактором для определения результата здесь является не закон, а способность заинтересованного субъекта любыми доступными ему способами провести в жизнь свое решение или обеспечить свои интересы в конфронтации с другими, противодействующими ему интересами. Внешняя видимость законности при этом может соблюдаться, а может – и нет. Средством принуждения выступает административный ресурс, контроль над рынком или его субъектами или прямое насилие, но в любом случае оно базируется на неформальном «праве» – праве сильного.

С другой стороны, сама эта власть является объектом конкуренции со стороны различных групп интересов, взаимодействие которых и определяет состав и характер власти на каждый данный момент. Группы могут быть организованы по разным признакам общности, в частности по территориальному, отраслевому, корпоративному и клановому принципам, и иметь разную степень внутренней интегрированности. Различны и конкретные формы организации данных групп – это и официальные органы власти, и полуофициальные структуры, включая общественные монополии различных уровней, и крупные частные предприятия, и разнообразные финансовые структуры с той или иной степенью государственного участия либо без таковой. При всем многообразии форм все эти структуры, однако, объединяют два основных признака: 1) реальный контроль над значительными хозяйственными ресурсами и 2) преимущественно внеправовая (политико-административная или криминальная) основа такого контроля. Последнее означает возможность принуждения (теми или иными методами) тех, кто не признает права группы на такой контроль.

 

Особенности права собственности

Параллельно с такого рода отношениями, а отчасти и в их результате в стране сложилась ситуация, при которой формальное право собственности на хозяйственные активы является вторичным по сравнению с возможностью реально контролировать ресурсы, необходимые для их производительного использования. Без последнего формальный титул собственника тех или иных активов, будь то предприятие или право на разработку природных ресурсов, не означает ничего. Другими словами, формальный титул собственника – еще не повод для претензий на производительное использование объектов собственности – скорее наоборот, он является естественным дополнением реального контроля над активами, который, кстати, может быть установлен и без приобретения их в собственность.

Естественно, что в условиях подобной системы право собственности вообще и право частной собственности в особенности не являются безусловными. Ни законопослушность, ни сравнительно добросовестное ведение дела, ни даже соблюдение неписаных «понятий» не могут гарантировать защиту прав собственника, исключить возможность так называемого передела собственности или ее изъятия более сильным в экономическом, политическом или административном плане субъектом. При наличии реального контроля над территорией, отраслью, инфраструктурой и т.п. заинтересованные группы в существующих условиях легко завладевают теми или иными объектами, используя ангажированные или подконтрольные арбитражные суды, ложные банкротства, саботаж со стороны административных органов или «трудовых коллективов» и т.п. Периодически получающие огласку в прессе громкие конфликты вокруг отдельных предприятий – не более чем верхушка айсберга перманентного процесса перехода собственности из рук в руки по причинам, не связанным с хозяйственным управлением этой собственностью.

Названные мною базисные характеристики порождают целый ряд важных и интересных следствий.

 

Системный дефицит доверия и его следствия

Прежде всего, поскольку гарантией исполнения хозяйственных обязательств является не государственная машина, а собственные силы и возможности экономических агентов, которые в силу естественных причин ограничены, возникает ситуация системного дефицита доверия. Собственники и предприниматели не верят государству, государственные органы – бизнесу. Банки не доверяют клиентам, клиенты – банкам, предприятия – своим кредиторам и партнерам. Население вообще никому не верит и, более того, укрепляется в убеждении, что это нормальное и естественное для общества состояние.

Дефицит доверия в свою очередь ведет к тому, что горизонт хозяйственного планирования для каждого из экономических субъектов неизбежно сужается, а их возможности – сокращаются. Долгосрочные инвестиции возможны только для самых мощных и уверенных в своей неофициальной силе и влиятельности структур, но и для них они сопряжены с очень высокими рисками, что почти исключает привлечение для инвестиционных нужд долгосрочных заемных средств из частных источников на приемлемых условиях. Для подавляющей же части бизнеса сроки конкретного хозяйственного планирования, а также окупаемости инвестиций сокращаются до полутора-двух лет, что практически исключает возможность их выхода на перспективные высокотехнологичные рынки.

 

Олигархическая структура экономики и сужение сферы действия законов конкуренции

Далее. Необходимость собственными силами обеспечивать исполнение обязательств и опора на неофициальное «право» с неизбежностью порождают олигархическую структуру экономики, когда не менее 70 % производимого валового продукта так или иначе контролируется двумя-тремя десятками бизнес-структур, решения в которых принимаются несколькими сотнями лиц, составляющих деловую и административную элиту России. С этой точки зрения пресловутое «господство олигархии» в сегодняшней России – не досадное недоразумение и не временное явление переходного периода, а закономерное следствие существующей хозяйственной и политической системы.

В свою очередь олигархическая структура экономики вместе с особой ролью внеправовых отношений обусловливают резкое сокращение сферы действия законов хозяйственной конкуренции. Общенациональный рынок распадается на отдельные территориальные и отраслевые сегменты, контроль над которыми осуществляет ограниченное количество административных и бизнес-структур. Так называемые барьеры для входа на рынок при попытке перейти в новый сегмент часто столь велики, что затраты на их преодоление перекрывают выигрыш от расширения масштабов реализации. Проще говоря, для того чтобы выйти в новую сферу или просто на новый уровень деятельности, каждый предприниматель сегодня вынужден чуть ли не заново отстраивать систему отношений с чиновниками и «авторитетами», искать соответствующие «подходы» и отбиваться (или откупаться) от недовольных. Конечно, в итоге все проблемы такого рода при наличии средств могут быть решены, но сопутствующие издержки могут быть столь велики, что фактически выполняют роль административного запрета.

Каждый из таких сегментов, хотя и имеет определенную территориальную привязку, не связан жестко с тем или иным регионом, а определяется исключительно границами возможностей господствующих на них групп интересов и контролируемых ими ресурсов.

При этом контроль существующих в стране разных групп интересов над отдельными ресурсами не дает возможности ни одной из них не только установить единоличный контроль над экономикой в целом, но даже построить внутри экономики свой собственный замкнутый цикл хозяйственной деятельности. Для извлечения дохода из имеющихся у нее ресурсов каждой из групп неизбежно приходится вступать в отношения с другими группами, достигая формального или неформального понимания. При этом, несмотря на то что отношения между этими структурами, а также между ними и подконтрольными им хозяйствующими субъектами строятся не столько на основе рыночных принципов, сколько на соотношении сил, они тем не менее не принимают форму иерархического соподчинения. Соответственно, соглашение с какой-либо одной, пусть даже наиболее мощной группой не дает хозяйствующему субъекту гарантии беспроблемного существования и не избавляет его от необходимости искать соглашения с другими, в том числе и менее мощными группами.

Исторически малый срок существования ныне действующих групп интересов, а также постоянные изменения в соотношении сил между ними, вызываемые как переменами во внешних условиях, так и процессами внутри этих групп, препятствуют формированию стабильной системы хозяйственных отношений в масштабе всей страны и обусловливают постоянные переделы собственности и сфер влияния.

 

Институционализация коррупции

Наконец еще одним закономерным следствием системы является симбиоз непрозрачного олигархического бизнеса с коррумпированным высшим чиновничеством. В рамках этого союза на теневое довольствие бюрократии уходят огромные средства («теневой бюджет»), предоставляемые крупными олигархическими структурами в обмен на управленческие решения, приносящие им в сотни раз больший доход. Коррупция институционализируется, становится необходимым элементом хозяйственной деятельности и органической ее частью. Не рынок определяет в наших условиях движение громадных ресурсов между секторами, отраслями и регионами, и не гласный и открытый политический процесс, подобный тому, что можно увидеть в развитых демократиях, а кулуарные сделки и интриги в рамках узкого круга властной элиты.

 

Попытка определения: периферийный капитализм

Определить функционирующую таким образом систему каким-то одним словом непросто. Характеризовать эту систему как переходную от плановой «социалистической» к рыночной экономике, как я уже говорил выше, было бы слишком большим упрощением, поскольку несовместимые с современными представлениями об эффективной рыночной экономике вышеописанные отношения и институты представляют собой не столько рудимент прошлого, сколько полноценный элемент функционирующей хозяйственной системы.

Выражение «переходная экономика» по отношению к такой системе применимо с большими оговорками, да и как термин оно кажется мне малопригодным, поскольку не имеет никаких указаний ни на содержание, ни даже на направление предполагаемого перехода. Вариант «квазирыночная» (или «административно-рыночная») экономика тоже неточен, поскольку любая реально существующая экономическая система неизбежно является эклектичной, содержащей в себе противоречивые, в том числе административные элементы.

Часто используемые в наших публикациях выражения типа «криминально-бюрократический» или «номенклатурный» капитализм также не совсем удачны, поскольку в большей степени имеют публицистический, нежели научный оттенок.

На самом деле, как мне кажется, точнее всего характеристики современного российского капитализма отражает термин «периферийный» (и это, кстати, объединяет его с весьма схожими обществами в Азии и Латинской Америке – в качестве примера можно привести Бразилию, Индию, Индонезию, Саудовскую Аравию и др.). С одной стороны, такое определение отражает отсутствие в стране зрелого гражданского общества и присущих ему институтов, а именно: развитой правовой системы, независимого судопроизводства, реальной, а не декоративной партийно-парламентской политической системы, подотчетного парламенту и партиям правительства и т.д. С другой стороны, оно подчеркивает отсутствие самодостаточности и внутренне встроенных механизмов роста в нашем национальном хозяйстве, высокую зависимость экономики и бизнеса в России от ядра современного капитализма – экономики развитой части мира.

Кстати, если мы примем во внимание такие бесспорные черты политической системы современной России, как авторитарное, но в целом слабое государство; особая роль его главы как фигуры, стоящей над правительством и соревнующимися за влияние на него кланами; полуфеодальные отношения внутри государственного аппарата (раздача должностей, система «кормлений» и т.д.), то в известном смысле мы можем говорить и о реставрации системы, господствовавшей в России до 1917 г. – «периферийного» капитализма с гипертрофированной ролью бюрократии в условиях авторитарной монархии и откровенной слабости институтов гражданского общества.

В экономическом отношении мы имеем дело со смешанной системой. В принципе можно сказать, что в стране функционирует смешанная экономика, но не в том смысле, в котором это слово употребляется в современной экономической теории, а в ином, специфическом значении. Это экономика, в которой смешанной является не форма собственности, а сама логика экономического да и шире, социального поведения. Наша реальность – это и капитализм, и не совсем капитализм, а в чем-то даже и совсем не капитализм. В ней есть сектора, живущие по законам конкурентного рынка, но не они определяют ее лицо. Есть в ней также и полностью монополизированные сегменты; и зоны, контролируемые криминалитетом; и сферы, находящиеся под прочным административным контролем. Вместе с тем наиболее типичным является некий комбинированный вариант, когда наличие отношений конкуренции сочетается с довольно плотной зависимостью от административной власти. Без определенного патронажа со стороны этой власти присутствие и тем более расширение своей активности на рынке по сути становится невозможным. В то же время административный фактор в бизнесе не всесилен, а монополия почти никогда не является всеобъемлющей. Соответственно, активно пользуясь «административным ресурсом», бизнес вынужден в то же время заботиться о своей конкурентоспособности, думать об издержках, стратегии реализации и тому подобных вещах. Одновременно на микроуровне хозяйственная деятельность в сегодняшней России – это не последовательный переход от административной экономики тоталитарного государства к современному («нормальному») западному обществу, а скорее причудливая смесь институтов и отношений самых различных типов и уровней: современных и традиционных, рыночных и дорыночных; правовых и неправовых, цивилизованных гражданских и основанных на прямом насилии, и т.д.

Нынешний российский капитализм как устойчивая самовоспроизводящаяcя система

 

Возможности и ограничения системы

 

В связи с характеристикой, которую мы дали современной российской политико-экономической системе, возникает два важных вопроса. Во-первых, насколько устойчивой и, по большому счету, жизнеспособной является сложившаяся система отношений, а во-вторых, каковы ее потенциальные возможности и пределы?

Относительно первого вопроса существует мнение, разделяемое, правда, главным образом левыми политиками и публицистами, что сложившаяся система крайне неустойчива, держится исключительно на обмане и силе инерции, а также неких духовных ресурсах советского периода, и вообще, как говорил в свое время Владимир Ульянов о самодержавии, «стена, да гнилая. Ткни – и развалится». На наш взгляд, это далеко не так.

Во-первых, при кажущейся эклектичности в ней есть, как я выше пытался показать, железная внутренняя логика. Почти каждый ее элемент дополняется и поддерживается другими, и все вместе они обеспечивают то, что система работает, и ее функционированию по большому счету ничто и никто не мешает.

Во-вторых, система обладает внутренней устойчивостью, она способна не только к самовоспроизводству, но и к определенному прогрессу. Она не только допускает рост экономики (относительные успехи в экономической области в последние три-четыре года могут служить тому свидетельством), но и способна к определенному саморазвитию, ликвидации «узких мест» и наведению порядка в некоторых критически важных сферах и областях.

В-третьих, через формирование значительного слоя влиятельных людей и групп, тем или иным образом извлекающих из нее немалую личную выгоду, система получила собственную, и притом весьма надежную социальную опору.

Речь здесь идет не только о высшем слое государственных чиновников или пресловутых «олигархах» – старых и новых. В группы, так или иначе извлекающие из существующего порядка вещей незаслуженно высокие доходы и, следовательно, заинтересованные в его сохранении, попадает практически вся нынешняя российская элита. Это чиновники, способные получать мзду за выгодные другим группам экономические и политические решения. Это практически весь крупный бизнес, способный эту мзду платить и получать в результате монопольный доход, в десятки раз превышающий ее размер. Это профессиональные политики, выступающие в роли посредников между теми и другими. Это верхушка правоохранительных органов, контролирующая силовой аппарат, способный, с одной стороны, прикрыть бизнес от «внесистемного» криминала, а с другой, самому выступать в роли вымогателя – своего рода «внутрисистемного» криминала. Наконец, это и руководители средств массовой информации, которые, с одной стороны, обеспечивают системе в целом идеологическое прикрытие, а с другой, играют на противоречиях внутри самой элиты, извлекая из этого немалую корпоративную и личную выгоду.

Понятно, что при такой универсальной концентрации интересов на сложившейся порочной по своей сути системе российская элита просто не может разрушить ее без прямого или косвенного ущерба для себя, даже осознавая ее ущербность и в конечном счете историческую бесперспективность.

Однако все вышесказанное необходимо соотнести с ответом на второй вопрос, который я упомянул в начале этой части своего выступления – вопрос о возможностях этой системы обеспечивать долгосрочный экономический рост и социальный прогресс, и о пределах этих возможностей. И здесь позвольте мне еще раз обратиться к оценке опыта экономического роста последних трех-четырех лет.

 

Возможности системы обеспечивать рост – опыт последних лет

Большей частью о темпах экономического роста в последние годы принято отзываться в позитивном ключе, и я не могу сказать, что для этого нет никаких оснований. Отрицать заметные улучшения, произошедшие после известных событий 1998 г., было бы неправильно. Действительно, впервые после продолжавшихся почти целое десятилетие экономического спада и депрессии экономика демонстрирует достаточно устойчивый рост. Прирост ВВП за последние три года составил 19 %, а к кризисному 1998 г. – почти 25 %. Произошло заметное повышение уровня реальных доходов населения и потребительского спроса. Вырос оптимизм инвесторов как в экспортном секторе экономики, так и в некоторых обрабатывающих отраслях. Экспорт вот уже третий год превышает сто миллиардов долларов, обеспечивая крупное активное сальдо торгового и платежного балансов и нормализацию расчетов по внешнему долгу, а также относительную стабильность курса национальной валюты.

Существенное улучшение экономических показателей последних лет экономисты и политики обычно объясняют девальвацией рубля и высокими ценами на нефть. Это в принципе верно: толчок действительно дали обстоятельства, которые можно назвать исключительными – быстрое обесценение рубля в конце 1998-го – начале 1999 г. (в три-четыре раза в течение считанных месяцев) и почти трехкратный рост мировых цен на нефть в течение 1999–2000 гг. Вместе с тем нельзя отрицать, что и в самой российской экономической системе в последние годы произошли некоторые положительные изменения.

Так, ощущение определенного благополучия и относительной стабильности привело к восстановлению механизма долгосрочного инвестирования в ряде отраслей. Заметный рост доходов в экспортно-сырьевом секторе, связанный с резким увеличением мировых цен на его продукцию, позволил направить на эти цели крупные финансовые ресурсы, что дало возможность многим предприятиям, производящим продукцию инвестиционного спроса, выйти на порог рентабельности, а в ряде случаев и самим получить значительные ресурсы для целей производственного инвестирования. В результате возник пусть и ограниченный по своим масштабам, но реально работающий фактор долгосрочного роста и расширения производства.

Одновременно рост совокупных личных доходов позволяет промышленному капиталу начать переориентацию производственной и инвестиционной активности на сектора, производящую более сложную продукцию, которая, будучи сегодня неконкурентоспособной на западных рынках, требует для своего развития и совершенствования крупных объемов внутреннего потребления.

Во многих отраслях уже произошла либо близится к завершению экономически обоснованная концентрация производства, позволившая сформировать структуры, жизнеспособные с точки зрения размера и возможностей управления – структуры, способные не просто выживать в конкурентной борьбе с зарубежными производителями, но и обеспечивать себе ресурсы для расширения и развития. Рост объемов производства и возможностей крупных предприятий, в свою очередь, создает предпосылки для реорганизации мелких и средних предприятий промышленности, которые частично переходят под прямой или косвенный контроль перспективных крупных компаний, частично находят собственные устойчивые ниши на рынке.

Происходят также некоторые изменения в стандартах управления и деловой практике части экономических субъектов, их эволюция в сторону большего соответствия потребностям современной рыночной экономики. Волна реорганизаций, слияний и поглощений, прокатившаяся по российской экономике в эти годы, в известной мере подготовила почву для возможного становления так называемой новой экономики (то есть предприятий и компаний, возникших уже в постсоветский период и в силу этого не отягощенных «дорыночными» отношениями) в базисных для России промышленных отраслях.

Потребность в приобретении деловых партнеров на Западе заставляет наиболее «продвинутую» часть российского бизнеса в какой-то степени увеличивать собственную открытость и прозрачность, по меньшей мере в отношении части своего бизнеса. Фирмы, претендующие сегодня на роль «лица российского капитализма», начинают уделять все большее внимание своему публичному имиджу, стремятся уйти от наиболее одиозных форм отношений, свойственных «дикому» капитализму. Стремясь сформировать у зарубежных партнеров и у собственного населения положительный образ «нового российского капитала», нацеленного на построение в России демократической рыночной экономики, эти компании вольно или невольно вводят себя и свою практику в определенные рамки, постепенно приучаясь работать в соответствии с принятыми в развитых странах нормами и формами. Более того, некоторые из крупнейших российских компаний начинают превращаться в международные как по характеру операций, так и по составу участников, что предполагает уже не только косметические, но и в значительной части реальные изменения в стиле и формах корпоративного управления.

В последние три года можно было также наблюдать скромный, но очевидный прогресс в формировании ряда необходимых элементов деловой инфраструктуры, в том числе кредитно-финансовой системы. Снизились некоторые виды коммерческих рисков, сделаны некоторые шаги в направлении создания цивилизованного страхового бизнеса. Резко понизилась роль, которую в экономике играли различные формы неденежных расчетов, в первую очередь бартер; для многих предприятий возросла значимость легальных финансовых потоков.

Однако, на мой взгляд, всего этого явно недостаточно, чтобы всерьез говорить о том, что российская экономика обеспечила себе условия для долгосрочного устойчивого роста. Более того, именно эти несомненные успехи и позитивные изменения одновременно продемонстрировали и продолжают демонстрировать нам принципиальную ограниченность потенциала существующей экономической системы.

 

Ограничения возможностей системы: темпы экономического роста

Прежде всего это относится к количественным параметрам роста. Темпы увеличения производства и доходов с учетом низкого исходного уровня и исключительно благоприятной внешней конъюнктуры можно охарактеризовать в лучшем случае как умеренные, но никак не высокие. Но даже такой умеренный рост в силу самой природы обеспечивающих его условий является хрупким и неустойчивым. И дело здесь не только в чрезвычайно высокой зависимости экономики России от экспорта нефти и газа, а следовательно, и от цен на них на мировых рынках. Эта зависимость, о которой я подробнее скажу чуть ниже, безусловно, имеется и представляет собой очень серьезную проблему, но не меньшее значение имеют и некоторые другие факторы.

Во-первых, нынешний рост в значительной степени опирается на инфраструктурный и технологический задел, созданный еще в советский период (я имею в виду вложения, сделанные в свое время в общенациональную транспортную сеть, электроэнергетику, разведку природных ресурсов, в систему НИОКР и др.). В 1990-е годы вложения в эти области резко сократились, но эффект их недофинансирования начинает ощущаться только сейчас и в полной мере проявится в ближайшие 5–10 лет.

Во-вторых, неспособность правительства решиться на необходимые структурные реформы рано или поздно начнет оказывать серьезное негативное воздействие и на текущие производственные планы крупных предприятий. Неопределенность в этом вопросе допустима в течение лишь ограниченного периода времени, после чего неясность среднесрочных перспектив становится крупным препятствием для инвестиционных планов.

Наконец, и сам нынешний хозяйственный механизм, как будет показано ниже, содержит в себе серьезнейшие ограничения для роста эффективного производства. На этом я остановлюсь чуть более подробно.

Одно из самых слабых звеньев в нынешней модели экономического роста – это отсутствие эффективного механизма накопления. Норма накопления в российской экономике по сравнению с 80-ми годами сократилась в разы. Даже на фоне инвестиционного подъема в 2000–2001 гг. ее величина составляла порядка 20 %, что никак не соответствует потребностям обновления и модернизации материальной базы производства в реальном секторе экономики. Учитывая падение реального объема ВВП, сокращение абсолютной величины капитальных вложений можно оценить как четырехкратное. Тот факт, что к концу десятилетия более 2/3 инвестиций в промышленности финансировалось за счет собственных средств предприятий, что предприятия почти не привлекают средства со стороны, говорит не столько о финансовой мощи российских промышленных предприятий, сколько о скромности их инвестиционных программ и отсутствии адекватных потребностям реального сектора финансовых рынков.

Никак не компенсирует снижение объемов и изменение структуры инвестиций в основной капитал: более половины капитальных вложений в относительно благополучный период 2000–2001 гг. были произведены сырьедобывающими, главным образом экспортно-ориентированными компаниями, и узко нацелены на удовлетворение их собственных нужд. Институт финансового посредничества, который бы позволял перемещать капитал из отраслей с избыточными (над их собственными потребностями в производительном инвестировании) текущими доходами в объективно перспективные отрасли, так и не сложился, а те формы, которые этот процесс принимает при отсутствии подобного института – покупка сырьевыми компаниями предприятий в непрофильных для них секторах, то есть создание своего рода российских «чеболей», – вызывает большие сомнения в их эффективности и устойчивости.

Становится все более очевидным, что наблюдающийся в последние годы рост никак не корректирует очевидный (и в определенном смысле угрожающий) структурный перекос экономики в пользу сырьевых отраслей. Хотя непосредственно доля сырьевых отраслей в формировании российского ВВП сравнительно невеликa, именно на этот сектор, благополучие которого по объективным причинам сильно зависит от перепадов мировой конъюнктуры, приходится основная часть финансовых ресурсов, которыми располагают российские компании, денежных потоков и производственных инвестиций.

Доля этого комплекса в совокупных производственных инвестициях все эти годы была и остается заметно выше, чем в структуре производимой продукции. Так, в промышленности на электроэнергетику и экспортно-ориентированные топливно-сырьевые отрасли приходится почти 80 % всех капиталовложений, а доля инвестиций в перерабатывающих отраслях – машиностроении, легкой и пищевой промышленности – не превышает 15 %. Это означает, что именно сырьевые отрасли на протяжении последних трех лет играли роль своеобразного локомотива промышленного роста, создавая львиную часть инвестиционного спроса на продукцию российского машиностроения и металлообработки.

Одновременно именно этим сектором российская экономика в максимальной степени включена сегодня в мировое хозяйство. В экспорте доля продукции топливно-сырьевых отраслей (в широком смысле, включая промышленную продукцию неглубокой переработки) составляет 70 % и имеет тенденцию к повышению. При этом более половины всего объема экспорта приходится на сырую нефть и природный газ. Благодаря этим отраслям в последние годы поддерживается и активное внешнеторговое сальдо, без которого было бы невозможно обслуживание крупного внешнего долга, накопленного за последние десятилетия.

В результате относительно небольшое число крупнейших компаний преимущественно сырьевого профиля начинают прямо или косвенно управлять все более значительной частью совокупных финансовых потоков в российской экономике. В сферу, так или иначе подконтрольную этим компаниям, попадают уже не только потоки, непосредственно связанные с добычей и экспортом природных ресурсов, но и задействованные в смежных или обслуживающих их секторах, а то и просто в производствах с повышенной рентабельностью, технологически никак не связанных с основным профилем деятельности этих компаний. Вокруг сырьевых компаний и на их базе окончательно консолидируется современная российская олигархия.

Одновременно сырьевой сектор превратился в крупнейший по своей значимости генератор денежных доходов населения. Помимо значительного числа работников, непосредственно занятых добычей, транспортировкой и переработкой сырья, этот сектор «кормит» довольно обширную инфраструктуру – широкий круг трудоемких производств, основным или критически важным потребителем для которых являются сам экспортно-сырьевой сектор либо занятые в нем. Увеличение либо уменьшение доходов в топливно-сырьевом секторе в сегодняшних условиях мультипликативно порождает рост или падение продаж в большом секторе производств, способных в своей сумме оказать определяющее влияние на состояние внутрихозяйственной конъюнктуры.

Наконец, этот сектор критически важен и для состояния государственных финансов. Именно здесь собирается более половины всех косвенных налогов (включая платежи за пользование природными ресурсами), которые в свою очередь обеспечивают более половины совокупных бюджетных доходов, будучи особенно важным источником доходов федерального бюджета. Кроме того, как уже было сказано выше, именно данный сектор экономики позволяет поддерживать уровень валютных поступлений, необходимый для обслуживания внешних долгов.

Структурный перекос является очень важной, но не единственной серьезной деформацией, присущей нынешнему российскому бизнесу. Как я уже говорил в предыдущей части, в силу системных ограничений российский рынок является сильно сегментированным, а возможности каждого экономического субъекта выходить на новые сегменты уже поделенного и жестко охраняемого рынка – крайне ограниченными. В ходе эволюции последних лет степень сегментированности российского рынка практически не уменьшилась. В результате в стране так и не складываются условия для организации действительно масштабного современного производства, невозможного без крупных рынков сбыта и сравнительно свободного к ним доступа. Именно по этой причине импульс, исходивший от экспортно-сырьевых отраслей, так и не породил, вопреки надеждам оптимистов, взаимоподдерживающего ускоренного роста основных промышленных отраслей. Соответственно, увеличение доходов от экспорта в недостаточной степени отражается на доходах занятых в других отраслях экономики, а рост внутреннего спроса не превращается в действительно мощную движущую силу самораскручивающегося роста.

 

Занятость и качество рабочей силы

Экономический рост того типа, который мы наблюдали в последние три-четыре года в силу ограниченности своего механизма не решил, да и не мог решить проблему занятости. Относительно низкие официальные показатели уровня безработицы в стране не должны нас обманывать – на самом деле огромная масса трудоспособного населения в стране не только не имеет нормальной, достойно оплачиваемой работы, но и шансов получить ее до конца своей трудовой жизни. Сырьевая экономика востребует лишь малую толику тех человеческих ресурсов, которыми сегодня располагает Россия, а потребности такой экономики в квалифицированном труде вообще ничтожны в сравнении с общей численностью населения. В результате система фактически обрекает не менее половины сегодняшних россиян на полулюмпенское существование в условиях застойной безработицы и средневекового самокормления с «шести соток». Остальным же она предлагает занятость главным образом в сфере обслуживания, причем преимущественно в виде рабочих мест, не требующих особой подготовки и квалификации, а значит – малооплачиваемых и не сопровождаемых сколько-нибудь ощутимыми социальными гарантиями.

 

Сохранение низкого уровня жизни основной массы населения и характерная для «периферийного капитализма» социальная структура

Именно по этой причине после почти четырех лет экономического роста показатели, характеризующие общественное благосостояние, остались в целом на очень низком уровне. Российский ВВП на душу населения соответствует среднему уровню для развивающихся стран и, грубо говоря, на порядок ниже среднего уровня для группы развитых стран. По официальной статистике, соотношение средних размеров зарплат и пенсий с прожиточным минимумом в последние годы практически не меняется, при этом средняя пенсия по-прежнему приблизительно на четверть ниже соответствующего прожиточного минимума.

При этом доходы распределяются крайне неравномерно. Разрыв между верхней и нижней децилями населения по уровню дохода является четырнадцатикратным и последние десять лет практически не снижается. Доля населения, которое живет в условиях абсолютной бедности, то есть испытывает затруднения с удовлетворением базовых жизненных потребностей, составляет не менее 35 %.

Соответствующим образом сформировалась и социально-экономическая структура российского общества. Пять процентов населения, сумевшие «сесть» на сырьевые и финансовые потоки, образуют привилегированный экономически господствующий класс. Еще 20–25 % населения – это наш «средний класс», который обязан своим относительным процветанием нынешней системе и, соответственно, является ее главной социальной опорой и защитником. Причем средний класс в этой системе представляют не инженеры, офицеры, врачи, учителя, научные работники, средние предприниматели, высококвалифицированные рабочие и фермеры, а работники сферы обслуживания, развлекательных услуг, чиновники и разного рода рантье. Остальные же 70–75 % населения – это «старые» и «новые» бедные, подавляющая часть которых живет на уровне простого воспроизводства рабочей силы, или даже ниже. О чем, кстати, красноречиво свидетельствует ситуация как с рождаемостью (ее падение), так и смертностью, которая в большинстве российских регионов продолжает увеличиваться.

 

Урезание социально значимых расходов (мини-бюджет для мини-государства)

Совершенно безосновательны, на мой взгляд, и восторги по поводу улучшения состояния государственных финансов. При всех разговорах о бездефицитном бюджете, о решении проблемы госдолга, о финансовом оздоровлении государства нельзя не видеть, что это «оздоровление» было достигнуто за счет отказа от жизненно важных для цивилизованного государства расходов на социальное обеспечение и здравоохранение, образование, финансирование НИОКР, поддержание базовой инфраструктуры, охрану окружающей среды и др.

В качестве лишь одного примера можно привести образование и науку. По нашим оценкам, сделанным на основе официальной российской статистики, за последние 8–9 лет общественные расходы на образование в реальном исчислении сократились в среднем на 55 %, а рост частных расходов на эти цели лишь в незначительной степени компенсировал сокращение соответствующих расходов федерального и местного бюджетов. В еще большей степени сократились государственные расходы на науку и научное обслуживание, резко упал престиж профессиональной научной и научно-производственной деятельности. Как следствие, заметно снизились качество образования и степень общеобразовательной подготовки выпускников средней и высшей школ. Необходимость неофициальных доплат на школьное образование затруднило доступ к нему неимущих слоев населения, в результате чего число детей, оставивших школу, приблизилось к 10 % от общего числа детей школьного возраста.

Результатом является нанесение огромного ущерба человеческим (трудовым и интеллектуальным) ресурсам страны. Трудоспособное население заметно сократилось количественно, а его структура, что еще более важно, ухудшилась в качественном отношении. Прекращение производственнной деятельности в немногих высокотехнологичных отраслях бывшей советской экономики и деградация системы государственных научных учреждений (при почти полном отсутствии частных исследовательских центров) заставили огромное число высококвалифицированных специалистов сменить профиль деятельности. При этом, по данным некоторых опросов, не более 10 % тех, кто потерял или был вынужден оставить работу в научных учреждениях России, нашли себе место в крупных частных компаниях или кредитных учреждениях. Остальные девять десятых заняты в мелком и мельчайшем бизнесе либо в официальных структурах, где их интеллектуальные способности оказываются невостребованными, а приобретенные ранее опыт и знания постепенно утрачиваются.

Не менее миллиона человек эмигрировали из России (по данным отечественных компаний, профессионально занимающихся миграцией, поток выезжающих из России составлял в среднем 100 тыс. человек в год), причем весьма значительную часть этой эмиграции составили образованные люди, которые до этого либо были заняты интеллектуальной деятельностью, либо получали высшее образование.

А ведь образование и наука – далеко не единственная сфера, принесенная в жертву финансовому оздоровлению. Заметно ухудшилось состояние массового здравоохранения, состояние сферы государственного социального обеспечения (приюты, интернаты, дома престарелых и т.п.), пенитенциарной системы, военных объектов, особенно военной «социалки». Возможно, это ухудшение пока заметно не всем, но долгосрочные последствия регресса в этих, казалось бы, частных вопросах, могут быть чрезвычайно разрушительными для общества и так или иначе коснутся каждого его члена.

Хроническое недофинансирование содержания и развития объектов общественной инфраструктуры в этот период уже привело к резкому старению и ухудшению качества основных фондов в электроэнергетике, в том числе атомной; в жилищно-коммунальном хозяйстве, на транспорте. В свою очередь, это заметно ухудшило функционирование основных систем жизнеобеспечения, резко снизило уровень их надежности и безопасности, повысило риск возникновения техногенных и экологических катастроф.

Да и такие прямые и очевидные по своему действию расходы, как оплата труда государственных служащих, в том числе правоохранительных органов и военнослужащих, иначе как унизительными по размерам не назовешь. Лучшее тому доказательство – дефицит опытных и квалифицированных служащих среднего звена, качество работы которого является определяющим для функционирования государственного аппарата.

В целом же государственный бюджет в его нынешнем виде впору назвать чрезвычайным – настолько минимальны предусматриваемые им общественные потребности и так велика перегрузка, возлагаемая им на объективно недостаточную общественную инфраструктуру. В определенной степени этот факт даже признается официально и оправдывается якобы исключительной нагрузкой, связанной с «пиковым» периодом платежей по внешнему долгу.

Однако если чрезвычайное положение длится годами (а наш переходный период входит уже в свое второе десятилетие), то оно перестает восприниматься как временное явление. И ведь действительно – и население, и большинство политиков привыкли к тому, что на зарплату госслужащего практически невозможно нормально жить; что бедным (которых у нас три четверти населения, и к этому мы тоже привыкли) недоступно ни реальное медицинское обслуживание, ни высшее образование; что у государства априори нет средств на поддержку какой бы то ни было экономической активности даже в тех формах, которые считаются приемлемыми в любой развитой экономике. К этому привыкли настолько, что иной подход считается либо (в лучшем случае) прекраснодушием и идеализмом, либо ересью. Более того, утверждается опасный, на мой взгляд, тезис о том, что и нынешний уровень общественных расходов является чрезмерным, и его надлежит существенно уменьшить.

На самом деле сегодня бюджет не только мал по размерам и не адекватен масштабу стоящих перед страной нерешенных задач, он еще и построен на весьма зыбкой по меркам развитых стран основе. Даже будучи лишен той встроенной бомбы в виде неумеренных заимствований под ростовщический процент, которая сдетонировала в августе 1998 г., он тем не менее остается, как мы уже видели, опасно зависимым от финансового положения и переговорных позиций одного-двух десятков крупных сырьевых и инфраструктурных компаний, использующих национальные природные ресурсы и при этом практически вышедших из-под общественного контроля. Я искренне надеюсь, что мы сможем избежать очередных потрясений в этой области, но угроза нового бюджетного кризиса является сегодня вполне реальной. Кризис, возможно, еще не стучится к нам в двери, но и не так далеко, как порою кажется.

Так вот, с учетом всего сказанного встает еще один не менее важный вопрос: а что мы можем ожидать от будущего? Каковы перспективы экономики, развивающейся на базе той системы, которая сложилась у нас за последнее десятилетие (с учетом всех ее возможностей, пределов и ограничений) в контексте мировой экономики и изменения глобальных условий?

 

Условия и перспективы

 

Перспективы российской экономики и, если говорить шире, российского общества по большому счету будут определяться двумя моментами: возможностями господствующей в стране экономической системы, о которых я сказал выше, и теми условиями, в которые она будет поставлена в ближайшие десять–двадцать лет. Учитывая, что особенностью «периферийного капитализма» является его высокая зависимость от внешних факторов (Запад для России критически важен, во-первых, как рынок; во-вторых, как источник финансирования; и, в-третьих, как хранитель капиталов российского привилегированного класса), динамическое изменение условий в государствах Запада имеет для него первостепенное значение.

Говоря об этих условиях, в первую очередь, на мой взгляд, нужно иметь в виду две важнейшие вещи: это, во-первых, общее замедление темпов роста мировой экономики и, во-вторых, активное вступление экономик развитой части мира в постиндустриальную стадию.

Что касается первой тенденции – некоторого общего замедления роста, то оно связано с несколькими факторами: это и ресурсно-экологические ограничения, и действие технологических факторов, и ужесточение социальных требований к содержанию и качеству экономического роста, и некоторые другие факторы, в том числе субъективно-психологического свойства. В особенности этот процесс затрагивает развитые западные экономики – большинство экспертов сходятся во мнении, что для США, Европы и Японии средние темпы роста в ближайшие пять–семь лет будут составлять в лучшем случае 2–3 %. Рост ВВП, скажем, на 5 % в год будет пока оставаться для этой группы стран недостижимой мечтой.

Помимо прочего это означает, что в рамках мировой экономики наиболее емкие рынки, каковыми являются рынки развитых стран, почти не будут расти, а конкуренция за место на них, в первую очередь для экспортно-ориентированных динамично развивающихся стран, являющихся конкурентами России на мировых рынках, заметно ужесточится.

С другой стороны, на структурные показатели этих рынков возрастающее влияние будет оказывать все более заметный переход развитых стран к постиндустриальной, то есть ресурсосберегающей и интеллектуалоемкой модели развития. В этих условиях спрос на сырье будет в долгосрочном плане падать и в относительном, и даже, возможно, в абсолютном выражении, и условия торговли для поставщиков этих ресурсов будут неизбежно ухудшаться.

С учетом этих тенденций перспективы российской экономики при условии отсутствия в ее основах революционных качественных изменений выглядят во многом пугающе. В первую очередь опасения вызывает ясно обозначившийся и пока что только усиливающийся структурный перекос экономики в пользу сырьевых отраслей, о котором я подробно говорил в предыдущей части.

 

Долгосрочные негативные последствия структурного перекоса

Дело в том, что столь значительная роль сырьевого сектора порождает для экономики страны целый ряд серьезнейших негативных последствий. Во-первых, сохранение преобладающей доли топливно-сырьевого комплекса в совокупных производственных инвестициях означает, что в обозримом будущем именно он будет поглощать огромную часть ресурсов, направляемых на расширение и перевооружение производственной сферы. Кроме того, эффективность инвестиций в добывающие отрасли в силу объективных причин (удорожание разведки и добычи) будет неизбежно падать, а в условиях значительного удельного веса этих отраслей в общем объеме производства это будет вести к снижению эффективности производственных инвестиций и российской экономики в целом.

Во-вторых, высокая доля продукции топливно-сырьевого комплекса в экспорте не только ставит жесткие пределы его возможному росту, но и обрекает его на нестабильность, связанную с неизбежными резкими колебаниями мировых цен на эту продукцию. Я уже не говорю о том, что при такой структуре обмена с внешним миром людской и интеллектуальный потенциал страны остается маловостребованным, а национальные ресурсы – недоиспользуемыми.

Наконец, в-третьих, еще большую угрозу экономическому росту и эффективности представляет доминирование в экономике крупных корпораций сырьевого профиля. Непосредственным следствием этого становится недопустимо высокая зависимость общей деловой конъюнктуры в стране от решений и настроений узкой группы высших управленцев этих компаний. Стоит «Газпрому», нефтяным компаниям и РАО «ЕЭС» просто задержать реализацию своих инвестиционных проектов из-за недостаточной уверенности в перспективах мировых энергетических рынков или даже в силу внутренних кадровых проблем (например, личные конфликты, некомпетентность), как по экономике прокатывается волна спада производственной активности, прежде всего в машиностроении и нефтехимической промышленности, в металлургии и производстве строительных материалов. Следом ощутимо снижается и потребительский спрос, и механизм экономического роста надолго «сбивается». С другой стороны, избыточный капитал, формирующийся в энергетическом, в первую очередь в нефтяном секторе, в подобных условиях не находит дороги в другие сектора и чаще всего легально или нелегально покидает пределы России, так как сырьевые компании предпочитают вести знакомый им бизнес за рубежом, нежели пытаться выходить в новые, незнакомые им сферы деятельности внутри страны.

Сказанное можно отнести и к государственным финансам – бюджетные доходы испытывают на себе сильное дестабилизирующее воздействие изменений в ценовой конъюнктуре, прежде всего колебаний цен на сырую нефть и ее производные, как непосредственно (через падение поступлений от соответствующих экспортных пошлин и налога на прибыль производителей), так и, в еще большей степени, опосредованно – через общее ухудшение конъюнктуры и замедление роста инвестиций и потребления.

 

Недостаточно высокие темпы количественного роста с точки зрения масштаба задач

Но, к сожалению, проблема заключается не только в структурном перекосе. Хорошо знакомая нам общественная система корпоративно-криминального типа по своей природе является застойной, прежде всего в силу ущербности ее сегментированного рынка, неизбежно высоких издержек для производителя и отсутствия механизма долгосрочного воспроизводства и увеличения экономических ресурсов. Да, средние темпы экономического роста за последние четыре года были относительно высокими, но, во-первых, уже в прошлом году они сократились до скромных четырех с небольшим процентов, а во-вторых, наблюдались в условиях совершенно особых благоприятных условий – сочетания высоких цен на основные предметы российского топливно-сырьевого экспорта с эффектом резкого реального обесценения национальной валюты в ходе предшествовавшего началу роста финансового кризиса. С исчезновением этих особых условий темпы роста ВВП сокращаются до 3–4 % в год, что недостаточно для глубоких качественных сдвигов в экономике и обществе в обозримой исторической перспективе.

В частности, такие темпы роста не позволят решить проблему занятости населения, о которой было сказано выше; не позволят существенно повысить общий уровень благосостояния и доходов, ликвидировать очаги застойной нищеты и бедности.

Такие темпы, далее, кажутся совершенно неприемлемыми для решения проблемы формирования в стране полноценного государственного бюджета – задача, которая в ближайшие годы будет стоять чрезвычайно остро. Я уже говорил выше, что размеры государственного бюджета сегодня абсолютно не адекватны масштабу стоящих перед страной нерешенных задач. Так вот, у нас есть все основания опасаться, что при существующей системе страна и в перспективе обречена на такой же сбалансированный «мини-бюджет», доходов которого будет хронически не хватать даже на достойную оплату труда госслужащих.

Конечно, проблему коррумпированности и некомпетентности госаппарата одним повышением окладов его чиновников не решить. Но без такого повышения невозможно ни ликвидировать систему «кормления» с должности, ни привлечь в государственный аппарат людей, в принципе способных достичь приемлемого уровня профессиональной компетентности. Должно быть очевидно, что с таким бюджетом, как сейчас, у страны никогда не будет ни современных вооруженных сил, ни независимой судебной системы, ни честных и профессиональных правоохранительных органов, а самовоспроизводство порочной системы «неформальной» юстиции невозможно будет прервать даже с помощью самой искренней политической воли.

Не спасет и предлагаемое в качестве чуть ли не панацеи сокращение государственного аппарата, даже самое радикальное. Во-первых, например, та же судебная система страдает от объективной нехватки судей для оперативного рассмотрения растущего количества дел; о сокращении штатов в государственной социальной и пенитенциарной системах может всерьез говорить только безумец, и вообще: список сфер, где положение в обозримом будущем неизбежно будет оставаться критическим, можно продолжать очень долго. А во-вторых, массовое сокращение общественного сектора при невозможности частного сколько-нибудь заметно увеличить занятость – это прямой путь к социальной и политической нестабильности. Так что «экономить» на зарплате бюджетников не просто проблематично, но и опасно.

Не может быть бесплатным для бюджета и поддержание хотя бы умеренного экономического роста: ремонт и строительство дорог, поддержание работоспособности общенациональных сетей коммуникаций, охрана окружающей среды – все это требует неизбежных крупных затрат из федерального бюджета. Преодоление сырьевой направленности экономики, если такая задача будет поставлена, также не может быть реализована без определенных бюджетных затрат: страхование и кредитование сделок по экспорту высокотехнологичной продукции во всем мире осуществляется при участии государственных агентств, и Россия при всем желании не сможет стать счастливым исключением из этого правила. А ведь еще остаются хотя бы самые элементарные инвестиции в будущее развитие, каковыми являются затраты на инфраструктуру, общее и профессиональное образование, финансирование некоторых видов НИОКР и т.д.

C этой точки зрения нынешняя «победа» правительства над бюджетным дефицитом путем механического урезания федеральных расходов и перекладывания значительной части требующих финансирования государственных функций на региональные и местные бюджеты – достижение сомнительного характера. Действительное реформирование экономики и общества, если на то появится политическая воля, все равно потребует использования значительных общественных ресурсов, и размеры бюджетной системы, как и ее характер, неизбежно должны быть иными.

Поэтому предусматриваемая даже оптимистическими сценариями Министерства экономики среднесрочная экономическая динамика (прирост ВВП до 6 % в год) фактически означает, что по крайней мере в обозримом будущем разрыв, отделяющий Россию от развитых стран, существенно не сократится. Следовательно, кардинального улучшения положения в таких жизненно важных областях, как обеспечение полноценной занятости трудоспособного населения, которая бы соответствовала уровню накопленного человеческого капитала, достойного уровня жизни для большинства граждан, стабилизация демографической ситуации, обеспечение безопасности границ и т.п. при сохранении нынешней ситуации ожидать не приходится. В результате даже при отсутствии абсолютных спадов или резкого замедления роста Россия будет оставаться огромной слабозаселенной и малоосвоенной территорией, экономическая отсталость которой будет все более очевидной на фоне подтягивающейся к стандартам ЕЭС Центральной и Восточной Европы и динамичных «новых индустриальных экономик» Азии.

В конце концов важны не проценты роста как таковые. В конечном счете, нас всех должно интересовать создание экономических возможностей для преодоления отставания или, иначе говоря, выживания страны, сохранение российской государственности и суверенитета. Для того, чтобы понять это, достаточно посмотреть на карту и увидеть, что у России наиболее протяженные границы с весьма опасными и непредсказуемыми регионами мира, и в связи с этим оценить масштабы необходимых в ближайшие 10–12 лет затрат на вооруженные силы, жилищно-коммунальную инфраструктуру, медицину, образование, преодоление демографического кризиса, современное освоение Сибири и укрепление нашего экономического суверенитета на Дальнем Востоке.

В России же создан такой мутант рыночной экономики, который в принципе не в состоянии сейчас и не будет в состоянии никогда (если его не изменить коренным образом) решить или хотя бы облегчить решение вышеперечисленных задач. И в этом смысле прозвучавшая весной этого года завуалированная полемика между президентом и премьером по поводу неоправданной, по мнению президента, скромности и «неамбициозности» правительственных прогнозов экономического роста на ближайшие годы в сущности означает (осознанное или неосознанное) политическое признание того факта, что рамки возможностей для экономического, а следовательно и социального прогресса в существующей системе очень и очень узки.

 

Выводы и постановка исследовательских задач

Итак, если попытаться в двух-трех предложениях подытожить все вышесказанное, то главный вывод можно сформулировать следующим образом.

Крах советской системы, который был закономерным следствием ее экономической и политической неэффективности, не имел, да и не мог иметь своим автоматическим следствием формирование на ее месте эффективного и демократического по своей сути высокоразвитого рыночного хозяйства. Переломный момент давал России шанс встать на этот путь, но, в силу ряда обстоятельств как субъективного, так и объективного свойства, этот шанс в целом не был реализован. Вместо этого в стране сформировалась иная хозяйственная система, которая является капитализмом в привычном нам понимании этого слова, но лишена многих элементов и механизмов, отличающих экономику и общество развитых стран Запада. Наш капитализм, во-первых, лишен институционально-правового стержня, который принято обозначать термином «гражданское общество» и который, собственно, составляет главную отличительную характеристику сегодняшних развитых стран. А во-вторых, он находится как бы на периферии мирового хозяйства и лишен механизма устойчивого самоподдерживающегося роста. Эта система достаточно жизнеспособна, она позволяет обществу выживать и даже в чем-то развиваться. Однако она в принципе не способна сократить отставание страны от группы мировых лидеров с точки зрения эффективности экономики и благосостояния населения, а также обеспечить внутреннюю стабильность и моральное здоровье общества.

В такого рода системе нет уникальности – в ее условиях сегодня живет не меньше половины всего человечества. Вопрос лишь в том, устраивает ли такое положение активную часть общества. В нашем случае природные и исторические условия обусловливают возможность для элиты общества и в существующей системе обеспечить себе относительное благополучие и комфорт. Однако эти же самые условия превращают тяготы и противоречия, выпадающие на долю основной массы населения России, в серьезнейшие общественные проблемы, угрожающие выживанию российского государства и общества и даже представляющие нешуточные вызовы с точки зрения глобального миропорядка.

С этой точки зрения долг и важнейшая общественная задача исследователей (экономистов и социологов), с одной стороны, честно проанализировать и описать возникшую у нас специфическую систему отношений со всеми ее внутренними дефектами и ограничителями, не закрывая глаза на связанные с нею опасности и риски, а с другой, попытаться нащупать возможности вывода страны на иную траекторию развития, не теряя при этом чувства реальности и связи с тем обществом, той экономикой, которые мы сегодня реально имеем. Самый общий рецепт – институциональные реформы, защита прав и свобод граждан, формирование цивилизованного бизнеса – более или менее очевиден, но недостаточен. Как этого добиться, какими мерами, на какие общественные силы опереться, какова при этом сравнительная эффективность возможных вариантов – вот в самом общем виде повестка для исследований, которые будут в наших сегодняшних условиях востребованы и обществом, и самой жизнью.

 

Лекция II. Особенности макроэкономического развития России. Институциональный подход

 

Предварительные замечания

Прежде всего позвольте мне выразить свою благодарность за приглашение выступить в моей alma mater. Я окончил Плехановский институт ровно тридцать лет назад, в июне 1973 года.

Лекция, которую меня попросили прочитать сегодня в этой аудитории, называется «Особенности макроэкономического развития России. Институциональный подход». Должен признаться, что был несколько озадачен сложностью темы и ее масштабом.

Настоящая лекция по своему содержанию является непосредственным продолжением доклада, сделанного мною 17 апреля сего года в ЦЭМИ РАН на тему «Экономическая система современной России и вопросы экономической политики». В моем выступлении в ЦЭМИ главное внимание я постарался уделить политико-экономическому анализу экономической системы России, ее закономерностей и возможностей. Сегодня я буду говорить о текущей и среднесрочной макроэкономической ситуации в стране, а также о ключевых институциональных реформах, которые жизненно необходимы. При этом я ставлю перед собой задачу попытаться раскрыть особенности макроэкономического регулирования экономико-политических институтов, а также их взаимосвязь в условиях современного периферийного российского капитализма.

Хочу также, воспользовавшись случаем, предложить вашему вниманию наиболее принципиальные положения, касающиеся содержания институциональных реформ по конкретным направлениям.

 

Общая характеристика макроэкономической ситуации в России в последние годы

Как известно, после продолжавшихся почти целое десятилетие экономического спада и депрессии российская экономика в течение последних четырех лет показывает положительные результаты. Прирост ВВП за этот период по отношению к уровню 1998 г. составил почти 25 %. Произошло заметное повышение уровня реальных доходов населения, который уже превысил докризисный (имеется в виду финансовый кризис 1998 г.) уровень и продолжает расти достаточно высокими (немногим менее 10 % в год) темпами. Потребительские расходы населения в последние годы превратились в главный фактор роста производства, заменив в этом качестве внешний спрос, обеспечивавший основную часть прироста ВВП в 1999–2000 гг. Экспорт вот уже третий год превышает сто миллиардов долларов, обеспечивая крупное активное сальдо торгового баланса и баланса по текущим операциям и нормализацию расчетов по внешнему долгу, а также относительную стабильность курса национальной валюты. Продолжается рост инвестиций в производственном секторе, увеличивается объем сбережений населения.

Другими словами, если под благополучием понимать отсутствие видимых кризисных явлений, то нынешнее (на июнь 2003 г.) состояние российской экономики в целом выглядит достаточно благополучно. Несмотря на определенное замедление, все или почти все основные индикаторы, определяющие состояние конъюнктуры, в целом указывают на рост экономической активности в условиях относительной макроэкономической стабильности. Государственные финансы находятся в удовлетворительном состоянии, основные денежные показатели и ценовая ситуация – под контролем властей, наблюдается стабильный приток в страну иностранной валюты и иностранного капитала.

Три года, прошедшие без потрясений, позволили улучшить и психологический климат среди экономически активной части общества, что начинает выступать в качестве важного самостоятельного экономического фактора. В результате постепенно начинают расти уровень взаимного доверия хозяйствующих субъектов и горизонты их хозяйственного и инвестиционного планирования. Усилился оптимизм инвесторов, в том числе иностранных, что уже привело к запуску ряда долгосрочных проектов, способных (при сохранении определенных благоприятных условий) со временем придать экономическому росту более устойчивый характер.

Более того, наметились и некоторые позитивные изменения и в экономическом механизме, имеющие более долгосрочный характер, о которых я достаточно подробно говорил в своей лекции, прочитанной в апреле этого года в ЦЭМИ.

Вместе с тем мы прекрасно видим, что наблюдаемый экономический рост остается неустойчивым и нестабильным (что признается, кстати, и в президентском послании Федеральному Собранию). Прошлый год в этом отношении дал особенно много поводов для беспокойства – по меркам развивающейся экономики темпы роста производства и инвестиций были разочаровывающе низкими, а затянувшаяся пауза в росте индекса промышленного производства длилась почти полгода.

Нельзя забывать, что темпы роста порядка 4–5, и даже 6–7 % – это чрезвычайно высокие темпы для развитой и богатой экономики. Для нас же темпы роста такого порядка – в лучшем случае умеренные, поскольку исходная база этого роста – не просто изначально скромные масштабы российской экономики советских времен, а производство, сократившееся к 1998 г. до 60 % от уровня 1990 г.

Еще больше сомнений вызывает качество промышленного роста: основу его составляют топливно-энергетический комплекс и в меньшей степени производство металлов и продуктов питания. Структура производства не только не прогрессирует в сторону повышения удельного веса более технологичных отраслей, но и, судя по нашим расчетам, с этой точки зрения продолжает ухудшаться. В частности, доля сырьевых отраслей в совокупных инвестициях продолжает оставаться очень высокой и устойчиво превышает долю этих отраслей в совокупном объеме производства. Это означает, что данный сектор забирает не просто огромную, но и растущую долю ресурсов для экономического роста, имеющихся в распоряжении общества. При этом эффективность инвестиций и основных фондов снижается. Производительность труда в целом пока растет, но темпы этого роста снизились и в прошлом году составили лишь чуть более одного процента.

Рост остается крайне неравномерным и в территориальном отношении, будучи сосредоточен главным образом вокруг небольшого числа крупных мегаполисов и транспортных центров, при этом экономическое состояние депрессивных регионов продолжает ухудшаться. В результате при привлечении в страну значительного контингента иностранной рабочей силы сохраняются очаги застойной безработицы, растут диспропорции в уровнях оплаты труда и социальная напряженность.

Одно из самых слабых звеньев в нынешней модели экономического роста – это отсутствие эффективного механизма накопления. Норма накопления в российской экономике по сравнению с 80-ми годами сократилась в разы. Даже на фоне инвестиционного подъема в 2000–2001 гг. ее величина составляла порядка 20 %, что никак не соответствует потребностям обновления и модернизации материальной базы производства в реальном секторе экономики. Никак не компенсирует снижение объемов и изменение структуры инвестиций в основной капитал: более половины капитальных вложений в относительно благополучный период 2000–2001 гг. были произведены сырьедобывающими, главным образом экспортно-ориентированными компаниями, и узко нацелены на удовлетворение их собственных нужд. Институт финансового посредничества, который бы позволял перемещать капитал из отраслей с избыточными (над их собственными потребностями в производительном инвестировании) текущими доходами в объективно перспективные отрасли, так и не сложился, а те формы, которые этот процесс принимает при отсутствии подобного института – покупка сырьевыми компаниями предприятий в непрофильных для них секторах, то есть создание своего рода российских «чеболей», – вызывает большие сомнения в их эффективности и устойчивости.

Становится все более очевидным, что наблюдающийся в последние годы рост никак не корректирует очевидный (и в определенном смысле угрожающий) структурный перекос экономики в пользу сырьевых отраслей.

В целом создание новых рабочих мест, особенно постоянных и квалифицированных, идет медленно; формирование устойчивого, осознающего свои коллективные интересы и социальную ответственность среднего класса по-прежнему идет черепашьими темпами. Затормозился и процесс легализации теневой хозяйственной деятельности, признаки которого мы наблюдали в первые один-два года после известного кризиса 1998 г. Нерегистрируемая и не охваченная налоговым учетом экономическая активность и сегодня, как и пять-шесть лет назад, составляет, по различным оценкам, от четверти до 40 % ВВП.

Показатели, характеризующие общественное благосостояние, после почти четырех лет экономического роста остались в целом на очень низком уровне. Российский ВВП на душу населения соответствует среднему уровню для развивающихся стран и, грубо говоря, на порядок ниже среднего уровня для группы развитых стран. По официальной статистике, соотношение средних размеров зарплат и пенсий с прожиточным минимумом в последние годы практически не меняется, при этом средняя пенсия по- прежнему приблизительно на четверть ниже соответствующего прожиточного минимума.

При этом доходы распределяются крайне неравномерно. Разрыв между верхней и нижней децилями населения по уровню дохода является четырнадцатикратным и последние десять лет практически не снижается. Доля населения, которое живет в условиях абсолютной бедности, то есть испытывает затруднения с удовлетворением базовых жизненных потребностей, составляет не менее 35 %.

Таким образом, на сегодня мы имеем экономический рост, но рост в лучшем случае умеренный по своим темпам и не удовлетворяющий нас по качественным показателям. Рост такого порядка и такого качества, безусловно, внушает экономистам и части населения ощущение нормализации, поскольку он позволяет сохранять и постепенно увеличивать находящийся в хозяйственном обороте и у населения объем материальных и финансовых ресурсов, но одновременно он не решает, да и не в состоянии решить стоящие перед нашим обществом задачи качественных преобразований. Эти качественные преобразования, то есть глубокая модернизация нашей экономики и нашего общества (а одно невозможно без другого – нельзя иметь развитую экономику при отсталых общественных отношениях, и наоборот – невозможно создать в стране развитое гражданское общество без подкрепляющей его современной эффективной экономической базы) предполагают совсем иные масштабы ресурсов, направляемых на цели развития, а значит, и иные темпы роста. Настойчивые призывы к более амбициозным целям в экономике, которые мы слышим в последнее время от президента, – это, на самом деле, отражение растущего понимания президентом и его ближайшим окружением того факта, что с таким ростом, какой мы сегодня имеем, мы, что называется, далеко не уйдем. Если ситуацию в этом отношении не удастся изменить самым радикальным образом, то на обозримую историческую перспективу мы будем обречены иметь рост без развития, без общественных преобразований и без долгосрочной перспективы. И это еще в лучшем случае, поскольку в худшем случае нас ждут экономическая стагнация и новые кризисы в финансовой и бюджетной сфере, угроза которых, несмотря на те все положительные изменения, которые я упомянул, остается реальной.

 

Роль макроэкономической политики и условия, необходимые для эффективного использования инструментов макроэкономического регулирования

Нынешняя ситуация в экономике по большому счету представляет собой результат действия двух сил: 1) относительно благоприятных объективных условий, в которых она находится в последние годы, и 2) экономической политики правительства.

Первая из них, то есть сравнительно благоприятные объективные условия, нашла свое выражение в том, что:

во-первых, цены на основные экспортные товары, прежде всего на нефть и газ, все эти годы держались на приемлемом для наших экспортеров, а в течение значительного времени – на чрезвычайно высоком уровне;

во-вторых, политическое урегулирование проблемы внутренней и внешней задолженности в результате дефолта 1998 г. и соглашений с Лондонским и Парижским клубами позволило нормализовать обслуживание и погашение государственного долга и в целом облегчить связанное с этим процессом финансовое бремя;

в-третьих, приход в Кремль нового президента, который, по крайней мере в первые годы своего президентства, был позитивно воспринят протестно настроенной частью общества, позволил правительству сократить бюджетные расходы, не связанные с обслуживанием государственного долга, как в реальном выражении, так и в пропорции к ВВП.

Все это вместе взятое, с одной стороны, позволило ликвидировать бюджетный дефицит и порождаемую им составляющую инфляции, снизить фискальное давление на бизнес, убрать дестабилизирующие вспышки нестабильности на финансовых рынках, а с другой – обеспечило частным и государственным компаниям возможность увеличить финансирование собственных инвестиций.

Конечно, экономические результаты последних лет не сводятся исключительно к влиянию высоких цен на нефть и других перечисленных благоприятных объективных обстоятельств, но то, что последние сыграли для экономического роста чрезвычайно важную роль – факт, не подвергаемый сомнению никем из серьезных специалистов-аналитиков.

Что же касается второго фактора, обусловливающего нынешнюю ситуацию в российской экономике – экономической политики правительства, – то его воздействие выглядит не столь однозначно.

Принято считать, что макроэкономическая политика в сегодняшней России является в целом адекватной существующим условиям и способствует экономическому росту. Подобный взгляд разделяют в том числе и многие западные аналитики – в последнее время лестные оценки этой политики высказывают и представители МВФ, и международных рейтинговых агентств.

Это справедливо, но лишь отчасти. Действительно, макроэкономическая политика в ее привычном понимании сегодня осуществляется в целом компетентно и не содержит явных дестабилизирующих элементов.

Если взять набор показателей, по которым обычно судят о том, насколько здравой и ответственной является такая политика, то в целом они рисуют относительно благополучную картину. Государственные финансы сбалансированы по доходной и расходной частям. Более того, в последние два года доходы федерального и консолидированного бюджетов превышают их текущие расходы, что позволило сформировать значительный финансовый резерв для выплат по внешним долгам и других необходимых расходов на случай резкого ухудшения конъюнктуры. Бюджет перестал играть роль источника инфляции, во всяком случае в той ее части, которая обусловлена монетарными факторами. Курс национальной валюты не испытывает резких дестабилизирующих колебаний и, несмотря на тенденцию к постепенному повышению реального курса рубля, его рыночный курс остается как минимум вдвое ниже паритета покупательной способности, что обеспечивает поддержку экспортеров и активное сальдо торгового баланса, необходимое для безболезненного погашения внешних долгов и наращивания валютных резервов. Золотовалютные резервы выросли до уровня, объективно достаточного для обеспечения стабильности национальной валюты и проведения необходимых внешних платежей. Инфляция, хотя и остается высокой по меркам развитых экономик, в среднесрочном плане демонстрирует тенденцию к снижению до сравнительно безопасных порогов. То есть во многих областях, требующих проведения осмысленной макроэкономической политики, ситуация действительно нормализовалась.

Вместе с тем надо иметь в виду следующее:

1. Возможности макроэкономического регулирования методами кредитно-денежной и валютной политики в принципе ограничены. Поддержание макроэкономического равновесия и благоприятных условий для производственного и инвестиционного планирования способствует экономическому росту, но не порождает его, тем более – автоматически. Главные условия роста – это, во-первых, наличие пригодных для использования ресурсов и, во-вторых, эффективных хозяйствующих субъектов, способных эти ресурсы использовать. Если эти базовые условия есть, можно вести дискуссии и выбирать оптимальный вариант использования инструментов кредитно-денежной, валютной, таможенной политики и т.д. Если их нет – все это имеет вторичное значение, а самой важной задачей становится создание названных базисных условий. Конечно, в значительной степени наличие этих условий обусловлено историческими и иными объективными факторами, но и роль государства здесь является немаловажной. Государство может и должно через формирование и совершенствование системы общественных институтов способствовать увеличению экономических ресурсов, с одной стороны, и повышению эффективности хозяйствующих субъектов (в том числе через их селекцию) – с другой. Для этого существуют институциональные реформы, структурные реформы, промышленная политика.

2. Современная теория и практика макроэкономического регулирования методами кредитно-денежной, валютной и отчасти фискальной политики подразумевают (часто просто по умолчанию) такую предпосылку как наличие развитой рыночной экономики, большое количество эффективных производителей и сеть высокоразвитых экономических и общественных институтов. В этом смысле теория макроэкономического регулирования сконструирована и имеет смысл только или главным образом для развитых экономик. Для развивающихся экономик все эти манипуляции по большей части бессмысленны, так как в этих странах, во-первых, нет достаточно большого количества крупных производственных и финансовых компаний, способных реагировать на инструменты «тонкой настройки» кредитно-денежной сферы, а во-вторых – необходимых для этого институтов. Для таких стран безусловным приоритетом являются институциональные реформы и осмысленная промышленная политика.

3. То же следует сказать и об экономиках с преобладанием сырьевого сектора: инструменты макроэкономического регулирования не могут эффективно работать в хозяйстве, основу которого составляет небольшое число крупных сырьедобывающих экспортеров. Экспортеры сырья мало зависят от состояния внутренней конъюнктуры и финансовых рынков внутри страны; их инвестиции обусловлены в большей степени глобальной конъюнктурой и политическим климатом; сами они в значительной степени ощущают себя глобализированными компаниями и составными частями мировой системы хозяйственных отношений, связанными со своими собственными экономиками скорее административно, нежели через плотную сеть хозяйственных связей. Поэтому поддержание макроэкономического равновесия в рамках национальной экономики, хотя и играет определенную положительную роль, еще не является достаточным условием для расширения производства и инвестиций нефтяными, газовыми и другими сырьевыми компаниями, которые в своем поведении больше ориентируются на мировую конъюнктуру и глобальные экономические сдвиги и тенденции.

Из изложенных выше оговорок следует вывод: признавая важность всего арсенала инструментов рыночного макроэкономического регулирования (прежде всего посредством мер кредитно-денежного регулирования), мы должны понимать, что они являются эффективными и действенными лишь при определенных условиях. Главные из них: развитая и диверсифицированная экономическая структура с большим количеством конкурентных эффективных фирм-производителей; наличие мощного финансового сектора и развитых финансовых рынков, а также эффективно выполняющих свои функции административных институтов. Чем хуже выполняются названные условия, тем меньше эффекта от методов косвенного регулирования. Соответственно, мы имеем слаборазвитую экономику; сырьевую экономику; экономику, в которой доминируют крупные монополии, которая в целом мало поддается их воздействию, а стимулирующий эффект от этих мер в такого рода экономике крайне слаб. Это вовсе не означает, что макроэкономическая политика в такой экономике не нужна – напротив, она, безусловно, необходима, но во-первых, ей нужен особый инструментарий, учитывающий состояние ее производственной и институциональной базы, а во-вторых, она может сыграть лишь вспомогательную роль благоприятствующего условия. Источником подлинного роста и развития и толчком к нему здесь должны быть меры иного характера – меры, которые воздействуют на хозяйствующих субъектов не такими продвинутыми инструментами, как, например, снижение ставки рефинансирования, а более определенно и непосредственно.

 

Современная российская экономика с точки зрения возможностей макроэкономической политики

C точки зрения возможностей и особенностей макроэкономической политики в условиях современной России особый интерес представляют характер и сущность сложившейся у нас специфической хозяйственной системы, которая сильно отличается от рыночных экономик стран Запада и вообще от стереотипных представлений о капиталистическом хозяйстве. Однако прежде чем говорить об этой системе, было бы целесообразно в целом охарактеризовать российскую экономику в ее нынешнем виде, выделив ее основные черты.

Оставляя на время вопрос о причинах, можно констатировать, что российская экономика сегодня является: 1) в целом слаборазвитой; 2) экономикой с доминирующей ролью сырьевого сектора, во многом ориентированного на экспорт; 3) высокомонополизированной.

Попробую пояснить эти тезисы более подробно.

Итак, во-первых, необходимо признать, что в целом наша экономика сегодня является экономикой бедной и слаборазвитой страны.

При этом необходимо оговориться: особенности исторического пути России обусловили своеобразие нашей бедности – при низком уровне жизни основной массы населения и в целом отсталой экономике в некоторых ее секторах были созданы серьезные заделы для производства более высокого уровня, чем уровень экономики в целом. Это прежде всего военное производство, непосредственно связанные с ним отрасли НИОКР, некоторые инфраструктурные отрасли. Это также некоторые гражданские отрасли (например, гражданское авиастроение), основную часть издержек которых покрывали затраты на ВПК. Это, наконец, те отрасли, развитие которых не было оправдано экономически, но поддерживалось по идеологическим или стратегическим соображениям (вычислительная техника).

Одновременно система форсированной подготовки рабочей силы обусловила более высокий, чем в странах с аналогичным уровнем экономического развития, уровень общего и профессионального образования. Затраты на НИОКР (если не принимать во внимание их результативность) также были высоки даже по меркам наиболее развитых стран.

Тем не менее с точки зрения уровня доходов и инвестиций, с точки зрения применяемых в производстве технологий и общей его эффективности, а также абсолютных показателей производительности труда и капитала, Россия далеко отстает от группы развитых стран и даже от наиболее «продвинутых» среднеразвитых экономик. Вопреки искусственно поддерживаемым мифам, обрабатывающий сектор российской промышленности на 70–80 % по мировым стандартам неэффективен и не способен выжить в условиях полностью открытой экономики и мировых цен на сырье и энергию. То, что сектор так называемых высоких технологий особенно сильно пострадал в результате перехода к рыночному хозяйству – совершенно не случайно. Даже в развитых рыночных экономиках он более других опирается на так называемый эффект внешней экономии («external economy»), возникающий в результате затрат государства на общественный сектор, а у нас эта зависимость была троекратной. Естественно, что, лишенный прямой государственной поддержки, он оказался с рыночной точки зрения абсолютно неэффективным и неконкурентоспособным, что лишний раз доказывает низкий общий уровень экономического развития страны.

Огромен и разрыв, отделяющий Россию от развитых стран в области создания современной инфраструктуры. В стране практически нет современных автодорог, а пропускная способность железных дорог низка и в последнее время практически не растет. Более половины населения не имеют домашнего телефона, около 85 % никогда в жизни не пользовались компьютером.

Производственная, транспортная и (особенно) жилищно-коммунальная инфраструктуры находятся на низком техническом уровне и сильно изношены физически; условием их обновления и модернизации являются крупные единовременные вложения, несопоставимые с размерами бюджета государства. Сильно пострадал и научно-технический потенциал страны, невостребованность которого в последние десять–пятнадцать лет привела к его дезорганизации и заметной деградации.

Во-вторых, налицо доминирующая роль сырьедобывающего сектора в экономике России.

Хотя непосредственно доля сырьевых отраслей в формировании российского ВВП сравнительно невелика, именно на него приходится основная часть финансовых ресурсов, которыми располагают российские компании, денежных потоков и производственных инвестиций. В промышленности на электроэнергетику и экспортноориентированные топливно-сырьевые отрасли приходится почти 80 % всех капиталовложений, а доля инвестиций в перерабатывающих отраслях (машиностроении, легкой и пищевой промышленности) не превышает 15 %. В экспорте доля продукции топливно-сырьевых отраслей (в широком смысле, включая промышленную продукцию неглубокой переработки) составляет 70 % и имеет тенденцию к повышению. При этом более половины всего объема экспорта приходится на сырую нефть и природный газ. Именно благодаря этим отраслям в последние годы поддерживается и активное внешнеторговое сальдо, без которого было бы невозможно обслуживание крупного внешнего долга, накопленного за последние десятилетия.

Сырьевой сектор является крупнейшим генератором денежных доходов населения. Помимо значительного числа работников, непосредственно занятых добычей, транспортировкой и переработкой сырья, этот сектор «кормит» довольно обширную инфраструктуру – широкий круг трудоемких производств, основным или критически важным потребителем для которых являются сам экспортно-сырьевой сектор либо занятые в нем. Увеличение или уменьшение доходов в топливно-сырьевом секторе в сегодняшних условиях мультипликативно порождает рост или падение продаж в большом секторе производств, способных в своей сумме оказать определяющее влияние на состояние внутрихозяйственной конъюнктуры.

Этот сектор критически важен также и для состояния государственных финансов: именно здесь собирается более половины всех косвенных налогов (включая платежи за пользование природными ресурсами), которые в свою очередь обеспечивают более половины совокупных бюджетных доходов, являющихся особенно важным источником доходов федерального бюджета.

Более того, именно вокруг сырьевых компаний и на их базе окончательно консолидируется современная российская олигархия: компании сырьевого профиля начинают прямо или косвенно управлять все более значительной частью совокупных финансовых потоков в российской экономике. В сферу, так или иначе подконтрольную этим компаниям, попадают уже не только потоки, непосредственно связанные с добычей и экспортом природных ресурсов, но и задействованные в смежных или обслуживающих их секторах, а то и просто в производствах с повышенной рентабельностью, технологически никак не связанных с основным профилем деятельности этих компаний.

В-третьих, для нашего хозяйства характерна очень высокая степень монополизации.

Эта черта, в свою очередь, обусловлена целым рядом различных факторов.

Во-первых, она естественно вытекает из доминирующей роли сырьевых корпораций в экономике России. Использование природного сырья по самой своей природе сопряжено с многочисленными элементами природной и административной монополии, которые в российских условиях усиливаются громадными расстояниями, слабым развитием общей инфраструктуры, низкой мобильностью рабочей силы, слабостью центральной власти.

Во-вторых, монополизм является родовой чертой советской экономической системы.

Производственная структура советской экономики была выстроена таким образом, что монополизм был ее основным принципом. Советское плановое хозяйство постоянно боролось с так называемым параллелизмом, или дублированием функций, которое считалось признаком неэффективности, а конкуренция – формой растраты ресурсов. Сама логика построения производственных и распределительных систем базировалась на принципе монополии как идеале эффективности и исключала возможность ее функционирования на иных, нежели директивное планирование, началах.

В-третьих, монополизм искусственно поддерживается при помощи административного ресурса в качестве типической черты современной хозяйственной системы в России. Именно он является фактором, позволяющим частному предпринимательству при общей неэффективности экономики получать высокую прибыль. Административный ресурс и создаваемый с его помощью монополизм позволяют совмещать низкую общественную производительность и высокую рентабельность частного бизнеса.

В результате действия всех названных факторов за теперь уже более чем десять лет постсоветского развития в стране так и не сложился общенациональный конкурентный рынок. То, что мы получили вместо него – это набор усеченных по сфере своего охвата и сильно сегментированных рынков, где административные и иные неэкономические барьеры между отдельными сегментами остаются очень высокими, а миграция капитала, соответственно, крайне затрудненной.

Далее. Кроме и помимо трех вышеназванных характеристик российской экономики, на эффективность макроэкономического регулирования влияют особенности экономической системы, сложившейся в стране после краха советской плановой экономики – системы, о которой мы (да и не только мы) уже много раз говорили и писали.

Действительно, формально у нас – правовая рыночная экономика со всеми ее атрибутами и даже «архитектурными излишествами». Мы имеем своды законов, позволяющие экономическим субъектам свободно использовать ресурсы, конкурировать между собой и богатеть за счет более производительного и эффективного труда. Мы имеем также законы и институты, позволяющие государству в лице его многочисленных органов следить за тем, чтобы рыночные отношения были цивилизованными и корректными, а правила игры – честными и едиными для всех. Теоретически правительство способно обеспечивать равный доступ к ресурсам и предотвращать их противоправное использование, поощрять свободную конкуренцию и ограничивать монополии, наказывать мошенников и защищать законные права всех экономических субъектов, независимо от их величины и политической силы. Дума принимает на этот счет все новые законы и совершенствует старые, а правительство, как в свое время на партийных пленумах, рапортует о совершенствовании хозяйственного механизма и вечных «позитивных сдвигах».

На самом же деле в стране построили совсем иную систему хозяйственных и общественных отношений, имеющую весьма мало общего с моделью правового государства и конкурентно-рыночного хозяйства. Эту модель можно называть по-разному – «корпоративно-криминальный капитализм», «административно-номенклатурный», «бюрократический» капитализм. С учетом того, что на самом деле в этой системе нет ничего специфически русского или советского и, напротив, есть немало общего с другими сходными с нами по условиям странами, находящимися на периферии современного рыночного капиталистического хозяйства, эту систему можно назвать «периферийным капитализмом».

Этот термин вполне применим к нам и с научной и политической точек зрения, поскольку отражает актуальный для нашей страны сегодня исторический выбор: либо с помощью политической воли и решительных реформ начать пробиваться в развитое ядро мирового хозяйства, либо, подчинившись уже приобретенной инерции, закрепиться в нем в качестве коррумпированной и не слишком цивилизованной периферии, занимающей нижние этажи мирового хозяйства.

Так или иначе, дело не в названии. Суть в том, что в результате более чем десятилетнего «перехода к рынку» в стране утвердились многие виды отношений, ущербные или не соответствующие принципам конкурентной рыночной экономики и правового общества.

Это в первую очередь преобладающая или, во всяком случае, очень большая роль, которую в качестве регулятора экономической жизни играют неформальные отношения, существующие и действующие вне рамок официального права. На практике между существующим законодательством и экономической реальностью у нас имеется колоссальный разрыв. На фоне периодически возникающих разговоров о «диктатуре закона» последний по-прежнему исполняется лишь в той степени, в которой он политически удобен, а активная часть населения продолжает работать в «договорной» экономике, где действуют не по закону или официальным инструкциям, а сообразно договоренностям с теми, у кого есть реальная власть и возможности.

Правовая система регулирования административных отношений на практике не действует. Важнейшие вопросы деятельности властей решаются на основе личных решений и «консультаций», практически вне связи с существующими формальными нормативными актами. Права контроля над теми или иными прибыльными сферами, особенно на региональном уровне, открыто распределяются узким кругом лиц, обладающих фактической властью. В государственном секторе почти открыто практикуется раздача должностей на «кормление» при сохранении нереалистично низких зарплат высших должностных лиц в администрации, судебной системе и правоохранительных структурах. Правоохранительные органы крайне избирательно используют в своей деятельности силу закона, будучи сами практически не подконтрольны ни судебным, ни административным органам.

Государство фактически устранилось от функции гаранта исполнения контрактного права. Обеспечение выполнения партнерами обязательств по контрактам является в наших условиях заботой и проблемой самих заинтересованных хозяйствующих субъектов, которые вынуждены полагаться в этом только на собственную силу или силу своих покровителей, но не на силу закона и государства.

Административная власть, со своей стороны, активно использует свой властный ресурс для участия в частнопредпринимательской деятельности. Чиновники всех уровней прямо или косвенно участвуют в такой деятельности, фактически соединяя в ее рамках государственные возможности и частный высокорентабельный бизнес, что позволяет им выводить себя и подконтрольный им бизнес из сферы действия законов конкуренции.

В этих условиях такой принципиальный для демократического капитализма институт, как институт частной собственности, существует в усеченном, ограниченном виде, поскольку права и полномочия, вытекающие из статуса собственника, сильно зависят от властных взаимоотношений и потому отличаются большой нестабильностью.

В сфере собственно бизнеса не существует единых для всего экономического пространства и документально оформленных правил ведения операций, которых бы придерживалось подавляющее большинство хозяйствующих субъектов. Принцип публичности и открытости информации о финансовом состоянии предприятий и их финансовых потоков существует только на бумаге, а запрет на использование инсайдерской информации даже не оформлен юридически.

В финансовом секторе большинство институтов существует в зачаточном состоянии и сплошь и рядом выполняет изначально не предназначенные для них функции. Регулирование и надзор за их деятельностью зачастую существуют лишь на бумаге или вырождаются в бессмысленный ритуал, выполняемый его участниками исключительно «на публику» или для «внешнего употребления».

Естественно, что названные характеристики (особенности) системы снижают эффективность косвенных рычагов макроэкономического регулирования. Очевидно, что хозяйство, в котором около 40 % общей экономической активности является теневой, трудно поддается регулированию с помощью законов, налогов и прочих инструментов, применяемых к легальной экономической деятельности. Экономика, не признающая установленных сверху законов и не платящая налоги, имеет стойкий иммунитет к любым инструментам экономической политики в обычном ее понимании.

Кроме того, отсутствие в сегодняшних условиях ясноразличимой грани между легальной и нерегистрируемой деятельностью позволяет большому числу экономических субъектов самостоятельно регулировать пропорции между регулируемой (то есть контролируемой) и нерегулируемой (неконтролируемой) частями экономической деятельности. В результате воздействие мер экономической политики даже на ту часть экономики, которая не относится к теневой, является труднопрогнозируемым, а в значительной своей части и неопределенным. Другими словами, изменяя основные параметры системы мер экономической политики (базу и ставки налогообложения, обязательные формы расчетов, объекты и условия лицензирования и т.п.), не говоря уже о более тонких инструментах, относящихся к сфере кредитно-денежной политики, правительство объективно не может уверенно предсказать вероятный эффект таких изменений.

Таким образом, и характер российской экономики, и особенности ее современной хозяйственной системы снижают возможности и значимость ставших традиционными для экономик стран Запада инструментов макроэкономического регулирования и, соответственно, повышают роль и значение институциональных преобразований, а также мер полуадминистративного регулирования на отраслевом уровне, которые можно обозначить как «промышленная политика». Кстати говоря, хочу особо отметить, что констатацию этого факта совершенно ошибочно считают у нас чуть ли не «коммунистической ересью» или по крайней мере оппозицией курсу на реформы. Я бы даже сказал, что в реальности дело обстоит как раз наоборот – сведение реформ к отказу государства от ответственности за состояние экономики и к использованию им только узкого набора инструментов кредитно-денежного регулирования, эффективность которых в наших условиях более чем сомнительна, на деле означает отказ от подлинных рыночных реформ, так как обрекает страну на роль вечной отсталой периферии в целом динамично развивающегося мирового хозяйства.

 

Политика стимулирования экономического развития: институциональный подход

Мы, со своей стороны, предлагаем иной подход к реформам и к экономической политике, который, я думаю, не будет ошибкой обозначить как институциональный. В чем его суть? Как мы уже неоднократно утверждали и продолжаем утверждать, прежде чем всерьез говорить о стратегии роста рыночной экономики в России, необходимо решить вопрос о формировании для нее базовых условий. В первую очередь это предполагает создание в России отвечающих требованиям современного развитого хозяйства рыночных и общественных институтов и формирование минимально необходимого доверия к ним. Без выполнения этого условия в стране никогда не сформируется необходимый социальный и политический фундамент, который только и может обеспечить устойчивое долгосрочное развитие экономики и общества.

В первую очередь это относится к необходимости создания системы современных государственных и общественных институтов, которые бы, с одной стороны, защищали законные интересы общества и каждого его члена в отдельности, а с другой, регулировали бы экономическую активность в обществе, направляя ее в сторону эффективного производительного использования имеющихся ресурсов в противовес явному или скрытому их разворовыванию.

Речь идет, например, об отвечающей своему назначению системе судебных и правоохранительных органов; о надзоре за соблюдением экономического законодательства и жестком пресечение любых его нарушений; о государственной защите добросовестных производителей от недобросовестной или чрезмерной конкуренции, в том числе внешней.

С этой точки зрения в течение последнего десятилетия не только не было предпринято необходимых мер для укрепления и повышения эффективности этих базовых институтов, но в ряде аспектов наблюдалась их явная деградация. Правоохранительная и судебная системы оказались частью приватизированными или коррумпированными, частью – просто недееспособными. Органы финансового контроля превратились в инструмент давления на бизнес и граждан и полуфеодального их обложения официальными и неофициальными поборами, размер которых определяется не столько законом, сколько произвольными решениями и взаимным торгом. Государственный контроль над использованием экономических ресурсов постепенно был заменен правительственным надзором за их полукриминальной приватизацией и расхищением. Государственные структуры оказались поставленными вне рамок общественного контроля; их чиновникам фактически было позволено использовать вверенные им ресурсы в целях, не связанных с общественными интересами.

К сожалению, и три года, прошедшие после смены власти в Кремле, не оправдали надежд тех, кто надеялся на перелом этой печальной тенденции. Несмотря на государственническую риторику, важнейшие для нормальной работы экономики функции правоохранительных и регулирующих институтов продолжают оставаться в забвении. Осторожные проекты постепенного реформирования этих органов столкнулись с финансовыми и кадровыми ограничениями, да и необходимой для этого политической воли, судя по всему, оказалось недостаточно. Не хватило политической воли ни для радикальной налоговой реформы, которая бы позволила привести официальное налогообложение в соответствие с реально выплачиваемыми в бюджет суммами, ни для коренной ревизии системы валютного контроля, что могло бы за счет частичной легализации экспорта капитала установить более жесткий контроль за финансами экспортеров и пресечь сокрытие и отмывание ими незаконно полученных и криминальных доходов.

Заявленное новой властью намерение вывести основные финансовые и ресурсные потоки в стране из-под контроля узких корпоративных групп и поставить их под надзор общества осталось нереализованным, а так называемая антиолигархическая кампания свелась к преследованию политически нелояльных руководителей медиабизнеса. Более того, есть недвусмысленные признаки того, что сегодня разворачивается новый этап борьбы между корпоративными кланами за передел сфер влияния.

Далекой от эффективности оказалась и политика в области государственных расходов – вместо продуманной линии на оптимизацию доходов и обязательств государства ради наиболее эффективного выполнения последним объективно присущих ему функций была взята линия на механическое сокращение расходов федерального правительства за счет наименее защищенных категорий населения.

По существу в замороженном состоянии находится реформа банковской системы. Поток возросших доходов от экспорта нефти и других российских ресурсов позволил в несколько раз увеличить золотовалютные резервы, но лишь в минимальной степени способствовал укреплению базы и росту возможностей коммерческих банков, которые по-прежнему остаются по сути не более чем расчетными конторами либо инструментом вывоза капитала из страны.

В отношениях с международными финансовыми организациями и соответствующими государственными агентствами на Западе произошли определенные позитивные изменения, выразившиеся, в частности, в том, что наконец была прекращена практика получения Россией большого количества кредитов, бессмысленных с точки зрения интересов страны, но усугубляющих ее долговое бремя. Вместе с тем и необходимая для страны новая формула взаимоотношений с этими институтами пока не выработана.

Наконец не решается пока и другая (помимо развития базовых институтов) коренная проблема – проблема доверия к государственным и общественным институтам и доверия между экономическими субъектами. Конструктивный и честный диалог между властью и здоровой частью бизнеса, о необходимости которого мы говорим уже несколько лет, по-настоящему так и не налажен.

В целом, несмотря на некоторые коррективы, характер социально-экономической модели, сложившейся в России за предыдущие 8–9 лет, и общее направление его изменений остались прежними, со всеми присущими этой модели пороками и ограничениями как экономического, так и социального характера.

Сегодняшняя российская система по-прежнему представляет собой самое худшее сочетание произвола власти с институциональным развалом. С одной стороны, ни один бизнесмен, ни один гражданин не может быть уверен в надежности защиты его законных прав. Даже полученные юридически безупречным образом ценности легко могут быть отобраны – если не в буквальном смысле этого слова, то с помощью административного или судебного произвола. С другой стороны, неотвратимость наказания за нелегальную деятельность практически отсутствует. Неформальная экономика пустила корни по всей стране, во всех сферах экономической деятельности. В результате сохраняется описанная в экономической теории ситуация, когда для каждого отдельного участника экономической деятельности реализация прав собственности и хозяйственная деятельность в неформальной экономике выгоднее, чем попытка действовать в рамках закона и официально существующей системы, хотя для всего общества в целом верно прямо противоположное.

Таким образом, даже при благоприятной экономической конъюнктуре рост производства происходил и происходит в рамках прежней, «ельцинской» модели социально-экономических отношений, которая пригодна лишь для застойной по своей сущности формы периферийного капитализма, исключающей возможность устойчивого роста современного и перспективного производства в высокоприбыльных инновационных отраслях. Подобный рост на самом деле лишь приближает российские предприятия к естественному для периферийной экономики порогу, за которым поддержание роста будет крайне затруднительным. Сравнительно высокая рентабельность ведущих (на сегодня) российских отраслей базируется не на высоком техническом уровне их производств, а на низких издержках, которые в свою очередь обусловлены экономией на затратах на содержание созданной еще в советский период инфраструктуры и поддержание минерально-сырьевой базы. Узкие пределы таких возможностей очень скоро окажутся на поверхности, в результате чего либо государство будет вынуждено организовывать и частично финансировать масштабные вложения в инфраструктуру, либо экономический рост неизбежно будет неустойчивым и слабым.

Прошедшие годы показали, что и планы нынешнего правительства, и его практическая деятельность совершенно не адекватны характеру и масштабу проблем, стоящих перед российскими предприятиями и предпринимателями. Необходима не просто активизация усилий администрации, а смена общей концепции и приоритетов, без чего никакая, даже самая бурная деятельность не принесет ожидаемых результатов. Настоящая экономическая реформа, которая в России так еще и не произошла, должна начинаться с институциональных преобразований, в первую очередь с безусловного приоритета прав личности, включая право собственности, не зависящее от благоволения государства и власти. Макроэкономические и прочие чисто экономические меры, конечно же, важны, но они как не срабатывали, так и не будут срабатывать, пока не начато решение фундаментальных политических и институциональных проблем.

C учетом вышесказанного я хотел бы в тезисной форме, не вдаваясь в детали, обсуждение которых неизбежно выведет нас за рамки регламента, представить наши подходы к направлению и общей идеологии насущных преобразований в институциональной сфере, в частности, таких их задач, как административная реформа, включая реформу судебной системы; реформирование естественных монополий и жилищно-коммунального хозяйства, налоговая реформа, система регулирования внешнеэкономических связей и реформа финансового сектора.

 

Наш взгляд на конкретные направления институциональных реформ

 

Административная реформа и реформа судебной системы

Из всех областей, которые были названы выше, пожалуй, самой важной для экономического развития и требующей самых безотлагательных действий, как ни парадоксально, является сфера, формально не относящаяся к экономическим институтам – это административная и судебная системы.

Неадекватность существующей системы государственной администрации задачам формирования в стране гражданского общества и эффективной рыночной экономики просто самоочевидна. Конечно, бюрократия необходима при любом режиме и любом общественно-экономическом устройстве (кстати, поэтому призывы к простому механическому сокращению государственного аппарата – это бессмысленный и даже вредный подход). Да, наша нынешняя бюрократия действительно раздута с точки зрения количества занятых в ней людей и выполняемых ею функций. Но главная проблема – не в этом.

Проблема в том, что наша бюрократия – это бюрократия феодальной империи или, в лучшем случае, отсталого, периферийного капитализма, но никак не современного индустриального или постиндустриального общества. При более чем достаточном штате государственных чиновников работа ее как системы организована на крайне низком уровне. Огромные затраты труда чиновников на 90 и более процентов неоправданны с точки зрения выполнения государственным аппаратом функций, возлагаемых на него современным обществом. Сами эти функции четко не сформулированы и не распределены по ведомствам, которые несли бы полную ответственность за их надлежащее выполнение. Более того, отсутствует даже сама система оценки эффективности и степени выполнения соответствующими ведомствами тех или иных общественных функций. Отсюда бесконечные реорганизации без ясных целей и результатов, слияния и разделения ведомств, жонглирование полномочиями и т.п. Другим следствием неясности функций и отсутствия их связи с логикой организации и финансирования административных органов становится то, что их работники крайне слабо мотивированы в плане соответствия оплаты степени добросовестности и квалифицированности их труда.

В этих условиях система государственных органов живет так, как она жила и сто, и двести лет назад. А именно: она превращается в систему чиновничьих корпораций, смыслом существования которых является собственное выживание и, по возможности, расширение и укрепление. Эти группировки вместо выполнения формально возложенных на них функций ищут любые возможности повысить свою значимость и возможность получения рентного дохода от занимаемого ими положения. Все, что не способствует этой цели, тормозится и гасится, иногда стихийно, а иногда и вполне осознанно. В результате падает и управляемость всей системы в целом – любые импульсы, исходящие от вершины бюрократической пирамиды, неизбежно увязают в ее середине, не доходя до основания. Тем более отсутствует в этой ситуации контроль снизу, то есть со стороны общества. Все это вместе гарантирует расцвет коррупции и злоупотребления полномочиями на всех уровнях и этажах административной власти.

То же относится и к судебной системе, которая по сути также является частью государственного аппарата в широком смысле этого слова. Судебная система сегодня не просто неэффективна, она недееспособна с точки зрения защиты прав и интересов граждан и организаций в политической, экономической и гражданской областях. С одной стороны, как и весь государственный аппарат, она не приспособлена к работе в условиях рыночной экономики и гражданского общества с материальной и организационной точек зрения. Физические возможности оперативного рассмотрения исков и вынесения по ним судебных решений совершенно неадекватны, порядок принятия судебных постановлений и их обжалования допускает одновременное действие множества противоречащих друг другу решений; компетенция судов различных типов и инстанций разграничена недостаточно и непродуманно; практически отсутствует ответственность судей за принятие заведомо недобросовестных и даже противоречащих законодательству решений.

С другой стороны, система судебных учреждений, как и любая другая чиновничья корпорация, стремится получить свою долю властной ренты и с этой целью ставит себя в положение своеобразной полукоммерческой структуры, услуги которой можно получить только в обмен на те или иные блага. Естественно, что в таких условиях понятие независимого суда (понятие крайне важное для формирования основ современного общества, равно как и современной цивилизованной экономики) просто отсутствует как явление. Вместо него, как и столетия назад, действует сложная система взаимоотношений, базирующаяся на силе, влиянии и личных связях и отношениях, – система, возможно, и адекватная для средневековых феодальных монархий или периодов становления примитивных полуиндустриальных экономик, но совершенно неспособная регулировать жизнедеятельность динамично развивающегося современного общества.

Очевидно, что простое «совершенствование» работы существующего государственного аппарата, включая и судебную систему, не сопровождающееся радикальными функционально-организационными и кадровыми переменами, с очевидностью не позволит добиться повышения его общественной эффективности. Необходимо комплексное реформирование, нацеленное на изменение самой логики структуры и функционирования государственного аппарата; полная смена системы мотивации и, соответственно, фактических целей и ориентиров его деятельности.

Что в этом плане необходимо делать, в целом, известно. Идеальным выходом явилась бы комплексная реорганизация государственного аппарата, сопровождаемая его чисткой и сокращением закрепленных за ним функций до реалистичных показателей. Одновременно должна быть повышена личная ответственность (как административная, так и финансовая) руководителей и исполнителей за ненадлежащее исполнение возложенных на них функций, активизирована возможность судебного преследования виновных в причинении ущерба интересам государства и гражданам.

Должна быть также радикально пересмотрена система оплаты труда государственных служащих, и особенно руководителей, которая должна учитывать уровень ответственности при принятии в рамках их компетенции решений, уровень оплаты труда аналогичного уровня квалификации в частном секторе и наличие (или отсутствие) допущенных в прошлом нарушений и злоупотреблений. Для этой цели может быть использована система выходных пособий, жилищных сертификатов, образовательных льгот и других инструментов, позволяющих повысить долгосрочную заинтересованность государственных служащих в длительной и добросовестной службе в государственном аппарате.

Отдельная программа должна быть принята для повышения степени заинтересованности и ответственности работников правоохранительных органов, судебной и пенитенциарной систем. Заново необходимо отстроить систему органов, призванных противостоять коррупции в государственном аппарате, пересмотрев при этом законодательную базу для ведения оперативной, а также профилактической работы по выявлению, пресечению и предотвращению коррупции и злоупотребления служебными полномочиями. Судебная реформа должна также предполагать резкое усиление, с одной стороны, ответственности (в том числе уголовной) должностных лиц и граждан за неисполнение судебных решений, а с другой стороны – ответственности судей за принятие незаконных, заинтересованных или заведомо неисполнимых решений. Система судопроизводства по гражданским делам, включая арбитраж, должна быть существенно расширена, с тем чтобы обеспечить возможность своевременного и оперативного рассмотрения соответствующих исков и вынесения решений.

Наконец должен был внедрен принцип политической ответственности руководителей основных ведомств за выполнение возглавляемыми ими ведомствами оговоренных функций и поставленных перед ними задач.

 

Реформа естественных монополий

С реализацией административной реформы тесно связана и другая важнейшая задача, непосредственно касающаяся деятельности государственного аппарата, а именно: реформирование управления и области деятельности так называемых естественных монополий – государственных структур, осуществляющих хозяйственную деятельность в областях, где частно-рыночная организация такой деятельности либо невозможна, либо ведет к запредельно высоким издержкам производства.

Это, можно сказать безо всякого преувеличения, одно из важнейших направлений необходимых стране преобразований институтов. В принципе с необходимостью реформирования основных субъектов естественных монополий – Газпрома, РАО «ЕЭС», Министерства путей сообщения – согласны все. Не секрет, что эти гигантские организации, контролирующие значительную часть природного и экономического потенциала страны и огромные активы, унаследованные ими с советского периода, отличаются крайне малой прозрачностью, низкой эффективностью и высокими ценами на производимые ими продукты и услуги.

Действительно, финансы этих гигантских компаний (на самом деле это своего рода гиперкомпании-холдинги, в принципе неспособные реально контролировать хозяйственную деятельность своих низовых подразделений и дочерних структур) остаются крайне непрозрачными не только для внешних наблюдателей, но и для совладельцев-акционеров. Это касается как издержек, так и финансовых потоков, анализ которых затруднен сложной и во многом запутанной системой внутреннего учета, перекрестным субсидированием, большим количеством дочерних и аффилиированных структур, непрофильных активов и т.д. Многое остается неясным и в части мотивов принимаемых инвестиционных решений. Например, при огромных трудностях в привлечении инвестиционных ресурсов в электроэнергетику в рамках РАО «ЕЭС» миллиарды рублей закачиваются в проекты, сроки окупаемости которых уходят за пределы 2030 г.

В то же самое время мы наблюдаем постоянное давление со стороны этих монополий, направленное на регулярное и значительное повышение цен и тарифов на их продукцию. Это вызывает ползучий, а в отдельные периоды – и скачкообразный рост агрегатных ценовых индексов, причем в последние годы вклад этого фактора в общую инфляцию не уступает по значимости факторам монетарного характера.

Учитывая, что естественные монополии с их инвестиционными программами так или иначе контролируют финансовые потоки, сопоставимые с достаточно крупными статьями федерального бюджета, вопрос о законности и эффективности использования этих средств имеет далеко не второстепенное значение для экономической политики государства и для экономики в целом.

Основное направление реформирования этих суперкомпаний-монополий в принципе определено – это вычленение из их состава той части, которая, собственно, и заключает в себе элемент естественной монополии (это главным образом транспортные артерии), и создание конкурентной среды во всех остальных областях, которые сейчас объединены одной организационной крышей с, собственно, монопольной сферой.

Однако несмотря на кажущуюся очевидной всем необходимость радикальных мер в этой области, реформы застопорились на стадии обсуждения, и в течение ближайших года-полутора реальных изменений (по крайней мере, в лучшую сторону) ожидать мы не можем. Кроме того, вызывает большую тревогу тот факт, что, несмотря на многолетнее обсуждение планов реформирования естественных монополий, их содержание по-прежнему остается неясным в силу туманности формулировок по многим ключевым вопросам, формулировок, оставляющих нынешнему руководству этих компаний неоправданно большую свободу решений и действий.

Почему это происходит? Причин тому несколько. Во-первых, в силу какой-то совершенно абсурдной логики разработку проектов преобразований естественных монополий фактически поручили руководству самих этих монополий. Реформу газового хозяйства, то есть самого себя, разрабатывает «Газпром», железных дорог – Министерство путей сообщения, электроэнергетики – руководство РАО «ЕЭС». Дело даже не в личностях (хотя и к личностям и у общества, и даже у президентской администрации накопилось много вопросов) – есть объективный конфликт интересов, который недопустим на государственной службе. Если правила и условия реорганизации государственной компании, распродажи ее активов и т.п. устанавливают ее наемные управляющие, даже при самом жестком контроле со стороны правительства государственные интересы окажутся в числе наименее учитываемых при определении этих условий, а при отсутствии такого контроля наносимый ущерб может принять просто колоссальные размеры.

Во-вторых, позиция самой государственной власти, которая и должна проводить соответствующие преобразования, что называется, неоднозначна. С одной стороны, в долгосрочном плане она, конечно, заинтересована в повышении эффективности и отдачи от соответствующих сфер, но в краткосрочном плане всегда есть неотложные нужды, удовлетворение которых легко можно профинансировать из непрозрачных бюджетов этих монополий. Да и укоренившаяся в государственном аппарате система «кормлений», которая стала одним из кирпичей фундамента современного российского капитализма, требует для своего существования большого количества именно таких мест, как наши нынешние «естественные монополии». С этой точки зрения, власть в данном вопросе оказывается в совершенно двусмысленном, двойственном положении: с одной стороны, она и хотела бы навести в этой сфере порядок, но с другой, рискует остаться без столь необходимых ей возможностей платить «нужным» людям реальные, а не символические зарплаты; финансировать свои предвыборные кампании. Поэтому вполне естественно, что начало реформы перманентно откладывается «до лучших времен» даже при понимании того, что реформирование монополий в известном смысле является условием наступления этих самых «лучших времен».

Наконец, в-третьих, есть, конечно, и объективные препятствия. Как и в случае с административной реформой и реформой ЖКХ, о которой мы скажем ниже, прежде чем получить отдачу от этой реформы, в нее надо вложить немало ресурсов и пойти при этом на крупные политические риски. Тем более что в случае с естественными монополиями социальные издержки даже удачно проведенной реформы могут быть очень велики, а о социальной цене неудачи страшно даже подумать.

Если же сформулировать нашу позицию по этому вопросу, то можно сказать следующее:

1. Реформа естественных монополий – не самоцель. Реформы вообще не могут быть самоцелью: они – лишь средство для достижения каких-то других целей, решения тех или иных задач. Поэтому прежде чем «грузить» общество кучей цифр и схем, надо четко сказать, для чего мы это делаем, как и что мы в результате этого получим. Пока что предъявляемые нам проекты отделываются на этот счет абстрактными фразами типа «повысить эффективность», «поднять уровень управления», «повысить инвестиционную привлекательность». При этом вопрос о том, кто и что в результате этого получит, а также кто и с кого будет спрашивать, если реформа сведется к повышению цен и приватизации активов, старательно затушевывается.

2. Одна из главных претензий к нынешним естественным монополиям – их финансовая непрозрачность. При этом предполагается, что именно эти непрозрачные структуры в процессе реформирования будут дробиться, приватизироваться, продаваться или служить материальной базой для вновь создаваемых структур. Более того, всем этим будут заниматься их нынешние топ-менеджеры, кстати говоря, и сами столь же финансово непрозрачные, как и управляемые ими структуры. Что из этого получится – несложно догадаться. Поэтому, с нашей точки зрения, начинать надо именно с финансового оздоровления нынешних структур, наведения порядка в их финансовой отчетности, отсечения структур, занятых в непрофильной деятельности и т.д. И лишь затем в финансово прозрачной обстановке можно и нужно было бы заняться реструктуризацией РАО «ЕЭС», «Газпрома», «Связьинвеста» и т.д. Другими словами, составление и предание гласности полной картины контролируемых нынешними монопольными гигантами должно быть условием их разукрупнения и частичной приватизации.

3. Разделение сектора, в рамках которого будет сохраняться государственная монополия, и секторов, в которых будет поощряться частная конкуренция, должно быть проведено на начальном этапе реформ уполномоченным специальным правительственным органом при жестком парламентском контроле. Приватизация активов в этих секторах также должна проводиться на конкурсной основе независимой государственной структурой на базе специальных законов, принимаемых парламентом.

4. Выделение из нынешних суперкомпаний-монополий частей и структур, способных действовать в условиях конкурентного рынка (добыча газа, производство электроэнергии и т.д.), должно обязательно сопровождаться изменением правил игры, прежде всего правил вхождения на соответствующие рынки, с тем чтобы исключить возможность замены государственной монополии монополией частной.

5. Все структуры, содержащие признаки естественной монополии, должны управляться назначаемыми государством менеджерами, несущими персональную уголовную ответственность за злоупотребление своим положением. Любая хозяйственная деятельность с использованием основных средств таких структур должна осуществляться только с разрешения и под контролем надзорных органов.

6. Минимальные гарантии для потребителей в части обеспечения их жизненно важными услугами и гарантии оплаты этого минимума производящим компаниям должны быть предоставлены федеральным правительством на основе специального закона, который должен быть принят Федеральным Собранием.

Вышеприведенные условия являются минимальными, но обязательными условиями, без выполнения которых реструктуризация и реформирование нынешних «естественных монополий» со стопроцентной вероятностью выльется в распихивание «по своим» лучших кусков и циничное ограбление потребителей и сторонних акционеров, которые потом с легкостью спишут на «рынок».

 

Реформа ЖКХ

К реформе жилищно-коммунальной сферы, которая в наших условиях до сих пор также является формой монополии, должны предъявляться еще более жесткие требования, учитывая ее предельно взрывоопасный социальный заряд.

За прекраснодушными рассуждениями о предстоящем процветании реформированного ЖКХ стоит откровенная попытка одномоментно снять с правительства всякую ответственность за условия элементарного выживания очень значительной части населения.

На самом деле предлагаемая правительством еще с 1997 г. концепция и все последующие официальные программы и преследуют лишь одну цель – перенести ответственность за состояние ЖКХ, а также расходы по его содержанию на население – и в этом смысле носят исключительно фискальный характер. Учитывая уровень доходов и сбережений населения, с одной стороны, и масштабы потребности в финансовых ресурсах на содержание и реконструкцию систем жизнеобеспечения, которые за последние десять лет пришли в критическое состояние, – с другой, такая концепция приведет не к преодолению, а к обострению кризиса в ЖКХ, чреватому социально-политической дестабилизацией.

Создание по инициативе РАО «ЕЭС» специальной компании для деятельности в сфере ЖКХ преследует, на наш взгляд, не вполне понятные цели: оказание большинства видов коммунальных услуг действительно является монополией и при применяемых сегодня технологиях не может осуществляться конкурирующими частными структурами. Что же касается возможной передачи предприятий ЖКХ в управление, аренду или в собственность дочерним структурам созданной негосударственной компании, то отношениям конкуренции в этой схеме не находится сколько-нибудь заметного места, в то время как степень финансовой прозрачности сферы ЖКХ с очевидностью уменьшается.

Наше критическое отношение к планам так называемого реформирования ЖКХ, которые на практике сводятся лишь к идее его форсированной фактической приватизации, определяются еще и тем, что целый ряд нерешенных юридических, экономических и политических вопросов в этой сфере на данном этапе делает возможность эффективной работы здесь частного бизнеса крайне проблематичной. Без наведения порядка с финансированием потребления соответствующих услуг государственными и муниципальными предприятиями (а к ним относятся и учреждения здравоохранения, образования, предприятия системы жизнеобеспечения населения и другие социально важные структуры), без политических гарантий возможности судебного взыскания платы за потребляемые коммунальные услуги и гарантий против произвола местных администраций серьезный и добросовестный частный бизнес в этих сферах невозможен. Приход же в эту область известного у нас типа бизнеса, «умеющего» работать в условиях юридической незащищенности, лишь усилит коррупцию и усугубит ситуацию в ЖКХ в ущерб интересам потребителей.

Здесь, так же как и применительно к другим монополиям, первоочередным шагом и условием реструктуризации должно быть финансовое оздоровление и открытие этой сферы для контроля и анализа. Ликвидация бизнес-структур, паразитирующих на объектах ЖКХ и отмена любых льгот для коммерческих организаций должны быть обязательным условием лицензирования организаций, оказывающих коммунальные услуги населению. В монопольном секторе ЖКХ должны быть кодифицированы нормативы затрат, включаемых в себестоимость соответствующих услуг, а приобретение товаров и услуг, необходимых для функционирования этой сферы, предприятиями ЖКХ и структурами, выступающими в качестве посредника между поставщиками соответствующих услуг и населением, должно проводиться на конкурсной основе на базе типовых договоров.

Необходимо также создание системы учета реальных объемов потребляемых услуг населением, определение минимального набора услуг, при отсутствии которого не может взиматься плата за коммунальные услуги.

Далее, необходимо заполнить все юридические пустоты и неопределенности, связанные со статусом и условиями деятельности предприятий ЖКХ, их лицензированием и ликвидацией, в частности, с процедурой банкротства, с вопросом об их социальной ответственности и др.

Только после этого можно ставить вопрос о передаче части функций по обслуживанию потребителей услуг ЖКХ частному бизнесу и дерегулировании контроля за тарифами в этой области, причем дерегулирование должно сопровождаться принятием законодательного акта о жестком контроле над локальными и общенациональными монополиями.

 

Налоговая реформа

Совершенно очевидно, что эффективность российской налоговой системы по меньшей мере оставляет желать лучшего, а по большому счету – требует резкого улучшения. Это положение не вызывает серьезных возражений ни с чьей стороны, включая и нынешнее правительство. Разногласия начинаются скорее с вопроса о причинах низкой эффективности фискальной системы.

Многие, например, считают, что существующий уровень налоговых и прочих изъятий из национального продукта для государственного перераспределения в России сейчас неоправданно велик и настаивают на его снижении, с тем чтобы, во-первых, освободить ресурсы для более эффективного использования их частным сектором; во-вторых, ликвидировать структурные перекосы, связанные с якобы гипертрофированными размерами общественного сектора в российской экономике; а в-третьих, повысить степень собираемости основных налогов. В принципе этот же тезис составляет основное содержание и правительственного видения налоговой реформы – в качестве средне- и даже долгосрочной стратегии такой реформы предлагается снижение налоговых ставок при сохранении основ существующей налоговой системы в более или менее неизменном виде.

Что не устраивает нас в таком подходе?

Во-первых, на наш взгляд, здесь происходит некорректная подмена причинно-следственной связи – на самом деле высокие налоги являются не столько причиной, сколько отражением перекошенности и неэффективности экономики и государственного аппарата. Слабую эффективность выполнения последним государственных функций приходится компенсировать повышенной величиной затрат на его содержание, а реальный сектор экономики в свою очередь настолько слаб, что даже не очень высокое по международным меркам налоговое бремя является для него чрезвычайно высоким.

Во-вторых, абсолютизация показателя общей величины налогового бремени – это признак непонимания сути проблемы. Если размер налоговых изъятий из ВВП не выходит за рамки здравого смысла, а остается в пределах разумного, то гораздо большее значение (чем, например, увеличение или уменьшение его на 2–3 процентных пункта) имеет то, насколько равномерно и справедливо оно распределяется, как такое распределение влияет на систему стимулов хозяйственной деятельности и, что также немаловажно, как соотносится с этими стимулами характер использования мобилизуемых через налоговую систему средств.

В-третьих, что касается собственно налоговой системы и ее эффективности, ни в коем случае нельзя сводить проблему только к ставкам обложения. Налоговое администрирование в современных условиях – это сложный механизм, в рамках которого едва ли не большее значение, чем ставки, имеют определение и учет налогооблагаемой базы, система изъятий из нее, соотношение между различными видами и формами налогов, наконец, механизм их уплаты и сбора.

Простое снижение ставок означает только снижение налоговых поступлений – и ничего более. Настоящая же налоговая реформа в наших условиях – это не просто снижение ставок, это система мер, которые обеспечат: 1) переход на максимально прозрачные и неизбегаемые формы обложения с упором на косвенные налоги (прежде всего на потребление) и рентные платежи; 2) создание эффективной системы антистимулов для неплательщиков, вплоть до фактического блокирования их предпринимательской активности; 3) снижение номинального налогового бремени до уровня фактического и затем – некоторое повышение фактического налогообложения до уровня, близкого к среднеевропейскому.

По первому из названных направлений можно сказать следующее. Исходной точкой налоговой реформы должно быть осознание, что нынешнюю налоговую систему (кстати говоря, по существу списанную с некоей «среднеевропейской») в существующих условиях нельзя заставить работать эффективно – ее предпосылкой является наличие высокоразвитого гражданского общества и зрелых рынков, чего в России пока нет. Налоговая система, в которой сегодня нуждается Россия, – это достаточно простая, но вместе с тем тщательно продуманная по структуре система прямых и косвенных налогов, которая бы облагала посильными, но ощутимыми налогами на использование природных ресурсов и потребительские расходы, и в то же время поощряла бы предпринимательскую активность в несырьевых отраслях, а также сбережения и инвестиции. Кроме того, налоговая система должна быть содержательно связана с промышленной политикой и экономической стратегией государства в целом. Налоговая система не может и не должна быть чисто фискальным инструментом – она должна быть также средством макроэкономического регулирования, селективной поддержки тех видов хозяйственного поведения, которые отвечают системе общественных приоритетов. Другими словами, главное отличие нашего подхода от правительственного заключается в том, что мы рассматриваем налоговую систему не просто как средство обложения бизнеса данью, а как важный рыночный институт, который нуждается в комплексном реформировании с учетом всех аспектов его воздействия на экономику. Именно с этой точки зрения мы оцениваем налоговые инициативы правительства, которые не всегда отвечают названным принципам.

С другой стороны, структура и содержание налоговой системы должны быть адаптированы к ныне существующим в России условиям, так чтобы величина и значимость отдельных видов налогов для фискальной и бюджетной систем соответствовала их реальной собираемости на федеральном и местном уровнях. Для этого, в свою очередь, необходима серьезная предварительная аналитическая работа по определению степени уклонения от тех или иных видов налогов как в отраслевом, так и в территориальном разрезах с привлечением к ней квалифицированных экспертов из частных структур и академической среды. Нынешние манипуляции со ставками основных налогов – это на самом деле игра вслепую, поскольку истинные размеры базы, подлежащей обложению (а значит, и степень реальной собираемости того или иного налога), остаются неизвестными не только для налоговых ведомств, но и для аналитиков.

Параллельно необходимо тщательно продумать систему мер для мотивации выполнения налогового законодательства субъектами хозяйствования. В частности, наряду с мерами репрессивного характера в отношении неплательщиков реальная практика должна предусматривать определенные положительные стимулы в виде обусловливания некоторых хозяйственных прав и привилегий (например, получение государственных и муниципальных заказов, участие в публичных тендерах, возможность легально осуществлять инвестиции за рубежом и др.) определенным уровнем налоговых платежей. Одновременно злостное уклонение от уплаты налогов, в том числе относительно легальными методами (проведение операций через фирмы-«однодневки», использование подставных лиц, офшорных схем и пр.), должно служить основанием для занесения предпринимателей в «черные списки» лиц, в отношении которых может применяться практика запрета на привлечение их к любым сделкам с участием государственных организаций и предприятий или бюджетных средств.

Для того чтобы система стимулов и наказаний в этой области реально функционировала, необходимо также юридическое урегулирование в той или иной форме вопроса об ответственности за налоговые нарушения, совершенные в прошлом. Учитывая, что фактически те или иные нарушения налогового законодательства имеются в работе большей части хозяйствующих субъектов, а также то, что многие из положений этого законодательства были заведомо невыполнимы в существовавших условиях, без подведения определенной черты под прошлым невозможно реализовать главный стимул к законопослушному поведению – гарантию от уголовного преследования со стороны государства.

Естественно, одним из главных условий и важнейшей предпосылкой налоговой реформы является также повышение эффективности налоговых служб, четкое определение их прав и полномочий, искоренение коррупции в их рядах, без чего расширение полномочий налоговых органов приведет к повышению собираемости не налогов, а взяток. Уточнение и кодификация правил налогообложения в процессе разработки и принятия Налогового кодекса – важный, но недостаточный шаг в этом направлении.

Наконец в вопросе об оптимизации совокупного налогового бремени необходимо понимание того, что нельзя сводить задачу государственной политики к простому снижению доли налогов в ВВП. Во-первых, как уже было сказано выше, для экономики вопрос о том, кто и как несет это бремя, не менее важен, чем его величина. Даже сравнительно невысокие налоги могут оказывать на экономический рост удушающее воздействие, если они сосредоточены на тех экономических субъектах, на которые приходится большая часть совокупной занятости и инвестиционной активности. В то же время грамотный (как с чисто экономической, так и с социальной точки зрения) выбор точек и относительной тяжести налогообложения может позволить серьезно уменьшить негативное влияние даже очень значительных налоговых сборов на динамику производства инвестиций.

А во-вторых, эффективная налоговая политика – это постоянный поиск баланса между тяготами налогового бремени и эффектом от производимых за его счет общественных благ, в первую очередь общей и хозяйственной инфраструктуры и институциональных условий экономической деятельности (безопасность, поддержание порядка и законности, соблюдения правил игры в сфере отношений между хозяйствующими субъектами и т.п.). С этой точки зрения облегчение налогового бремени за счет урезания государственных расходов на дорожное строительство, обустройство границ и таможенной инфраструктуры, общее образование, поддержку НИОКР в профильных технических областях и т.п. фактически ведут к снижению, а не увеличению темпов роста экономики в средне- и долгосрочной перспективах.

 

Реформа системы контроля за внешнеэкономическими связями (таможенная политика, валютное регулирование)

Сказанное в отношении налоговой политики относится и к другому направлению институциональных реформ – реформированию контроля над внешнеэкономическими связями. Здесь нас также не устраивают две вещи – это, во-первых, упрощенный взгляд на роль рычагов внешнеэкономического регулирования, которыми располагает государство и, во-вторых, отсутствие у власти реалистичной оценки собственных возможностей обеспечивать действенность своего контроля.

Суть первого из этих моментов, заключается в том, что, во всяком случае до последнего времени, основные рычаги воздействия государства на внешнеэкономические связи (а это в первую очередь таможенные пошлины и валютный контроль) рассматривались правительством как чисто фискальный инструмент либо средство административного ограничения перемещения через границы товаров и капитала. Правда, в последнее время возможная роль этих институтов как инструментов макроэкономической и промышленной политики стала предметом оживленных дискуссий, особенно в связи с темой вступления России в ВТО, с одной стороны, и ускорившегося повышения реального курса рубля – с другой. Однако до широкого и осмысленного использования их для реализации экономической стратегии государства дело так и не дошло.

Кодификация и упрощение правил таможенного контроля и обложения в процессе подготовки Таможенного кодекса – это, безусловно, правильный, но совершенно недостаточный шаг в нужном направлении. Если не считать нашумевшего эпизода с повышением импортных пошлин на подержанные автомобили, увязка таможенной политики со стратегией развития так и не стала ни предметом общественного обсуждения, ни объектом действий со стороны власти. А ведь это один из важнейших инструментов привлечения иностранных инвестиций, с одной стороны, и регулирования степени давления внешней конкуренции на внутренних производителей – с другой. Причем в условиях усиления глобальной конкуренции эти рычаги очень активно используются теми развивающимися странами, которые имеют амбиции и возможности для присоединения в перспективе к так называемому золотому миллиарду и в этом смысле являются для нас главными и притом весьма жесткими конкурентами. В этих условиях отказ от использования таможенных рычагов для целей промышленной политики равнозначен признанию собственной некомпетентности и недееспособности как субъекта экономической политики. Предложения в этом направлении есть, причем они исходят не только от специалистов, но и, в возрастающей степени, от бизнеса, и то, что правительство по существу отмахивается от них, вызывает удивление, если не подозрения.

Сходным образом выглядит и ситуация в области валютного регулирования. Практика показывает, что быстрая и полная либерализация движения капитала имеет, конечно, свои положительные стороны, но одновременно лишает правительство возможности управлять какими бы то ни было процессами в этой сфере даже в кризисных ситуациях, заставляя его целиком надеяться на автоматическое исправление всех диспропорций и саморассасывание проблем. В нашем случае, то есть в случае экономики, благополучие которой в сильнейшей степени зависит от поступлений от экспорта природного сырья, такие проблемы и диспропорции будут периодически возникать с почти железной неизбежностью. Четыре года относительного благополучия, как мне кажется, породили среди правительственных чиновников настроения ничем не оправданного чрезмерного благодушия.

Да, сегодня у нас ситуация с торговым балансом, балансом движения краткосрочного капитала и состоянием золотовалютных резервов выглядит благополучно. Однако нельзя упускать из виду, что размеры нашей экономики очень скромны по сравнению с объемами международного движения товаров и капитала, а зависимость ее от внешней сферы, хотя и несколько снизилась за последние три года, остается очень большой (достаточно сказать, что объем экспорта в прошлом году равнялся 30 % российского ВВП). В такой ситуации дестабилизирующий эффект совсем не катастрофических по международным масштабам изменений в ситуации на мировых сырьевых и финансовых рынках в отношении нашей экономики может быть чрезвычайно сильным, а дистанция от победных реляций до опустошительного кризиса может быть пройдена за несколько месяцев. Ярким примером тому могут служить прошлогодний валютно-финансовый и экономический кризис в Аргентине, из которого она не может выйти до сих пор, да и наш собственный горький опыт первой половины 1998 г.

Конечно, сегодняшняя ситуация в области государственных финансов несравненно лучше, чем перед кризисом 1998 г. Однако запас прочности, если учесть объем предстоящих в ближайшие годы ежегодных платежей по внешним долгам и большую зависимость доходной части бюджета от поступлений от экспорта энергоносителей, не так уж велик. К этому надо добавить откровенно низкую конкурентоспособность большей части отечественных производителей промышленной продукции, которые даже при заниженном вдвое против паритета покупательной способности курсе рубля и низких, по мировым меркам, затратах на рабочую силу и некоторые другие базовые компоненты издержек (энергия, аренда земельных участков и др.) с трудом конкурируют с импортом внутри страны, не говоря уже о внешних рынках. Кроме того, степень доверия предпринимателей к государству и его институтам остается весьма низкой, что объективно облегчает возникновение и быстрое распространение всякого рода панических настроений в деловой среде. В таких условиях высокая степень либерализованности внешнеэкономических связей, в том числе валютного контроля, в сочетании с незрелостью и хрупкостью основных экономических институтов рыночной экономики чревата угрозой быстрого перерастания любой нестабильности в неконтролируемый кризис. Другими словами, в ситуации, когда отсутствие внутренних стабилизаторов в виде исторической инерции и зрелой экономической элиты не компенсируется компетентным и эффективным государственным контролем, вся система становится чрезвычайно уязвимой и хрупкой. Так что определенный набор инструментов, позволяющий в критические моменты хотя бы в течение нескольких месяцев или недель удерживать ситуацию под контролем, правительство и Центральный банк могут и должны за собой сохранить.

Другое дело, что государство должно реалистично оценивать свои возможности контролировать действия предприятий и граждан. В качестве инструмента регулирования можно использовать те и только те административные меры, в реализуемости которых нет никаких сомнений. Принцип здесь должен быть один – ставить перед собой только выполнимые задачи, и именно на них сосредоточивать все усилия, фактически и формально отказываясь от попыток регулировать то, что не поддается регулированию.

В этом отношении опыт последних десяти лет был преимущественно отрицательным: сохранение большого количества ограничений в валютной сфере и высокие таможенные пошлины на большой круг товаров сопровождались всеобщим игнорированием валютного режима и расцветом «серого» и «черного» импорта. Достаточно сказать, что при 75-процентной норме обязательной продажи валюты на рынок реально попадало не более четверти совокупных экспортных поступлений, а экспорт капитала из России на 80 и более процентов происходил с нарушением всех установленных разрешительных процедур. Что же касается импорта, то по ряду товарных позиций доля «белого» импорта, то есть ввоза с полной уплатой всех установленных пошлин, была близка к нулю.

Ситуация складывалась почти парадоксальная: из двух возможных линий – установление жестких ограничений и, возможно, более полная либерализация – формировалась компромиссная позиция, сочетавшая отрицательные стороны каждой из них. Все меры контроля предписывались, но не исполнялись, в результате чего регулирование было чисто бумажным, а подавляющая часть участников внешнеэкономической деятельности оказывалась за пределами правового поля. Результатом было лишь господство административной силы, расцвет «приближенного ко двору» или политически «дружественного» бизнеса и почти повальная коррупция.

В этой сфере, так же как и в случае с налоговой реформой, необходимо отказаться от тех ограничений и форм обложения, которые сравнительно легко обходятся и лишь дискредитируют устанавливающие их властные органы, но не отказываться от тех инструментов, которые могут быть реально использованы для осуществления государственной стратегии опережающего роста. Это в свою очередь предполагает более гласный и открытый характер законотворчества в этой области, привлечение к нему общественных комитетов, представителей ассоциаций предприятий, действующих в этой области, специалистов из академических кругов и организаций, представляющих интересы потребителей.

 

Реформа финансового сектора

Еще одной важной сферой, где существующие институты требуют срочных усилий со стороны государства, является финансовый сектор нашей экономики.

Конечно, нельзя отрицать, что за четыре с лишним года, прошедших после серьезнейшего кризиса, поразившего этот сектор в 1998 г., ситуация здесь заметно улучшилась. Наблюдается устойчивый рост основных стоимостных параметров банковской системы – капитала, объема привлеченных средств, в том числе и средств населения, кредитования реального сектора экономики. Снизилась зависимость банковского сектора от государственных финансов; возросла роль, которую в его операциях играет обслуживание финансовых потоков в рамках частного сектора.

Вместе с тем с точки зрения создания условий для устойчивого долгосрочного роста экономики состояние банковской системы в целом является неудовлетворительным.

Во-первых, российские банки слабы в финансовом и организационном отношении. При огромном их числе (даже после сокращения почти наполовину число кредитных организаций превышает 1300) собственный капитал практически всех кредитных учреждений незначительный, а активы невелики. Суммарная стоимость активов всей банковской системы равняется приблизительно 4 трлн руб. или около 130 млрд долл. При этом в структуре активов велика доля «рисковых» кредитов и малоликвидных ценных бумаг. Объем кредитов, выданных всеми коммерческими банками России (около 65 млрд долл. по текущему курсу), в несколько раз меньше кредитного портфеля крупнейших западных банков.

При этом возможности привлечения средств в существующих условиях весьма ограничены: привлечь средства из-за границы невозможно уже хотя бы по причине низкого кредитного рейтинга России в целом, а внутри страны этому препятствуют сохраняющиеся недоверие к банковской системе и высокие риски.

С другой стороны, даже для этих в целом скромных объемов средств, уже привлеченных банковской системой, не хватает возможностей для рентабельного и надежного их размещения. Кредитование предприятий, за исключением подконтрольных соответствующим банкам, сопряжено с очень высокими рисками. Кроме того, пассивная база банков – это в основном счета клиентов, в первую очередь экспортеров – то есть «короткие» деньги, использование которых для кредитования само по себе рискованно. Рынок ликвидных акций ограничен бумагами двух-трех десятков эмитентов, рынок корпоративных облигаций представлен в основном необеспеченными низкорейтинговыми (так называемыми мусорными) бумагами, а рынок гособязательств мал по объему и малоприбылен.

В результате российские банки не только слабы, но и не имеют возможности быстро расти и развиваться. С другой стороны, и предприятия реального сектора фактически лишены возможности пользоваться банковским кредитом внутри страны – доля банковских кредитов в структуре источников средств для инвестиций у российских предприятий не превышает 5 %. Единственным финансовым источником развития для большинства предприятий являются исключительно их собственные средства, находящиеся внутри страны либо вывезенные в свое время за рубеж и принимающие сегодня форму зарубежных инвестиций или кредитов.

Другими словами, в стране так и не сложился институт финансового посредничества, который бы позволял перемещать капитал из отраслей с избыточными (над собственными потребностями в производительном инвестировании) текущими доходами в объективно перспективные отрасли. При отсутствии же такого института процесс межотраслевого движения капитала приобретает неэффективную и потенциально опасную форму – сырьевые компании просто начинают скупать предприятия в непрофильных для них секторах, в которых они не имеют ни опыта управления, ни устойчивых связей. В результате степень монополизации экономики растет, а качество управления падает.

Хотя Центральный банк и правительство постоянно говорят о необходимости стимулировать оздоровление и развитие банковского сектора, реально почти все процессы в нем происходят преимущественно стихийным образом. Созданное в свое время с целью содействия оздоровлению банковской системы Агентство по реструктуризации кредитных организаций провело несколько показательных реструктуризаций небольших провинциальных банков, но на этом его возможности закончились. Надзор за банками со стороны ЦБ не может быть жестким в условиях общего пренебрежительного отношения к законам и правилам и вообще носит формальный и поверхностный характер. В результате в течение последних лет продолжали происходить возмутительные вещи – «проблемные» банки продолжали проводить операции, уводя «налево» активы и грабя своих клиентов. Не был создан вторичный рынок банковских долгов, а банкротство банков через отзыв лицензий, введение временных администраций и пр. растягивается на годы.

В отличие от ЦБ, который не любит и всячески избегает слова «реформа» применительно к российской банковской системе, мы полагаем, что этот сектор нуждается в срочных и радикальных преобразованиях. Необходимо, в частности, быстрее добиваться большей прозрачности кредитных учреждений, включая перевод их на международную систему финансовой отчетности, раскрытия информации о структуре собственности, объективной оценки капитала. В серьезном обновлении и преобразовании нуждается система банковского надзора, которая сегодня ничему не мешает и ничего не предотвращает.

Необходимо также скорейшее создание системы страхования вкладов – хотя движение в этом направление есть, сроки, которые потребовались и еще потребуются для создания этой системы никак не соответствуют ее предполагаемым масштабам, которые слишком малы, чтобы оказать существенное воздействие на темпы роста частных вкладов в банковской системе.

 

Взаимосвязь институциональных реформ и макроэкономической политики: какая политика нам нужна?

Наконец, последний момент, на котором я хотел бы остановиться в рамках темы моего сегодняшнего выступления, – это взаимосвязь институциональных реформ, о которых я подробно говорил выше, и макроэкономической политики в смысле набора мер по поддержанию рыночного равновесия и стимулирования роста инструментами кредитно-денежной политики. Хотя теоретически две эти области имеют совершенно различную базу, естественно, что между ними существует и тесная взаимосвязь.

С одной стороны, как мы видели, институциональные факторы определяют пределы и степень эффективности средств макроэкономической политики. Одни и те же инструменты и подходы могут давать чрезвычайно высокую отдачу в одних условиях и почти нулевую – в других. Более того, в ряде случаев неадекватность базовых условий может приводить к тому, что использование тех или иных приемов макроэкономического регулирования может давать эффект, прямо противоположный задуманному – примером, в частности, могут служить ситуации, когда попытки «зажать» рост денежной массы вели не к погашению инфляции, а (через кризис неплатежей и рост неденежных расчетов) к усилению дезорганизации денежного обращения и в конечном счете закреплению инфляционных ожиданий. Мы также были свидетелями того, что попытки ограничить отток капитала за рубеж вели к усилению его неконтролируемого бегства. И так далее.

Я уже не говорю здесь о таких мерах, которые трудно назвать даже ошибочными – здесь скорее подходит слово «извращенные». Например, пользовавшаяся у нас в свое время популярностью линия на борьбу с инфляцией посредством невыплаты зарплаты государственным служащим – это на самом деле не политика, а извращение, причем в особо циничной форме.

С другой стороны, и характер макроэкономической политики может в свою очередь оказывать непосредственное воздействие на ход институциональных реформ, способствуя им или, наоборот, становясь препятствием на пути их продвижения.

На самом деле успешные реформы возможны только в условиях пусть не очень впечатляющего, но роста экономики и благоприятной общей конъюнктуры. В условиях кризиса государству на самом деле не до реформ, оно, как правило, озабочено (или, во всяком случае, должно быть озабочено) другой проблемой – проблемой выживания. Поэтому первейшая задача макроэкономической политики в условиях реформ – удерживать экономику от спада, поддерживать, пусть даже ценой нарушения сложившегося денежного баланса, импульсы роста и инвестиционную активность в экономике.

На самом деле все, что пишется в учебниках по макроэкономике по поводу неких идеальных схем, позволяющих достичь оптимальных темпов роста в условиях равновесных рынков и конкуренции, близкой к совершенной – это не более чем теоретические схемы, предназначенные исключительно для того, чтобы лучше представить себе принципиальную взаимосвязь между отдельными явлениями. В практике развитых стран они никогда не были, да и не могли быть базой для практического определения параметров экономической политики, которые на самом деле определяются на базе интуиции, опыта и того же знания принципиального характера общих взаимосвязей.

В полной мере все это должно относиться и к нам. Мы должны ясно отдавать себе отчет в том, что мы имеем дело с экономикой, находящейся на сравнительно низком абсолютном уровне развития; с экономикой, основу которой составляет добыча и первичная переработка природных ресурсов. Мы имеем дело с экономикой, внутренняя организация которой эклектична и противоречива, содержит в себе элементы самого разного рода отношений, далеко не все из которых отвечают представлениям о современной капиталистической рыночной экономике. Мы имеем дело с экономикой, где степень доверия экономических агентов друг к другу и к власти откровенно низка, что сильно искажает реакцию хозяйствующих субъектов на посылаемые им мерами экономической политики сигналы. Мы, наконец, имеем дело с экономикой открытого типа, но специфически открытого типа, где при малейших поводах для нервозности бизнес сравнительно легко покидает страну и никакими полицейскими мерами этот процесс остановить невозможно.

Осознание всего этого позволяет нам, во-первых, сформулировать тезис о безусловном приоритете институциональных реформ как средства мерами экономической политики обеспечить в стране устойчивый рост, а во-вторых, определить основы необходимой нам политики макроэкономического регулирования. Заключаются же эти основы в том, что меры регулирования должны быть:

а) адекватными существующей системе, то есть предполагающими не «точную настройку» (fine tuning), а непосредственное и массированное воздействие на хозяйствующие субъекты;

б) нацеленными главным образом не на точные целевые ориентиры (роста денежной массы, инфляции, сальдо торгового и текущего баланса, относительных параметров бюджетной системы и т.д.), а на предотвращение резких колебаний и критических ситуаций с важнейшими параметрами, способных привести к всплеску негативных ожиданий;

в) гибкими и основанными на эмпирическом опыте, то есть исходящими из того, что количественные характеристики взаимосвязи между отдельными параметрами и показателями в нашей неустойчивой пока системе могут быстро и резко меняться и не поддаются точному прогнозированию;

наконец, г) придающими особое значение социальным факторам, которые в силу специфики нашего положения могут жестоко отомстить нам за пренебрежение или недооценку, спутав карты в любой схеме, исходящей даже из, безусловно, верной экономической логики.

Названные мной общие принципы, конечно, не определяют, да и не могут определить конкретную линию в той или иной области – я далек от мысли, что можно сейчас взять и теоретически определить, какой курс рубля и какой механизм его определения нам нужен, каков должен быть допустимый порог инфляции или какова должна быть, например, доходность государственных облигаций в тот или иной период. Все эти вопросы должны решаться компетентными экономическими органами комплексно и с учетом всей имеющейся у них информации. Важно другое – макроэкономическая политика должна быть не самодовлеющей областью деятельности экономического блока правительства или Центробанка, а подчиненным элементом общей стратегии экономического роста и социальных преобразований, которая на данный момент у правительства (и у власти вообще) отсутствует. Наша задача – заставить власть выработать такую стратегию и на базе диалога с обществом выстроить минимально необходимое согласие, которое позволило бы скоординировать деятельность созидательных сил в нашем обществе и преодолеть наконец те узкие рамки, которые накладывает на его развитие сложившаяся порочная и отсталая система отношений.

 

Лекция III. Какую экономику и какое общество мы собираемся построить и как этого добиться? Экономическая политика и долгосрочная стратегия модернизации страны

 

Введение

В этой лекции, в отличие от моих предыдущих выступлений, мне бы хотелось сосредоточить свое внимание не столько на критике сложившейся у нас в стране хозяйственной системы, негативное воздействие которой на экономику страны и ее общественную жизнь становится сегодня все более очевидным, сколько на позитивной части нашей программы. А именно: мне хотелось бы сегодня поговорить о том, что мы считаем главным с точки зрения будущего развития российской экономики и общества в целом и что необходимо сделать для того, чтобы реализовать эти главные цели и задачи на практике. Другими словами, я хотел бы в рамках данной лекции порассуждать о том, какими нам видятся основные черты новой экономической модели, переход к которой чуть ли не с каждым месяцем становится для нашей страны все более актуальной задачей; то есть о нашем стратегическом видении проблемы экономических преобразований в России. И далее, как естественное следствие такой постановки задачи, я хотел бы поговорить о том, каким нам видится путь движения к этой новой экономической модели, включая необходимые, на наш взгляд, новые подходы к политике государства в отношении базовых институтов экономики, предприятий как субъектов хозяйствования и основных макроэкономических параметров, отражающих и одновременно во многом определяющих ту деловую среду, в которой действуют и развиваются российские предприятия.

Иначе говоря, в этой лекции речь пойдет о необходимости подчинить все экономические рычаги и инструменты, находящиеся в распоряжении государства и общества, выполнению главной, стратегической задачи, стоящей сегодня перед страной – осуществления ее всесторонней модернизации и создания экономической основы для устойчивого развития страны на долгосрочную историческую перспективу.

 

Для чего нужна долгосрочная стратегия

Начать изложение нашего видения долгосрочной стратегии развития страны и общества хотелось бы с совершенно банального вопроса, ответ на который тем не менее совсем не очевиден: а для чего нужна стране долгосрочная экономическая стратегия? Действительно, есть точка зрения (кстати, одно время весьма популярная среди нашей политической элиты), что жизнь сама все расставит по местам, если ей не мешать это делать. С этой точки зрения, любая попытка вмешаться в стихийные процессы саморегулирования и естественного отбора якобы мешает формированию «эффективных» структур и, значит, лишь затягивает рассасывание имеющихся в обществе проблем. В частности, в нашем случае, то, какую форму примут экономика и общественные институты после того, как прежняя система рухнула под грузом собственных проблем и невозможности их разрешения, согласно этой логике, должен определить стихийный процесс самоорганизации активной части населения и перехода ресурсов общества из одних рук в другие, до тех пор пока последние не обретут так называемого эффективного собственника.

Трудно сказать, чего больше в таких рассуждениях – непонимания ситуации или циничного лукавства. Однако результатом такого подхода может быть только затягивание нынешнего «переходного периода» на очень и очень длительный исторический срок и ничем не оправданные экономические и нравственные потери, связанные с утратой значительной части ресурсов общества (в том числе ресурса общественного доверия) в процессе неизбежных при таком подходе периодических кризисов и переделов. Мы уже неоднократно пытались показать в предыдущих работах, что двенадцать лет, прошедшие после краха старой советской системы в 1991 г., с исторической точки зрения, конечно, изменили жизнь страны в, безусловно, правильном направлении, однако реальная практика так называемых реформ была такова, что они нанесли колоссальный ущерб производительным ресурсам нашего общества, привели к утрате значительной части его человеческого, интеллектуального и нравственного капитала. Более того, они подвели российское общество к той опасной черте, за которой начинается общественный регресс и распад базовых институтов общества, его демодернизация.

Для определенных целей, например для разворовывания общественных активов и организации сомнительных «деловых проектов», такая стихийная «общественная самоорганизация», как та, что имела место в России в 90-е годы прошлого века, – это чрезвычайно удобная среда (известно ведь, в какой воде хорошо ловится рыбка). Однако с точки зрения нормальной, а не извращенной логики, общество не может и не должно соглашаться платить такую колоссальную цену за призрачную перспективу стихийного формирования эффективной экономической и политической системы в отдаленной исторической перспективе.

Иногда в оправдание отсутствия ясной и детально разработанной стратегии действий приводят аргумент иного рода. Очевидно, что решения текущих социальных и экономических задач в каждый данный момент, как правило, лежат в узком коридоре возможностей, обусловленных объективными условиями, которые заданы как природными законами, так и историческими факторами, прежде всего состоянием экономики и общества и особенностями их предшествующего развития. Границы возможного определены довольно жестко, а в некоторых случаях сужаются до одного-единственного доступного решения. (Кстати говоря, именно поэтому в странах с развитой экономикой и стабильным гражданским обществом приход к власти партий, провозглашающих разную идеологию общественного развития, как правило, не приводит к немедленным заметным изменениям в социально-экономической сфере, а в некоторых случаях реально происходящие в ней изменения идут вразрез с общественными установками, публично объявляемыми правящей в данный момент партией.)

Действительно, общество – это не чистый лист бумаги, на котором можно нарисовать что угодно и заставить работать в угоду чьим-то субъективным представлениям. Так же и в экономике – в каждый реальный момент времени существует конкретная ситуация, унаследованная от прошлого, и она, эта ситуация, диктует возможность или невозможность большинства решений, которые может предложить нам теория. С этой точки зрения видение стратегии, представление о долгосрочных целях, идеология кажутся фактором вторичным и не имеющим большого непосредственного значения, во всяком случае на тех исторических отрезках, когда общество не испытывает революционных потрясений.

Тем не менее на самом деле это не так. Диапазон степеней свободы в принятии решений в конкретной исторической ситуации действительно узок, но это все же диапазон, а не стальные рельсы, по которым можно двигаться в заданном направлении, но нельзя никуда свернуть. В диапазоне возможностей, как в коридоре, можно держаться правой или левой стенки; можно лезть напролом, рискуя сломать обществу шею, а можно видеть и обходить препятствия, выбирать те или иные промежуточные ориентиры. Соответственно, разным будет и исход. В зависимости от того, какой путь мы выберем в заданном диапазоне, мы можем оказаться в самых различных точках, в каждой из которых есть свои новые варианты решений и возможностей. При этом в каком-то варианте наши возможности будут со временем расширяться, в другом – сужаться, а в третьем мы вообще можем оказаться в историческом тупике.

Поэтому даже в краткосрочной перспективе долгосрочное видение задач действительно имеет значение, и только это видение позволит нам вовремя обнаруживать и исправлять те ошибки, которые можно исправить, и не совершать ошибок неисправимых или роковых.

В нашем конкретном случае из той ситуации, в которой мы оказались, а точнее – в которую нас загнали, есть как минимум два выхода – формирование основ современного динамичного хозяйства, опирающегося на сильное гражданское общество и сильное эффективное государство, или полуфеодальная застойная экономическая система, неизбежно дополняемая слабой и коррумпированной центральной властью и произволом «сильных людей» на местах. Вопрос о том, каким будет выход из этой ситуации на практике, о чем мы также уже говорили, до сих пор остается открытым, и никакой из возможных результатов не предопределен жестко нашим нынешним положением. Поэтому сегодня нам вдвойне, втройне важно не полагаться на волю исторического случая, не надеяться, что «кривая вывезет», а очень четко сформулировать объединяющую общество цель, определить приоритеты и, действуя в рамках возможного, совместными усилиями общества и власти, общества и государства заставить события пойти по позитивному для нашей страны сценарию.

 

Какую экономику мы собираемся строить

 

На первый взгляд, экономические задачи, которые стоят сегодня перед российским обществом, более или менее определены – это обеспечение экономического роста на базе рыночного хозяйства и преобладания частной собственности. Эта задача в той или иной степени принимается (или, во всяком случае, не отторгается) большей частью населения. И все же подобная постановка вопроса нуждается в серьезных уточнениях и конкретизации.

«Рыночная экономика», «капиталистическая экономика» – это совершенно недостаточный ответ на вопрос о том, что мы строим и куда мы должны идти. На самом деле «капитализм», «рынок» – это абстрактные понятия, не более чем инструмент теоретического анализа. На практике в условиях системы отношений, которые можно в принципе обозначить этими словами, живет почти все человечество. Однако живут при этом люди, как известно, очень по-разному – и с точки зрения уровня и качества жизни, и с точки зрения производительности их труда. Более того, и экономика работает в разных странах очень по-разному: существенно отличаются друг от друга и темпы, и результаты, и механизмы развития. Даже в рамках развитого мира экономическая практика существенно варьируется в зависимости от времени и места, не говоря уже о сильнейших различиях, которые наблюдаются в странах, стоящих на принципиально разных позициях в мировой экономике. Например, и США, и Афганистан имеют экономики, которые с примерно равным основанием можно назвать рыночными. Однако, как говорят, «почувствуйте разницу». Следовательно, прежде всего следует определиться, какую именно рыночную (или капиталистическую) экономику мы намереваемся создавать.

 

Экономика и права собственности

Первое, что обычно называют в качестве характеристики необходимой нам модели экономики, – это отношение к собственности, а точнее гарантии прав собственника и реальная обеспеченность этих гарантий деятельностью судебной и исполнительной власти в обществе.

Это действительно очень важный элемент модели экономических отношений, который заслуживает отдельного серьезного разговора. На самом деле не будет особым преувеличением, если мы скажем, что отношение общества к праву собственности является одним из индикаторов его гражданской зрелости – показателем той степени, в которой общество ушло от первобытного состояния кулачного права и произвола сильного в отношении слабого. Более того, сегодня это не столько вопрос морали (хотя он и является показателем морального состояния общества тоже), сколько экономики: развитие современного хозяйства держится на долгосрочных инвестициях, которые в условиях недостаточной защищенности права собственности просто лишаются всякого смысла.

При этом не важно, под каким предлогом государство отказывает собственнику в защите его прав и какие аргументы при этом приводит – важен сам факт, признает ли государство за собой обязанность не покушаться на объекты собственности, находящиеся в сфере его досягаемости, без наличия на то признаваемых обществом и заранее оговоренных оснований. Если государство за собой такой обязанности не признает, то право его граждан или их объединений на собственность становится в таком государстве условным, а все стимулы к деловой инициативе – слабыми и искаженными. В такой экономике, где частная собственность существует постольку, поскольку субъект способен самостоятельно ее защитить, а ее отъем считается чуть ли не делом «чести, доблести и геройства», само понятие рынка приобретает глубоко извращенный характер.

В этом смысле так называемые споры хозяйствующих субъектов, потрясающие нашу экономику все последнее десятилетие, должны быть предметом внимания государства в первую очередь с точки зрения возможности защиты в них интересов легитимных собственников (а не с точки зрения выгоды того или иного их исхода для членов правящей группы, как это у нас сплошь и рядом происходит). Ни для кого не секрет, что суды и судебно-исполнительная система в существующих сегодня условиях слишком слабы и уязвимы, слишком подвержены давлению и соблазнам, слишком бессильны перед грубой силой отдельных «хозяйствующих субъектов» и уж тем более – правоохранительных ведомств (которые, кстати, тоже сплошь и рядом выступают в роли своего рода «хозяйствующих субъектов»), чтобы на них можно было целиком возложить функцию защиты интересов собственника. В этом плане надзорная роль центрального аппарата государства важна ничуть не менее, чем наличие формальных институтов, призванных эти права оберегать и реализовывать.

И здесь нельзя обойти вниманием и еще один тонкий вопрос – вопрос о легитимизации прав собственности. Право собственности на тот или иной актив должно быть не просто зафиксировано в соответствующем реестре и тем самым закреплено юридически – оно должно также признаваться легитимным и неоспоримым обществом и государством. Дело в том, что формальный титул собственника и легитимизация его общественным сознанием – отнюдь не тождественные вещи: существует целый ряд общественных ситуаций, к которым, безусловно, относится и существующая сегодня у нас, когда при наличии первого второе отсутствует или присутствует в явно недостаточной степени.

В нашей стране этот аспект еще долгое время будет относиться к числу очень сложных. Дело в том, что действия правительства Ельцина–Гайдара, приведшие в 1992 г. к инфляции в 2600 %, полностью лишили все население страны денежных накоплений, то есть по существу почти единственной собственности, которая у людей была. И это было объявлено «единственно правильным» курсом реформ. (При воссоединении Германии правительству ФРГ, например, почему-то не пришло в голову, подобно нашим «реформаторам», объявить деньги ГДР ничего не значащими «фантиками», а стоявший за ними труд миллионов граждан – бессмысленным.) Такое неуважение к личности и ее достоянию с большой силой надолго актуализировало циничное и, я бы даже сказал, варварское отношение к «чужой» собственности вообще. Этот бумеранг будет еще долго возвращаться к нам при каждом новом силовом переделе, и большинство людей будут со злорадством и мстительностью приветствовать это.

В отличие, скажем, от США, где основная часть активов, принадлежащих гражданам и организациям, либо создавалась ими или под их контролем, либо была приобретена ими на основе законов и процедур у собственников, чье право на соответствующие активы не подвергалось общественному сомнению, в сегодняшней России очень значительная часть национального богатства оказалась в руках нынешних собственников совсем недавно, причем на основании решений, не только не освященных традицией и общественным признанием, но и подчас лишенных убедительной внутренней логики, которая облегчала бы восприятие их обществом как справедливых. Более того, процесс первичного распределения прежде социалистической, а затем якобы «бесхозной» собственности, и последующий переход прав на нее из одних рук в другие (а многие достаточно крупные куски бывшей государственной собственности за считанные годы переходили из рук в руки по нескольку раз) был крайне непрозрачным. Не только детали сделок, но и имена их участников оставались скрытыми от общества, что порождало массу догадок, версий и подозрений и отнюдь не способствовало признанию их результатов легитимными, а возникавшего при этом права собственности – справедливым и неоспоримым.

Под прикрытием либерально-демократической фразеологии правительствами 1992–1998 гг. реализовывались наиболее реакционные положения марксистско-большевистской парадигмы о том, что первоначальное накопление капитала всегда преступно, и что «базис» (то есть неважно как и кому распределенная в частное владение собственность) сам, автоматически когда-нибудь определит адекватную настройку. В результате вместо твердого фундамента было создано криминальное болото, и в этом смысле и экономике, и обществу придется еще очень долго за это расплачиваться.

Отсутствие должной легитимности собственности, хотя и не отменяет капиталистически-рыночный характер экономики, тем не менее играет крайне отрицательную роль для ее функционирования и развития. Во-первых, это, безусловно, угрожает политической и социальной стабильности в обществе, поскольку создает социально-психологический климат, в котором те, кто в свое время не смог принять участие в разделе пирога или остался недоволен его результатами, пытаются осуществить новый, якобы более справедливый его передел. В условиях, когда очень широкие слои общества внутренне не признают легитимности нынешних крупных собственников, попытки тех или иных групп перераспределить крупную собственность в свою пользу не встречают заметного сопротивления и, более того, часто пользуются сочувствием у значительной части общества. Кстати, в нашем случае роковую роль здесь играет и преимущественно сырьевой характер экономики. Появление на общественной арене новых энергичных и голодных – явление, строго говоря, естественное и отнюдь не катастрофическое, если в экономике постоянно открываются новые перспективные высокорентабельные отрасли и направления. Поскольку же в нашей нынешней экономике контроль над процессом добычи и переработки природного сырья является главным и в какой-то степени единственным источником богатства, выход на авансцену новых групп элиты неизбежно сопровождается стремлением отнять «свою долю» у уже действующих в этой области предпринимательских групп. (За примерами, что называется, далеко ходить не надо – они у всех перед глазами.)

Во-вторых, отсутствие должной легитимности права собственности на крупнейшие активы в экономике самым серьезнейшим образом негативно сказывается на качестве управления этими активами. В адрес нынешних владельцев крупнейших приватизированных сырьедобывающих компаний высказывается немало упреков, среди которых много справедливых. Здесь и вывод ряда ценных активов в офшоры, и замыкание финансовых потоков на мелкие фирмы-спутники, и чрезвычайно сложные и нетранспарентные формы владения и инвестирования, и постоянные манипуляции с куплей-продажей различных активов с неясными целями, и так далее.

С другой стороны, однако, трудно ожидать иного от людей, чье право собственности, зафиксированное, кстати, с соблюдением всех процедур и формальностей, постоянно подвергается сомнению по политическим мотивам, и, более того, периодически проверяется на прочность различного рода «наездами».

Возникает здесь и обратная связь: сомнительные с точки зрения добросовестной деловой практики аспекты корпоративного управления в общественно значимых крупных компаниях, будучи во многом следствием недостаточной легитимизации прав их собственников, одновременно дают дополнительные основания подвергать их легитимность общественному сомнению, тем самым подчеркивая и усиливая связанный со всем этим отрицательный заряд.

В этих условиях единственная сила, способная разорвать порочный круг недостаточной легитимности прав собственников и связанных с нею пороков корпоративного управления, – это государство. Именно оно способно своей силой и авторитетом, а главное – последовательным поведением в отношении любых конфликтов, связанных с угрозой правам собственников, подвести черту под общественными дискуссиями на эту тему и в течение длительного времени поддерживать ту меру стабильности, которая в конце концов побудит общество принять существующую картину прав собственности как пусть и не идеальную с точки зрения общественной справедливости, но, во всяком случае, заслуживающую уважения и допустимую в качестве исходной точки для дальнейшего эволюционного развития.

Это не означает, что тем самым должно быть наложено табу на любые изменения, затрагивающие интересы нынешних собственников. Напротив, создание конкурентной среды, наличие независимого суда и нейтрального по отношению к бизнесу государства обязательно приведут к существенным изменениям в отношении перехода активов к действительно эффективным собственникам. Их дееспособность будет состоять уже не в том, кому и какую дать взятку, а в умении вести бизнес в условиях реальной конкуренции. Именно в этом смысле я и мои товарищи всегда настаивали и продолжаем настаивать на том, что нынешняя система отношений собственности в России есть продукт бюрократически-олигархической системы, свойственной отсталому, периферийному капитализму. Эта система нуждается не в сохранении, а в коренном преобразовании, если мы не хотим вечно оставаться на периферии мирового хозяйства в качестве его отсталой и зависимой части (подробнее я об этом говорил в первой из нынешней серии лекций). Да, эта система сегодня представляет собой колоссальный механизм торможения, причем совсем не нейтральный политически; механизм, постоянно воспроизводящий бедность, коррупцию и другие пороки.

Вместе с тем процесс этого преобразования должен быть, во-первых, осторожным и цивилизованным, чтобы не нарушить функционирование экономической системы, которая худо-бедно, но работает. А во-вторых, он должен обязательно сопровождаться легитимизацией всех тех элементов и отношений, которые могут нам пригодиться для строительства новой российской экономики.

Для этой цели, в частности, необходимо принятие законов о легализации капиталов, налоговой амнистии в отношении легализованного капитала, установление реалистичных сроков давности по уголовным делам, связанных с хозяйственными нарушениями, то есть предоставление гарантий от попыток уголовного преследования в области хозяйственных операций, совершенных в условиях юридической, политической и социальной неопределенности 1990-х годов. Одновременно было бы важным принять законы, которые бы ограничивали политические притязания так называемых олигархов, получивших свои состояния в описываемый период.

Возвращаясь к исходной точке наших рассуждений, то есть к вопросу о том, какую экономику мы собираемся строить, в качестве первого вывода можно заключить следующее: это должна быть не просто рыночная экономика, но экономика, основанная на безусловном уважении прав собственности и высокой степени их общественной легитимности.

Последнее, кстати, включает в себя и определенную меру социальной ответственности собственника, особенно если речь идет о крупных производственных активах, имеющих большое общественное значение. С точки зрения современного либерализма, право собственности не может рассматриваться как безусловное право собственника творить с принадлежащими ему активами все, что ему заблагорассудится. Очевидно, что владение общественно значимыми активами налагает на гражданина определенную ответственность и даже обязанности. Причем, если ответственность носит большей частью моральный характер, то обязанности, вытекающие из необходимости соблюдения неоспоримых общественных интересов, могут и должны быть зафиксированы в юридической форме и допускать в случае их нарушения применение в отношении собственника мер административного и уголовного принуждения.

 

Экономика и эффективность

Второй элемент, который в большинстве случаев называют в качестве главной характеристики хозяйственной системы, к которой следует стремиться, – ее эффективность. Выражение «эффективная рыночная экономика» стало уже своего рода повседневным клише, которое употребляют, не раскрывая его содержания и даже не задумываясь о таковом.

Само по себе положение о том, что экономика должна быть эффективной, безусловно, правильно. Однако остается не совсем ясным, что при этом следует понимать под эффективностью. Есть по меньшей мере три соображения, которые мешают нам согласиться с теми, кто ставит во главу угла эффективность как просто высокую производительность, соотношение производимого продукта и затрат на его производство.

Во-первых, здесь, безусловно, должен присутствовать социальный аспект. Технически производство может быть чрезвычайно рентабельным при нищенском уровне оплаты труда. Можно также иметь в стране ограниченную группу современных высокопроизводительных предприятий, которые могут обеспечивать своим работникам высокий уровень жизни, и одновременно создать ситуацию, когда для большей части населения нет ни работы, ни шансов ее получить. Можно ли назвать такую экономику эффективной? В узком смысле слова – да. А в широком смысле?

Во-вторых, если эффективность понимать всего лишь как отношение затрат к выпуску, эффективным вполне можно назвать и застойный, исторически тупиковый тип хозяйствования. Если, однако, при высоких объемах получаемой прибыли экономика не развивается, не повышается ее технический уровень, не происходит ее диверсификация и адаптация к меняющимся условиям, а конкурентоспособность поддерживается, например, за счет низкой стоимости рабочей силы, то насколько такой тип хозяйствования является эффективным? Кстати говоря, подобная модель – отнюдь не умозрительный вариант. В мире есть десятки стран, где при высокой прибыльности по крайней мере некоторых традиционных экспортных отраслей объем инвестиций в стране минимален, структура экономики не меняется десятилетиями, а основная часть прибылей инвестируется за рубежом или поддерживает личное потребление узкой группы лиц, фактически узурпировавших национальные ресурсы.

В-третьих, безусловно, важно и то, насколько свободен человек, занятый в этой экономике, насколько защищены его гражданские и личные свободы и неотъемлемые права. Чем больше в обществе (а значит, и в экономике) несвободы, беззакония и произвола, тем труднее говорить об эффективности в широком смысле этого слова. Несвободное общество, состоящее из людей, равнодушных к своему и чужому человеческому достоинству и слепо подчиняющихся воле власть имущих, создавших слабое, но враждебное по отношению к собственным гражданам полицейское государство, по определению не может построить конкурентоспособную экономику XXI века. И наоборот: свобода, правовая и минимально необходимая социальная защищенность есть условия реализации колоссальных ресурсов, заложенных в естественном человеческом стремлении к самореализации, а значит – и условия общественно-экономической эффективности в широком смысле этого слова.

И последнее. Из всего сказанного следует, что возможен экономический рост без развития, и это – именно то, что мы наблюдаем в последние годы. Одно из следствий такого роста – экономические галлюцинации нынешнего правительства от высоких цен на нефть, газ и другое сырье.

 

Модернизация как цель экономической стратегии

Следовательно, сказать: «нам нужна эффективная экономика» – это почти ничего не сказать. Нам нужна не абстрактно «эффективная» экономика, а экономика социально эффективная, то есть экономика, которая способна обеспечить глубокую модернизацию и прогресс общества. Говоря содержательней, это должна быть экономика, которая как минимум будет:

— динамичной и способной к саморазвитию;

— способной вовлечь в свою орбиту все общество, а не только один социальный слой или население отдельных территорий или мегаполисов;

— обеспечивающей эффективное использование всех производительных ресурсов общества (в том числе и в первую очередь человеческих), а не только какой-то их части (например, «снятие сливок» с национальных природных ресурсов);

— обеспечивающей реализацию интеллектуального потенциала страны через развитие науки и образования и его востребованность экономикой;

— основанной на современных, а не архаичных (средневековых или доиндустриальных) общественных отношениях.

Вышеназванные черты кому-то могут показаться прекраснодушными пожеланиями или беспочвенными мечтаниями. Тем не менее я уверен, что это минимальный набор требований, причем достаточно реалистичных требований, который можно и нужно предъявлять к экономической системе, способной в условиях двадцать первого столетия обеспечить конкурентоспособность российской экономики в мировом масштабе, решить задачу присоединения страны к клубу богатых и производительных наций, что только и способно дать России статус развитой современной страны и сохранить ее единство в существующих границах. Учитывая размеры нашей территории, ее природные ресурсы и геополитическое положение, сказанное практически полностью отвечает на вопрос: как России стать по-настоящему влиятельной и уважаемой страной, о чем мечтают многие наши соотечественники.

Рискуя повторить то, о чем я уже неоднократно пытался говорить публично, я еще раз хочу отметить, что экономическая система, сложившаяся в стране в последнее десятилетие и имеющая тенденцию к закреплению, не способна решить эту задачу, причем не способна именно потому, что не удовлетворяет тому набору требований, который я привел выше. Именно в силу этого она фактически обрекает нашу страну на роль части мировой периферии – поставщика сырья и традиционных материалов с однобокой экономикой, чрезвычайно низкой степенью использования человеческих, интеллектуальных ресурсов и неразвитыми гражданскими институтами.

Некоторые скажут, что ничего фатального в такой экономической системе, в той структуре, о которой я сейчас говорю, нет. Как говорится, если проблемы не решаются, можно жить и с нерешенными проблемами. В таком положении находятся многие десятки стран, в которых проживает большая часть человечества. И, самое главное, большинство из этих стран и дальше будет жить, ничего не меняя ни в системе, в условиях которой они строят свою деятельность, ни в том положении, которое они занимают в мировой экономике. Однако если ставить перед собой амбициозные задачи, если вести речь о сохранении страны как важной части будущей большой Европы, то проблема преобразования нашей экономической и социальной системы должна стать первоочередной и для властей, и для элиты в целом. Ощущение самоуспокоенности и непонятно на чем основанной уверенности в том, что «Россия обязательно будет великой страной» должно уступить место трезвой самооценке и, я бы даже сказал, ощущению критичности нынешней ситуации, которая требует безотлагательных реформ (о которых будет сказано ниже) и проявления для этого настоящей политической воли.

Критичность же ситуации обусловлена как минимум двумя обстоятельствами. Первое из них связано с тем непреложным фактом, что всеобщее процветание и гармония в мировом масштабе в обозримом будущем нам не грозят. Мир по-прежнему разделен на богатых и бедных, сильных и слабых, и, как показывает практика (в том числе и совсем недавняя), никакой тенденции к ослаблению этой разделенности пока не наблюдается. Места на мировых рынках, как и места под солнцем, на всех не хватает, и отвоевывание своей доли, особенно на рынках растущих и перспективных, требует огромных усилий как со стороны предприятий, так и со стороны государств. Все это требует от каждой из стран-претендентов и ума, и воли, и высочайшей эффективности в том широком смысле этого слова, о котором я уже говорил. Тем более что претендентов на каждый перспективный участок в мире более чем достаточно, и потеря времени здесь равносильна потере места. Все, что потеряем мы, обретут другие, и никакие воспоминания о былой мощи, проклятия империализму или истеричные заклинания здесь не помогут. Более того, подобно тому, как рожденный бедным и больным имеет отличные шансы и дальше развивать в себе эти качества, страна, попавшая в разряд бедных и периферийных, со временем все глубже увязает в порочном круге бедности и неэффективности, вырваться из которого в нынешнем мире почти невозможно.

Наше положение в этом отношении несколько специфично. С одной стороны, объективно сегодня Россию можно скорее отнести к странам бедным и отсталым. С точки зрения уровня доходов и инвестиций, с точки зрения применяемых в производстве технологий и общей его эффективности, а также абсолютных показателей производительности труда и капитала Россия далеко отстает от группы развитых стран и даже от наиболее «продвинутых» среднеразвитых экономик. Обрабатывающий сектор российской промышленности на 70–80 % по мировым стандартам неконкурентоспособен и не способен выжить в условиях полностью открытой экономики и мировых цен на сырье и энергию. Огромен и разрыв, отделяющий Россию от развитых стран в области развития инфраструктуры – дорог, жилья, систем телекоммуникаций.

Однако особенности исторического пути России обусловили своеобразие нашей бедности – при низком уровне жизни основной массы населения и в целом отсталой экономике в некоторых ее секторах были созданы серьезные заделы для производства более высокого уровня, чем уровень экономики в целом. Это, прежде всего, военное производство, непосредственно связанные с ним отрасли НИОКР, некоторые инфраструктурные отрасли. Это также некоторые гражданские отрасли (например, гражданское авиастроение), основную часть издержек которых покрывали затраты на ВПК. Это, наконец, те отрасли, развитие которых не было оправдано экономически, но поддерживалось по идеологическим или стратегическим соображениям (вычислительная техника). Одновременно система форсированной подготовки рабочей силы обусловила более высокий, чем в странах с аналогичным уровнем экономического развития, уровень общего и профессионального образования. Затраты на НИОКР также были высоки даже по меркам наиболее развитых стран. Все это давало стране шанс в результате реформ занять в мировой капиталистической экономике более высокую и перспективную нишу, нежели роль поставщика сырой нефти, газа и древесного сырья. Более того, несмотря на то, что кое-какие козыри, которые мы могли использовать в этой большой экономической игре, оказались в 90-е годы безвозвратно потеряны из-за бездарности и некомпетентности руководства страны, некоторые потенциальные преимущества все еще сохраняются и могут быть использованы. Однако время, в течение которого это может быть сделано, неумолимо истекает, и в этом смысле, на мой взгляд, ситуация складывается весьма неблагоприятная.

Вторым обстоятельством, с которым связана наша оценка нынешнего момента как критического, является особенность нашей страны как наследницы одной из крупнейших в прошлом империй – ее огромной территории, этнического и культурного многообразия, остроты региональных и социальных различий. В отличие от небольших государств с внутренне однородным населением Россия в ее нынешнем виде может существовать только при наличии в ней современной высокоразвитой экономики и гражданского общества, которые только и способны соединять воедино столь разные изначально территории и народы, как те, что нынешняя Российская Федерация унаследовала от бывшей Российской империи. В условиях же бедности и коррупции, узости и разделенности внутренних рынков, господства стоящей вне закона олигархии, отсутствия действенной судебной и ответственной исполнительной власти в масштабе страны нет и не будет силы, которая бы смогла помешать вполне возможному распаду страны и российской государственности. Следовательно, в нашем случае речь идет не просто о месте России в системе международного разделения труда, а о выживании государства в его нынешних границах. Я очень опасаюсь, что очевидная успокоенность власти на этот счет имеет под собой не больше оснований, чем уверенность лидеров КПСС в конце 1980-х годов, что распад СССР – вещь, невообразимая при любых обстоятельствах.

Осознание критического характера нынешнего исторического момента должно быть первым шагом к тому, чтобы предпринять целый ряд решительных шагов в направлении реализации адекватной ему экономической стратегии, чему и будут посвящены все последующие разделы.

 

Что делать (новая экономическая политика)

 

Общие замечания

Итак, что необходимо для выхода из сложившейся ситуации? Если вначале попытаться ответить на этот вопрос коротко, можно свести основные необходимые меры к следующим:

Во-первых, реформировать все основные институты, определяющие условия функционирования экономики, начиная с судебной системы и заканчивая финансовым сектором, то есть реализовать тот комплекс мер, который имеется в виду, когда речь идет об институциональных реформах.

Во-вторых, принять осмысленную государственную стратегию экономического развития. Безусловно, необходимо определить набор приоритетов (в том числе и в виде промышленной политики) и разработать систему стимулов, необходимых для их реализации.

В-третьих, подвести черту под криминальной приватизацией 1990-х годов на основе ясного, публичного оформленного законом компромисса между властью и бизнесом.

В-четвертых, осуществлять такую текущую экономическую политику (макроэкономическое регулирование), которая обеспечивала бы нормальные условия для деятельности хозяйствующих субъектов, помогала бы избегать кризисных ситуаций, связанных с дестабилизацией тех или иных рынков (товарных, финансовых, ресурсных). При этом чрезвычайно важно понимать место этой политики в общей картине усилий по созданию в России современной экономики. А именно: политика создает условия и дополняет первые два направления (то есть институциональные реформы плюс определение и реализацию экономической стратегии), но ни в коем случае не подменяет их.

Наконец, нельзя также не видеть, что для успеха усилий по всем названным направлениям необходимо, чтобы политическая элита страны резко повысила уровень эффективности и ответственности своей общественной деятельности.

Конечно, названные задачи – это всего лишь самые общие контуры той программы-минимум, которую надлежит реализовать правительству в ближайшие пять–десять лет. Конкретное содержание этой программы во многом выходит за рамки возможностей теоретического анализа и может быть определено только в процессе взаимодействия с хозяйственной практикой. Многие аспекты нуждаются в детальной проработке с учетом более подробной и достоверной информации, чем та, которая имеется сегодня в нашем распоряжении. Наконец, решение этих задач возможно только в рамках соответствующего политического процесса, который предполагает режим конструктивного диалога со всеми активными и ответственными силами в обществе с учетом позиции каждой из них. Тем не менее некоторые общие принципы и подходы в рамках каждого из направлений можно сформулировать уже сейчас, исходя как из наших мировоззренческих позиций, так и из реальных возможностей экономики и общества в России в их нынешнем состоянии.

 

Институциональные реформы

Итак, первым и главным направлением новой экономической стратегии должен стать комплекс институциональных реформ, который должен включать в себя одновременное и взаимоувязанное преобразование базовых институциональных условий экономической деятельности в стране – системы гражданского судопроизводства и юридического обеспечения исполнения контрактных обязательств; механизма исполнения судебных решений; системы взаимоотношений бизнеса с административными органами, в том числе с органами административного регулирования хозяйственной деятельности; налоговой системы; определения границ и распределения ответственности за функционирование общественного сектора, статуса и рамок деятельности государственных монополий, субъектов финансового сектора экономики и т.д. Во всех этих областях имеется немало нерешенных принципиальных вопросов, обойти которые в процессе создания условий для экономического роста, нацеленного на модернизацию страны, в принципе невозможно.

Следует особо подчеркнуть, что реформирование этих институтов ни в коем случае нельзя сводить к простому «совершенствованию» нынешней деятельности существующих сегодня административных и хозяйственных органов. Проблема этих органов отнюдь не сводится к тому, что они слабы и малоэффективны – проблема состоит главным образом в том, что, не выполняя возложенные на них общественные функции, они занимаются деятельностью, не имеющей к этим функциям никакого отношения. Так, судебные и правоохранительные органы занимаются оказанием частных услуг бизнесу и исполнительной власти. Органы административного регулирования сплошь и рядом выполняют чисто фискальную функцию, а фискальные – функцию «регулирования» частного бизнеса по заказам административных или конкурирующих частных структур. Подавляющее большинство банков выполняет роль кредитно-финансовых отделов корпораций, являющихся их учредителями. Государственные монополии, чья единственная функция – производство под контролем государства услуг или товаров, которые не могут эффективно предоставляться частным сектором, на практике совмещают в себе функции частного бизнеса на государственные деньги и «черной кассы» для властных структур. Список подобных функциональных несоответствий можно продолжать еще очень долго, но и из уже вышеназванного ясно, что укреплять и усиливать такого рода институты без коренного реформирования содержания их деятельности было бы не просто неконструктивно, но даже опасно. Простое их усиление в существующем виде фактически будет означать лишь еще большее отвлечение ресурсов от производительных целей.

Фактически речь идет о создании по существу заново системы современных государственных и общественных институтов, которые бы, с одной стороны, защищали законные интересы всех участников хозяйственных отношений, а с другой – регулировали бы экономическую активность в обществе, направляя ее в сторону эффективного производительного использования имеющихся ресурсов в противовес явному или скрытому их разворовыванию. Это, безусловно, огромная работа, которая даже при наилучшем раскладе потребует нескольких президентских сроков, но начинать ее нужно немедленно, не говоря уже о том, что в идеале не следовало допускать создания полукриминальной системы еще в 90-х годах.

Конкретные направления институциональных реформ, актуальность которых самоочевидна, были подробно освещены мною в предыдущей лекции, в которой я отвел им очень значительное, если не главное место. Здесь же, дабы не повторять уже сказанное, я хотел бы чуть более развернуто изложить свои соображения относительно общей идеологии институциональных реформ, их стратегического смысла.

Первое, что я хотел бы отметить в этом отношении – это то, что институциональные реформы должны быть очень тесно и непосредственно связаны с изменением общей парадигмы экономической политики в России.

Суть и стержень такой новой парадигмы должны заключаться в том, что государство берет на себя инициативу создания благоприятных условий для предприятий и компаний, деятельность которых обеспечивает рост занятости, доходов, экспорта обработанной продукции и налоговых поступлений. Напротив, бизнес, не приносящий обществу отдачи в виде налогов и занятости, представляющий собой лишь «черную дыру», в которой бесследно исчезают национальные ресурсы, обогащая лишь отдельных проходимцев, должен встречать самое негативное к себе отношение. В этих целях должны использоваться все доступные государству инструменты экономической политики – фискальные рычаги, кредитная система, административное регулирование использования принадлежащих государству ресурсов. Опыт новой и новейшей истории показывает, что периоды ускоренной модернизации, экономических взлетов обществ, как правило, инициировались ярко выраженной государственной политической волей, его грамотной и ответственной политикой. И именно эти соображения должны присутствовать при разработке и осуществлении планов реформирования тех базовых экономических институтов, о которых было сказано выше.

При этом, однако, мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что в России, в отличие от США и от многих европейских стран, нет уходящей корнями в прошлое традиции индивидуальной свободы и местного самоуправления. Нет и судебной системы, которая могла бы противостоять давлению государства и произволу в хозяйственном регулировании, нарушениям фундаментальных экономических прав граждан. Поэтому предпосылкой усиления государственной экономической стратегии (и в этом смысле первейшей экономической задачей) должны быть принятие ряда ключевых законодательных политических решений, судебная реформа, развитие эффективного местного самоуправления, формирование гражданских политических партий и общественных объединений, безусловное соблюдение свободы средств массовой информации. До тех пор, пока государство будет высокомерно относиться к правам и свободам граждан и полагать, в частности, что эти права могут ущемляться или произвольно «регулироваться» в соответствии с тем, как политики или правительственные чиновники понимают государственные интересы, большая часть хозяйственной деятельности экономических субъектов будет оставаться в «тени» неформальной экономики, благо такая возможность в России в силу ее природных богатств и огромной территории является практически неограниченной. Эту оговорку необходимо постоянно иметь в виду, говоря о конкретных областях, в которых мы считаем необходимым проявить решительную политическую волю для проведения реальных реформ.

Однако и этого недостаточно. Исходной институциональной базой эффективных рыночных реформ являются ценностные ориентации населения и руководства страны, политический вектор внутренней и внешней политики. Если, как это у нас сейчас происходит, практическое государственное управление сохраняет такие ключевые традиции сталинской системы, как отсутствие независимости судебной системы, абсолютная подчиненность законодательных органов (Думы) исполнительной власти, прямое и существенное манипулирование выборами, отсутствие свободы слова, то эффективная рыночная экономика появиться не может. Оболваненные, несвободные, манипулируемые с помощью телевидения, прессы и «черного пиара» люди в принципе не могут создавать экономику XXI века. В этом смысле курс на отказ от гражданских свобод, на их свертывание или ограничение ни в коем случае не может быть оправдан какими бы то ни было соображениями экономической целесообразности или интересами проведения реформ.

Еще одно обстоятельство, которое я хотел бы особо отметить в этом разделе, заключается в следующем. Огромное значение срочных и, главное, последовательных усилий для реализации реформ базовых институтов в сегодняшней ситуации связано еще и с тем обстоятельством, что экономика и общество в России продолжают пребывать в неустойчивом, переходном состоянии, и в этом смысле курс на формирование в России эффективной современной рыночной экономики западного типа – это еще не решенный, или, во всяком случае, не вполне решенный вопрос.

Что дает нам основания это утверждать?

Во-первых, многие из присущих нынешней России, но не совместимых с современными представлениями об эффективной рыночной экономике отношений и институтов, о которых я говорил в своих работах и публичных выступлениях, представляют собой не столько рудимент прошлого, сколько полноценный элемент функционирующей политико-экономической системы. Причем, как я уже много раз утверждал, системы по-своему логичной и устойчивой, способной к самовоспроизводству и даже определенному развитию.

А во-вторых, общее направление эволюции этой системы и соответствующей ей логики экономических отношений еще не вполне определилось. Да, некоторые «нерыночные» формы (например, тот же бартер) постепенно отходят в прошлое. Однако другие столь же далекие от цивилизованной рыночной экономики отношения не только не отмирают, но и в определенном смысле закрепляются. И с этой точки зрения опоздание с началом кардинальных институциональных реформ может оказать решающее влияние на этот своего рода исторический выбор, качнув маятник в сторону негативного для нашей страны сценария.

Другими словами, сохранение статус-кво в этой области, которое многими выдается за признаки некоей позитивной стабилизации, на самом деле есть не что иное, как прямой путь в исторический тупик. Сохранение такого положения даже на среднесрочную (в пределах одного президентского срока), не говоря уже о долгосрочной перспективе, грозит стране окончательным закреплением на очень длительный срок застойной, нецивилизованной и не имеющей никакой исторической перспективы общественной системы отсталого, периферийного капитализма.

 

Определение экономической стратегии и промышленная политика

Очевидно, что институциональные реформы, речь о которых шла выше, представляют собой, безусловно, необходимое и важное, но тем не менее недостаточное условие для решения стоящих перед страной экономических и социальных задач. Помимо и в дополнение к ним необходимы осмысленная стратегия экономического развития, подразумевающая в числе прочего выбор важнейших для страны и экономики приоритетных направлений и активная работа правительства по реализации этих приоритетов. Такого рода приоритеты могут иметь как общий (повышение нормы сбережения и инвестирования, увеличение экспорта, развитие образования и т.д.), так и селективный характер (укрепление отдельных направлений или отраслей – так называемая промышленная политика). И в том, и в другом случае, однако, они отражают некую стратегию экономического развития, суть которой состоит в том, чтобы сконцентрировать неизбежно ограниченные хозяйственные (и в первую очередь инвестиционные) ресурсы на определенных направлениях, которые позволяют добиться либо эффекта масштаба, либо прямой экономии издержек, что существенно повышает уровень конкурентоспособности затрагиваемых такой политикой отраслей.

Необходимость такой концентрации, а значит, и определения приоритетов в рамках экономической политики государства, вытекает одновременно из нескольких обстоятельств.

Прежде всего, это связано с объективной ограниченностью ресурсов, находящихся в распоряжении хозяйствующих субъектов, – ограниченностью, которая особенно рельефно проявляется в сравнении с масштабами задач, прежде всего в инвестиционной сфере, которые стоят сегодня перед российской экономикой.

Выше мы уже говорили, что экономика России, несмотря на относительное благополучие последних лет, в целом остается слабой и уязвимой. Уровень применяемых технологий, а значит, и производительность предприятий, и, соответственно, их конкурентоспособность низки в сравнении с показателями компаний-лидеров в соответствующих областях. Особенно это касается тех сфер и отраслей, для которых отсутствуют какие-либо природные преимущества либо их роль для конкурентоспособности конечной продукции слишком низка. Если для первичной переработки сырья у российских предприятий еще могут быть определенные козыри (например, в виде территориальной близости к его источнику или доступа к дешевой энергии, определяющей низкий уровень затрат на переработку), то для продукции технически сложной (например, того же машиностроения) единственным преимуществом является дешевизна квалифицированного труда, да и та исчезает вместе с обученными и получившими опыт еще в советский период квалифицированными кадрами. Относительно высокие темпы роста некоторых из таких отраслей в период 1999–2001 гг. – это следствие уникальной ситуации, когда резкая (более чем в 2 раза) реальная девальвация национальной валюты сочеталась с наличием запаса неиспользуемых основных ресурсов – свободных производственных мощностей и трудовых ресурсов, что позволяло быстро занять ниши, освобожденные резко подорожавшим в результате девальвации импортом, не осуществляя (или почти не осуществляя) при этом крупных долгосрочных вложений, требующих прогнозирования ситуации на много лет вперед.

Совершенно очевидно, что промышленный рост такого рода объективно имеет достаточно узкие пределы, а его возможности уже сегодня оказались во многом исчерпанными. Отраслевой анализ подводит нас к выводу о том, что, за редким исключением, существующие предприятия не могут и в ближайшее время не смогут предложить рынку ни новых товаров, ни нового, более низкого уровня издержек производства традиционной для них продукции. При заметном росте совокупных инвестиций в 1999–2001 гг. никакой массовой замены производственного оборудования в этих отраслях не наблюдалось, а большинство разработок, преподносимых как новые и перспективные, имеют историю, составляющую десять–пятнадцать (а то и более) лет. Инвестиции в модернизацию этих отраслей пока еще либо не начинались, либо, в лучшем случае, находятся в зачаточной стадии. Другими словами, тот рост в обрабатывающем секторе, который мы имели после 1999 г., в преобладающей степени носил восстановительный характер и был обусловлен крупными потерями спроса и, соответственно, объемов производства в предшествующие годы.

Новый этап промышленного роста (если он будет) может быть только ростом иного типа – ростом, основанным на глубокой модернизации всего производственного аппарата и долгосрочных инвестициях в его обновление. Естественно, что масштабы инвестирования в расчете на каждую отрасль или предприятие должны возрасти в разы, а это невозможно без существенной концентрации инвестиционной и производственной активности на ограниченном количестве сравнительно узких направлений.

В еще большей степени это касается государственных инвестиций в производственную инфраструктуру. Сегодня объем таких инвестиций находится на очень низком уровне – менее 2 % ВВП, что с учетом размеров ВВП (порядка 400 млрд долл.) и размеров территории означает для среднестатического российского региона по сути «голодный паек». Даже если нынешняя линия на дальнейшее урезание этих расходов под видом борьбы с коррупцией и сменится на более позитивные установки, все равно значимый прирост реального размера средств, направляемых на эти цели, физически невозможен как в силу слабости самой экономики, так и в силу отсутствия механизма мобилизации средств на эти цели, создание которого объективно потребует многолетних усилий. Так что и в этой области не обойтись без концентрации государственных инвестиционных расходов на некоторых «точках роста», способных дать цепную реакцию позитивных сигналов и результатов для российского бизнеса.

Наконец, и иностранные инвестиции, без которых, согласно ставшему уже почти единодушным мнению, модернизация российской экономики в исторически сжатые сроки попросту невозможна, требуют определения неких приоритетных задач, вокруг которых будет выстраиваться логика правительственной экономической политики. Вряд ли кто-то из серьезных экономистов станет отрицать, что отсутствие внятной стратегической позиции по таким вопросам экономической политики, как степень таможенной и административной защиты тех или иных рынков и производителей, наличие и содержание налоговых и таможенных льгот, логика распределения и размер государственных затрат на инфраструктуру, обладающую эффектом «внешней экономии» и т.д., очень заметно ухудшает климат для существенных долгосрочных инвестиций из-за рубежа.

Есть и еще одно серьезное соображение, обусловливающее необходимость селективной государственной поддержки российского частного бизнеса как части долгосрочной экономической стратегии. Нынешний российский частный капитал по международным меркам не просто молод – он, по сути, делает лишь скромные первые шаги. На мировых рынках обработанной продукции он новичок и в большинстве случаев новичок совершенно нежеланный. В отношениях с зарубежными контрагентами у него нет очень многого, что имеется у его конкурентов – устойчивых связей, знания рынков, кредитной истории (и, как следствие, возможности пользоваться дешевым кредитом), политической поддержки заинтересованных групп и т.д. В этих условиях отсутствие государственной поддержки экспорта в определенных областях или отраслях зачастую делает возможность экспортной экспансии просто нулевой. В особенности это касается высокотехнологичной и сложной продукции производственного назначения, поскольку для ее экспорта наличие экспортного кредита, организованного государственными институтами, является скорее непреложным правилом, нежели исключением.

Можно привести и аргументы более общего характера. Особенность форсированного, «догоняющего» экономического роста вообще, если обратиться к историческому и мировому опыту, заключается в том, что он происходит не стихийно, а с той или иной формой активного участия (или, если угодно, вмешательства) со стороны государства. Любые утверждения противоположного характера – сознательная или неосознанная ложь. Нигде в мире еще не было выхода национальной экономики на путь индустриальной (или тем более постиндустриальной) модернизации без участия нерыночных институтов, осуществляющих определенную общественную стратегию, пусть даже не всегда отчетливо формулируемую публичным образом. Да, конкретные формы такого участия не обязательно совпадают – где-то использовалось прямое финансовое содействие через государственные кредитные или иные институты, где-то селективная налоговая или административная практика, где-то для этого преимущественно использовался эффект «внешней экономии» от создания при государственном участии элементов производственной инфраструктуры. Но даже в самых «свободных» от правительственного участия экономиках устойчивый модернизирующий рост не обходился без дорог, базовых систем энергоснабжения и коммуникаций и прочего, которые неизбежно отражали правительственное видение общественно-экономических приоритетов и создавались при его прямом или косвенном участии. Я уже не говорю об имеющих повсеместное распространение в развитом мире системах государственной поддержки промышленного и сельскохозяйственного экспорта через институты экспортного кредитования и страхования, защиты интересов национального бизнеса за рубежом дипломатическими и политическими (вплоть до военных) методами, защиты от конкуренции новых перспективных отраслей и принудительной реструктуризации утративших конкурентоспособность и т.д. Все это – азбука любого ответственного правительства в развитых странах (и, кстати, неотъемлемый элемент теории экономического роста, отвергаемый разве что представителями маргинальных течений); и утверждения о заведомой неэффективности и даже вредности такого рода «вмешательства» в экономику по крайней мере на сегодняшний день не имеют под собой никаких реальных доказательств. Ущерб экономике и экономическому росту наносит не продуманная система приоритетов и стимулов, а тотальный контроль над рынками симбиоза связанного с властью крупного бизнеса и коррумпированной бюрократии, который, кстати, не только не нуждается в прозрачных схемах государственного регулирования на основе публично провозглашенной стратегии, но и, напротив, несовместим с ними.

Конечно, наша проблема заключается в том, что нынешнее правительство (речь идет о лете 2003 г.) является по существу исполнительным органом олигархии. Оно преследует не общественные, а узко корпоративные, групповые интересы. Оно – это правительство – не может выполнять функции, объективно необходимые для прорыва в экономике и уровне благосостояния страны. Поэтому мысль моя заключается в том, что ничего не получится, пока политически не будет создано правительство общественных интересов. Можно сколько угодно придумывать совершенно правильные задачи и функции для правительства, но если нет способа создания правительства, которое не коррумпировано и способно профессионально выполнять теоретически совершенно верные пожелания, то все это – лишь добрые намерения, далекие от реальных перспектив.

В этой связи нельзя не заметить, что принципиально правильный тезис о необходимости дебюрократизации экономики на самом деле ни в коей мере не противоречит вышесказанному. Более того, дебюрократизация экономики в здоровом, а не извращенном ее понимании представляет собой не отказ от промышленной политики и ее инструментов, а повышение их действенности. Упрощение процедур и рационализация существующих ограничений (в том числе с учетом возможности обеспечивать их соблюдение) на самом деле ни в коей мере не препятствует, а, напротив, лишь создает благоприятные условия для содержательной части экономической политики.

Итак, если целью действительно является ускоренный экономический рост, а не личное обогащение узкой группы лиц, то это намерение в качестве обязательного условия должно сопровождаться выработкой и представлением обществу внятной стратегии такого роста и подробным разъяснением форм и методов ее реализации. Прежде всего это означает выбор сфер, хозяйственная деятельность в которых будет пользоваться режимом максимального благоприятствования. Здесь нельзя будет обойтись без формулирования отраслевых и территориальных приоритетов, а также без разработки цельной и последовательной программы действий правительства (а точнее, даже нескольких правительств, поскольку необходимый для такой программы временной горизонт явно выходит за рамки одного президентского срока) в сформулированном направлении.

И здесь мы упираемся в такой важный фактор, как отсутствие сегодня у государства, у федерального правительства системного видения того, какой должна быть новая структура российской экономики на средне- и долгосрочную перспективу. То есть, с одной стороны, бесперспективность развития, основанного на продолжении массового вывоза энергоносителей и ориентации основной части остальной экономики на обслуживание нужд экспортно-сырьевого сектора более или менее признается всеми, в том числе и на официальном уровне. В то же время, с другой стороны, вопрос о том, что должно прийти на смену этой модели, остается открытым. По крайней мере государство в лице федерального правительства так и не смогло сформулировать внятный ответ на этот вопрос.

Конечно, я вовсе не утверждаю, что премьер или министр экономразвития могут своим субъективным решением определить структуру российской экономики на 5–10 лет вперед. Но организовать общественный диалог на эту тему с привлечением тех, от кого зависят направление и формы инвестиционного процесса в ближайшем и более отдаленном будущем, а также независимых экспертов, с тем чтобы оценить его результаты и сформулировать соответствующие выводы для государственной политики – это прямая обязанность правительства в лице его экономического блока.

Естественно, набор приоритетов, который будет сформулирован по итогам общественного диалога и последующей работы экспертов, должен сопровождаться системой стимулов, необходимых для их реализации.

Мировая практика показывает, что конкретные инструменты, которые могут быть использованы для создания соответствующих стимулов, сильно различаются в зависимости от ситуации и даже от субъективного опыта наделенных соответствующими полномочиями чиновников: от очень косвенных до жестко административных. И это естественно: на самом деле природа и характер элементов используемого инструментария имеют второстепенное значение – главное, чтобы используемые меры были действенными.

В любом случае «выращивание» перспективных производств, способных выдерживать международную конкуренцию и одновременно вовлекать в производительное использование имеющиеся в стране человеческие ресурсы, а также уже накопленный в той или иной форме интеллектуальный и технологический потенциал – это прямая обязанность ответственного правительства в любой стране мира. В нашей же стране, где разрыв между общественным хозяйственным потенциалом и уровнем (а также качеством) его использования столь откровенно велик, эта задача приобретает особенно насущный характер.

 

Макроэкономическое регулирование в контексте долгосрочных целей экономической политики

Как я отметил в самом начале раздела, предлагаемый нами новый подход к преобразованию экономики включает в себя три основных элемента: 1) институциональные реформы как приоритетное направление экономической политики; 2) выработка долгосрочного видения структуры российской экономики и формирование на этой основе эффективной промышленной политики; и 3) разработка модели макроэкономического регулирования, адекватного реалиям хозяйственной жизни современной России и стоящим перед ней задачам.

Третий элемент в этом списке – политика макроэкономического регулирования – в нашей сегодняшней ситуации представляет собой относительно подчиненный элемент комплекса мер экономической политики, и для такого утверждения у нас есть достаточно веские причины. Действительно, до сих пор все попытки придать ей роль если не самодовлеющего, то во всяком случае главного инструмента стимулирования экономического роста оказались безрезультатными. Можно, в частности, напомнить, как в первые месяцы после начала политики «обвальных» реформ 1992 г. правительственные экономисты наивно полагали, что методами кредитно-денежной политики можно было в течение нескольких месяцев обеспечить в экономике состояние устойчивого равновесия, которое якобы вынудит предприятия, которые еще вчера были частью советской системы, вести себя как классические капиталистические фирмы в условиях почти совершенной конкуренции, то есть снижать издержки и цены, рационализировать и расширять производство, искать новые технические и рыночные возможности и т.д. По мере того как становилось очевидным, что ожидания как в отношении возможности достижения устойчивого равновесия, так и в отношении поведения предприятий на микроуровне не «стыкуются» с реальностью, начались поиски все новых макроэкономических условий, достижение которых якобы запустит механизм экономической стабилизации и устойчивого роста. Последовательно были перепробованы все инструменты – сдерживание роста денежной массы в обращении (в том числе и в таких извращенных формах, как невыдача средств на зарплату госслужащим и неоплата уже выполненного госзаказа), попытки манипулирования процентными ставками, фиксирование с помощью «коридоров» валютного курса на годы вперед, искусственное замораживание регулируемых цен и тарифов или, наоборот, попытки вывести их на уровень высокой рентабельности и так далее. В качестве важных промежуточных рубежей назывались вначале обеспечение «неинфляционного» финансирования государственного бюджета и снижение ставок внутренних заимствований; стабильность курса рубля в рамках планового коридора; снижение инфляции и ставок по кредитам до тех или иных заданных потолков, затем бездефицитный бюджет и положительное сальдо торгового баланса, еще позже – «достаточный» объем золотовалютных резервов, способный гарантировать выплату внешних долгов и поддержку рыночного курса рубля на существующем уровне.

Список таких рубежей, большинство из которых было пройдено без заметного эффекта для экономического роста, можно продолжить и далее. И сегодня, спустя почти 12 лет после начала рыночных преобразований, мы все еще имеем экономику, которая в количественном отношении не может выйти даже на предреформеннный уровень, а в качественном – по прежнему неспособна обеспечить хотя бы минимальную уверенность в среднесрочной, не говоря уже о долгосрочной перспективе.

В свое время много было сказано об ошибках в оценке ситуации и выборе мер макроэкономической политики на различных этапах рыночных преобразований. О том, что такие ошибки действительно были, говорит уже хотя бы печально известный финансовый кризис 1998 г., которого при грамотной политике, безусловно, можно было избежать – при всей сложности ситуации, при всей весомости непредсказуемых факторов и высокой зависимости бюджета от рынка государственных заимствований. И все же бесспорное наличие в этот период разного рода субъективных ошибок ни в малой степени не отменяет тот факт, что даже самая удачная политика в области макроэкономического регулирования существенным образом не изменила бы ситуацию к лучшему.

Мне уже приходилось говорить о том, что макроэкономическая политика в том виде, в котором она присутствует в развитых рыночных экономиках, разработана как инструмент, пригодный для использования именно в этих странах и при выполняемых именно в них условиях. Как средство воздействия на экономических агентов она предполагает наличие развитой рыночной экономики, большого количества эффективных производителей и сеть высокоразвитых экономических и общественных институтов, в том числе развитых форм института финансового посредничества. Причем для успеха этой политики необходимо, чтобы у всех участников этой достаточно сложной системы взаимоотношений был накоплен большой позитивный опыт, позволяющий с достаточной долей уверенности предвидеть последствия той или иной регулирующей меры и реагировать на нее, во-первых, предсказуемо, а во-вторых, в ощутимых масштабах.

Мы же в России сегодня имеем дело с экономикой, где просто нет достаточно большого количества крупных производственных и финансовых компаний, способных реагировать на инструменты «тонкой настройки» кредитно-денежной сферы, да и необходимых для этого институтов. Если перевести это на более привычный язык, в России нет предпринимателей, на которых бы произвело хоть какое-то воздействие снижение учетной ставки Центрального банка, скажем с 18 до 16 %. Более того, у нас нет банков, которые бы отреагировали на это снижение расширением кредита или снижением его стоимости. Самое интересное, у нас нет и центрального банка, который бы проводил операции дисконтирования векселей по учетной ставке, а ставка рефинансирования ЦБР имеет в лучшем случае чисто бухгалтерское значение.

То же относится и к большинству других инструментов косвенного рыночного регулирования. Например, если в развитой западной экономике даже очень небольшие изменения уровня ставок по кредитам и депозитам способны привести в движение огромные массы краткосрочного капитала, который реагирует на такие изменения переходом из одной экономики в другую, то для нашей страны влияние изменений подобного рода ничтожно по сравнению с влиянием на динамику движения капитала разного рода институциональных и политических рисков.

Другой пример – реакция бизнеса на такие важные для западной экономики индикаторы, как относительные размеры государственных расходов, государственных заимствований и их стоимость, динамика золотовалютных резервов государства и т.д. Если в развитой капиталистической экономике – это важный фактор коррекции производственных и инвестиционных планов крупных корпораций, то в нашем случае это, главным образом, предмет для академических и отчасти журнальных дискуссий, обладающий ничтожно малым влиянием на процесс принятия решений крупными собственниками и управляющими. И это тоже вполне естественно: теоретически ожидаемое влияние некоторого повышения стоимости внутреннего кредита (например, в результате повышенного уровня внутренних государственных заимствований) на любой отдельно взятый бизнес просто ничтожно по сравнению с риском очередного правоохранительного «наезда» или сгущения политических и административных туч.

Поэтому в отношении такого блока мер экономической политики, как макроэкономическое регулирование, должна быть занята максимально прагматичная и реалистичная позиция. В частности, можно сформулировать ряд принципов, которые должны помочь выработать взвешенный, но эффективный подход к использованию имеющегося в руках правительства и доступного для него инструментария.

Прежде всего, это относится к целям и задачам макроэкономической политики. Надо понимать, что в наших условиях главной задачей макроэкономической политики на обозримую перспективу должно стать не стремление стимулировать активность производителей методами кредитно-денежной или валютной политики (которые, как это было сказано выше, сегодня для этой цели совершенно неэффективны), а создание благоприятного фона, благоприятной среды для институциональных и структурных реформ, а также осуществления активной промышленной политики.

В чем должен выражаться этот благоприятный фон? Я бы отметил здесь как минимум три обстоятельства.

Во-первых, необходимо всеми доступными методами исключить возможность резкой дестабилизации общей ситуации в экономике и окружающей ее среде. Конечно, инструменты макроэкономического регулирования бессильны перед политической нестабильностью, которая может и будет периодически возникать в результате близоруких и неуклюжих движений нашей политической элиты, но могут в известной мере смягчать ее последствия. Главное же – отвечающие за эту политику ведомства и органы, в первую очередь Центральный банк и Министерство финансов, должны предотвращать резкие колебания индикаторов валютного и финансовых рынков (в той мере, в который последние у нас имеются), создавая атмосферу уверенности в том, что в обозримом будущем у нас не будет «крахов», дефолтов, всякого рода «черных вторников», «черных четвергов» и т.п. Необходима также полная уверенность участников рынков и инвесторов, что основные макроэкономические параметры (например, состояние торгового баланса и баланса по текущим операциям, параметров бюджетной системы, государственного долга, совокупной внешней задолженности, золотовалютных резервов и т.п.) не выйдут за определенные рамки, которые потребовали бы существенного изменения условий регулирования или ограничения свободы действий предприятий (ужесточение режима конвертируемости рубля, дополнительные ограничения на движение капитала, моратории на исполнение внешних обязательств и т.п.).

Во-вторых, важнейшей задачей макроэкономической политики в условиях проведения институциональных и структурных реформ должно быть удерживание экономики от спада в те периоды, когда воздействие разного рода негативных факторов приобретает угрожающий характер. Следует ясно понимать, что ощущение необходимости реформ всегда возникает в периоды кризисов, но осуществление этих реформ во много раз легче в условиях, когда экономика переживает пусть медленный, но подъем. Как я уже говорил, в условиях острого кризиса государственной власти, как правило, не до реформ – она слишком озабочена гораздо более актуальной для нее проблемой выживания, и все благие начинания типа налоговых реформ неизбежно откладываются в долгий ящик до лучших времен. Поэтому задача макроэкономической политики в условиях реформ – удерживать экономику от спада, поддерживать в ней тенденцию к росту деловой и инвестиционной активности даже ценой допущения в отдельные периоды негативных явлений в денежной сфере.

В-третьих, макроэкономическое регулирование должно смягчать негативные последствия структурных реформ (а они неизбежно возникнут, например, в ходе реформы финансового сектора) и тем самым создавать по крайней мере приемлемую атмосферу для их проведения.

В целом же главное заключается в том, что макроэкономическая политика не должна быть самодовлеющей частью экономической политики правительства, она должна стать подчиненной частью комплексной стратегии государства, нацеленной на модернизацию экономики как единую общественную суперзадачу.

Далее. Несколько слов необходимо сказать и о принципах формирования макроэкономической политики в контексте всего, что было сказано выше по этому поводу.

Во-первых, вряд ли есть необходимость ориентироваться на точные целевые параметры таких показателей, как размеры денежной массы, объем золотовалютных резервов, уровень инфляции и процентных ставок, значение валютного курса рубля и т.п. Если задачей макроэкономической политики является оперативное реагирование на дестабилизирующие воздействия и на всплески негативных ожиданий и настроений, то достижение конкретных показателей к той или иной дате не имеет для экономики и ее агентов большого значения. К тому же прошлый опыт показывает, что реальные показатели по итогам хозяйственных периодов практически всегда сильно отличались от соответствующих ориентиров. В этом отношении целесообразнее скорее более четкое формулирование основных принципов и логики действий органов макроэкономического регулирования, их бульшая прозрачность и открытость для общества и экономических агентов.

Во-вторых, принципом макроэкономической политики должна быть ее максимальная гибкость. В условиях, когда взаимосвязи между отдельными макроэкономическими параметрами могут быстро меняться (в силу того, что изменяются и структурные показатели экономики, и природа хозяйствующих субъектов, составляющих ее костяк), органы регулирования должны быть готовы в любой момент изменить свои подходы, опираясь прежде всего на эмпирический опыт и анализ текущей информации о поведении экономических агентов и отражающих его показателей.

Наконец, в-третьих, избираемые методы воздействия и инструментарий этой политики должны быть адекватны не только ситуации, но и реалиям существующей у нас хозяйственной системы, а также степени зрелости экономических агентов. Если наша хозяйственная система эклектична и во многом архаична, если весьма важную роль в ней играют неформальные отношения и административный ресурс, то было бы наивно полагать, что уйти от нее можно без использования инструментов и методов, этой системе соответствующих, а значит, единственно действенных по отношению к ней. Конечно, в большей степени это относится к другим блокам экономической политики, в первую очередь к институциональным и структурным реформам, но остается справедливым и в отношении макроэкономического регулирования. Если методы так называемой тонкой настройки не приносят ожидаемого результата, то воздействие на экономических агентов иными методами выглядит оправданным.

 

Необходимость ключевых политических решений

До сих пор мы говорили если не исключительно, то во всяком случае преимущественно об экономической стратегии, о том, какую экономику и каким образом нам предстоит построить. Вместе с тем очевидно, и мы это уже отметили, когда предваряли конкретные направления новых подходов к долгосрочной экономической политике общими замечаниями, что для успеха усилий практически по всем направлениям, о которых шла речь в этой лекции, необходимы адекватные политические условия, а для этого, в свою очередь, необходимы серьезные, ответственные и, я бы сказал, бесстрашные политические решения.

Главная проблема здесь заключается в том, что политический механизм в нашем государстве в его нынешнем виде не выполняет свою главную функцию – создание и поддержание социально ответственного и ориентированного на общественные цели механизма управления страной. Проблема при этом – не в конкретных личностях (среди которых много незаурядных), не в той или иной фамилии, а в системе отношений, которая, к сожалению, не позволяет в полной мере реализовать ни одно благое реформаторское начинание.

В разделе, посвященном институциональным реформам, я говорил о том, что наши административные и хозяйственные органы не просто слабы или малоэффективны: главная проблема состоит в том, что, не выполняя возложенные на них общественные функции, они занимаются деятельностью, не имеющей к этим функциям никакого отношения. С известными оговорками то же самое можно сказать и о политических институтах. Правительство, ответственное перед парламентом, по-прежнему остается для России какой-то далекой мечтой: законодатели могут, конечно, критиковать правительство за его действия, могут даже давать ему советы (главным образом, правда, заочно), но повлиять на его действия, не говоря уже о его персональном составе, практически не в состоянии.

Далее, законодательная деятельность парламента, то есть Федерального Собрания, также весьма специфична. В условиях, когда значительная часть проектов законодательных актов имеет либо слишком частный, либо чисто формальный характер (последнее, кстати, неизбежно при наличии поистине колоссального разрыва между законом и реальной жизнью), парламентское обсуждение законопроектов и внесение в них поправок оказывает на реальное состояние дел в обществе слишком слабое воздействие, не говоря уже о том, что всерьез не воспринимается населением.

В результате политические партии оказываются по существу лишены возможности исполнять свои главные функции в любой современной демократической политической системе, а именно: формировать правительство, если они добились на выборах парламентского большинства, или реализовывать свои заявленные позиции через принятие или, наоборот, блокирование законов, непосредственно определяющих условия жизни их избирателей. Вместо этого они, как правило, занимаются деятельностью, которая изначально должна быть чужда политическим партиям федерального уровня – мелким лоббированием частных интересов, не связанных с социальной базой этих партий, пиаром отдельных политиков, своего рода платной рекламой по индивидуальным заказам и т.д. и т.п.

Здесь, как и в экономике, невозможность для публичной политики выполнять естественные для нее функции ведет к росту роли и влияния политики теневой, то есть решениям и интригам, скрытым от внимания и контроля со стороны общества. К каким печальным последствиям это может привести, я думаю, понимают все, кто профессионально занимается в России политикой.

Что же касается рядовых граждан, то они в значительной своей части просто махнули рукой на политическую власть и не ждут от нее ничего, кроме, может быть, дополнительных неприятностей. Это вполне устраивает нынешнюю власть: пассивность граждан позволяет узкой группе лиц прибрать к своим рукам не только экономику, но и политику в России.

Рано или поздно складывающуюся сегодня систему надо будет менять. Если честные люди остаются апатичными и равнодушными, дело смены надстройки окажется в руках политических экстремистов. Чем это чревато в России объяснять не надо. Поэтому именно здоровая часть политической элиты нашего общества при опоре на социально активную часть просто обязана взять в свои руки процесс преобразования политического устройства в стране.

Первое, что, с моей точки зрения, крайне необходимо, это в исторически кратчайшие сроки перейти наконец к системе политически ответственного перед парламентом и избирателями правительства. Иначе не преодолеть ни инерции и косности исполнительного аппарата, ни апатии людей, а без этого, в свою очередь, даже самая замечательная стратегия и построенные на ее основе модели экономической политики останутся не более чем любопытным историческим казусом.

Второе – это формирование и ускоренное втягивание в политический процесс социальных и профессиональных добровольных объединений граждан и предприятий. Отраслевые объединения предпринимателей, профсоюзы, территориальные ассоциации должны публично формулировать свои цели и интересы, открыто вести диалог и сотрудничать с политическими партиями и соответствующими комитетами в законодательных органах, и отчитываться обо всех своих действиях перед своими участниками и сторонниками. Это, с одной стороны, будет реально способствовать формированию в России полноценных институтов гражданского общества, а с другой – объективно будет выбивать почву из-под ног деятелей теневой политики и закулисных интриг.

Третье, что абсолютно необходимо в сегодняшней ситуации – это внесение полной ясности в вопрос о политике и практике правоохранительных органов, о логике и истинных мотивах их действий. На самом деле это сегодня один из наиболее важных и болезненных вопросов для страны. До тех пор, пока в действиях правоохранительных органов, в первую очередь органов прокуратуры и следственных комитетов МВД, не будет просматриваться ясной и понятной обществу логики, любое уголовное дело или иные репрессивные меры в отношении бизнеса или публичных фигур будут рассматриваться населением в криминальных категориях: «наезд», «разборка», «отработка заказа» и т.п. Тем более что сами правоохранительные органы дают для этого массу поводов. В этих условиях о таких важных кирпичиках современной высокоразвитой экономики, как законопослушность, уважение к правилам, стремление к общественному признанию и т.п., можно просто забыть.

Аналогичная проблема существует и в отношении средств массовой информации. При том влиянии, которое СМИ пока имеют в современном российском обществе, вопрос об их ответственности стоит очень остро. На самом деле они – такие же ключевые участники политического процесса, как и парламент, политические партии или правительство. В то же время гражданские или политические позиции многих крупнейших средств массовой информации, в том числе федеральных телекомпаний, не просто контрпродуктивны, они находятся на грани (а подчас и за гранью) пределов, устанавливаемых уголовным кодексом. Последнее, в частности, относится к многочисленным случаям пропаганды национальной и социальной вражды, расовой и религиозной розни, политической и идеологической нетерпимости. О таких мелочах, как призывы к уклонению от исполнения законов, пристрастный и однобокий показ событий, своеобразное толкование норм общественной морали, я уже не говорю. Здесь также необходимо найти и законодательно закрепить такую форму взаимодействия СМИ с органами власти, которая, с одной стороны, давала бы прочные гарантии независимости редакционной политики печатных и электронных СМИ от исполнительных органов, а с другой – предохранял бы общество от деструктивных действий со стороны СМИ через элементы гражданского, то есть негосударственного общественного контроля.

В отличие от экономической политики, в отношении которой различие взглядов и интересов закономерно и естественно, целый ряд ключевых политических решений объективно совпадает с интересами всех основных общественных сил страны, за исключением экстремистских. Поэтому здесь есть почва для соглашения, которое бы объединяло все конструктивные политические силы России, включая президента, правительство, представленные в парламенте политические партии и крупнейшие общественные объединения, то есть являлось бы своего рода российским вариантом «пакта Монклоа» и устанавливало бы основные цели, принципы и временные рамки политических преобразований на 5–10 лет вперед. Достижение такого рода консенсуса – задача сложная, но, на мой взгляд, неизбежная. Для этого нужны лишь три условия: реальное желание участников этого процесса не обогатиться лично, а сохранить Россию как самостоятельное государство в новом столетии; интеллектуальная честность в отношении того, что нужно сделать; и, наконец, умная и бесстрашная политическая воля.

Содержание