Догадка Ферма

д'Айон Жан

Изучая экономическую историю Европы, французский профессор Жан д'Айон увлекся историей политической и, неожиданно для себя став писателем, начал публиковать роман за романом об эпохе «Трех мушкетеров». Этому бурному периоду, по сей день полному неразгаданных тайн, он посвятил своп знаменитый цикл исторических детективов о Луи Фронсаке.

Октябрь 1643 года. Идет к концу Тридцатилетняя война. Дипломаты Франции и других стран готовятся к Мюнстерской конференции, где будут решаться судьбы Европы. И вдруг выясняется, что в самом засекреченном отделе министерства иностранных дел — в шифровальном бюро — орудует шпион, и содержание зашифрованных депеш становится известно врагу. Кардинал Мазарини уверен: только Фронсак сможет найти предателя. Дело оказывается чрезвычайно опасным. Луи приходится сражаться и с очаровательными интриганками, и с безжалостными злодеями. К тому же необходимо срочно создать новый код, который противнику не разгадать. И в этом Фронсаку должны помочь лучшие умы Франции — математики Блез Паскаль и Пьер Ферма.

 

Главные действующие лица

Клод Абер, служащий шифровального бюро

Мишель Ардуэн, муж Марго Бельвиль

Жан Байоль, старший клерк конторы Фронсаков

Шарль де Барбезьер, шевалье де Шемро, брат Франсуазы де Шемро

Маффео Барберини, папа Урбан VIII

Таддео Барберини, его брат, префект Рима

Марго Бельвиль, управительница поместья Мерси

Шарль де Бреш, книготорговец с площади Мобер

Антуанетта Бувье

Гийом Бувье, мастер на все руки и привратник, брат Жака Бувье

Жак Бувье, сторож, отец Никола Бувье

Жаннета Бувье, мать Никола, кухарка Фронсаков

Никола Бувье, слуга Луи Фронсака

Филипп Бутье, королевский прокурор, заместитель канцлера Сегье

Жюли де Вивон, племянница маркизы де Рамбуйе, жена Луи Фронсака

Катрин де Вивон-Савелли, маркиза де Рамбуйе

Венсан Вуатюр, поэт

Томмазо Гандумчи, торговец перчатками и духами

Симон Гарнье, служащий шифровального бюро

Генрих II Лотарингский, герцог де Гиз

Поль де Гонди, коадъютор архиепископства Парижского

Жермен Готье и его сестра Мари, слуги

Гофреди, рейтар на службе у Луи Фронсака

Леон-Помпе д'Анжен, маркиз де Пизани, сын мадам де Рамбуйе

Изабо д'Астарак, маркиза де Кастельбажак, сестра Луи д'Астарака

Луи д'Астарак, маркиз де Фонтрай

Симон Антуан Дре д'Обрэ, начальник полиции превотства и виконства Парижских

Морис де Колиньи, внук адмирала Колиньи

Анна Корнюэль, подруга маркизы де Рамбуйе

Себастьен Крамуази, книготорговец

Симон л'Инносан, трубочист

Жан Ла Гут, дозорный лучник Гран-Шатле

Мишель Ле Телье, военный министр

Франсуаза де Лепинас, компаньонка маркизы де Кастельбажак

Юг де Лион, секретарь кардинала Мазарини, маркиз де Френ

Анри-Огюст де Ломени, граф де Бриен, государственный секретарь по иностранным делам

Антуан Малле, привратник Фронсаков

Мадам Малле, служанка Фронсаков, жена Антуана

Шарль Мансье, служащий шифровального бюро

Клод де Мем, граф д'Аво, суперинтендант финансов

Марен Мерсен, францисканский священник

Луиза Муайон де Шанкур, художница

Исаак Муайон, ее брат

Жан-Франсуа Нисрон, францисканский священник

Джузеппе Дзонго Ондедеи, камердинер Мазарини

Блез Паскаль

Исаак де Порто, сеньор дю Валлон по прозвищу Портос, мушкетер

Антуан Россиньоль, глава шифровального бюро

Шарль де Сент-Мор, барон де Монтозье, губернатор Верхнего Эльзаса

Абель Сервьен, граф де Ла Рош дез Обье, бывший военный министр

Жедеон Тальман, писатель и банкир

Гастон де Тийи, комиссар полиции

Пьер де Ферма, тулузский магистрат

Луи де Фронсак, сын нотариуса Пьера Фронсака, кавалер ордена Святого Михаила и маркиз де Вивон

Пьер Фронсак, нотариус

Фабио Чиджи, посланник папы Урбана VIII в резиденцию парижского нунция

Гийом Шантлу, служащий шифровального бюро

Франсуаза де Шемро, по прозвищу Прекрасная Блудница

 

1

Вторник, 3 ноября 1643 года

Уже несколько дней шел дождь, и временами поднимался шквальный ветер, опустошавший окрестности. В восьми лье к северу от Парижа, в замке Мерси, где полным ходом шло строительство, Луи Фронсак, кавалер ордена Святого Михаила и новый хозяин поместья, стоял у окна в большой зале и мрачно разглядывал двор своего поместья, за которым простирались поля.

Молодой человек — он родился чуть больше тридцати лет назад, 1 июля 1613 года — был одет очень просто, в черный бархатный камзол с разрезами на рукавах, из которых выглядывала белая рубашка, манжеты, украшали черные галаны. Эти банты, обычно многоцветные, служили знаком отличия, как при дворе, так и в городе. Франты нацепляли их почти везде. Луи Фронсак, бывший нотариус, всегда выбирал себе черные, под цвет своей одежды.

За его спиной в камине потрескивал огонь. Жюли, молодая жена Фронсака, спустилась на кухню, чтобы осмотреть провизию, принесенную крестьянами из деревушки. Ныне в старом замке проживало — в тесноте — пятнадцать человек, и всех нужно было накормить.

Замок, старинное сооружение в два этажа, с чердаком, был построен на месте античного овального зала. Почти квадратный двор изначально защищала крепостная стена. Ее снесли, заменив двумя элегантными крыльями из камня и кирпича, которые пока еще не были достроены. Шевалье и его супруга жили на втором этаже, равно как бывший солдат и телохранитель Луи Гофреди, деливший свою комнату с Никола, верным кучером и секретарем. На том же этаже обитали управительница Марго Бельвиль с мужем Мишелем Ардуэном, бывшим плотником, который занимался ремонтом старого здания.

На самом верху разместились Жермен Готье и его сестра Мари, обитатели деревушки Мерси, поступившие на службу к Фронсакам: Жермен как слуга на подхвате, а Мари — как горничная Жюли. Была еще старая чета Юберов, бывших сторожей поместья, и несколько крестьян из Мерси, которые под руководством Марго Бельвиль убирали строительный мусор, запасали дрова для каминов, ухаживали за лошадьми и содержали в порядке дом.

Свадьба Луи и Жюли состоялась месяц назад, и уже возникли серьезные денежные проблемы. Жюли только что попросила у мужа крупную сумму в серебряных экю, чтобы оплатить последнюю поставку камней. По крайней мере, они надеялись, что последнюю! Эти камни нужны были для перекрытий и окон на втором этаже правого крыла, где полным ходом шли строительные работы. В любом случае до весны ни одна телега сюда уже не доберется, поскольку дороги станут непроходимыми.

Погруженный в мрачные мысли, Луи следил теперь за людьми на раскисшем дворе, которые под присмотром Мишеля Ардуэна сгружали с двух больших телег тесаные камни.

Дождь, грязь и ветер отнюдь не облегчали их работу. Луи подумал, что мадам Юбер, полновластно царившая на кухне, должна бы приготовить им горячую похлебку с салом, чтобы они согрелись, когда закончат разгрузку.

Потом Луи перевел взгляд на две кирпичные пристройки, обрамлявшие старый замок. Их целиком закрывали деревянные леса, и он надеялся, что ветер не снесет их. Эти крылья, о которых так мечтала Жюли, придумал и нарисовал мсье Мансар, друживший с мадам де Рамбуйе, теткой его супруги. Левое было почти завершено, хотя черепичную крышу еще не соорудили. Остов, построенный Мишелем Ардуэном, напомнил Луи перевернутый каркас огромного боевого корабля, и он ощутил прилив гордости при мысли, что это все — его собственность.

Зато справа кирпичные стены не превышали в высоту три туаза. Сколько же денег потребуется, чтобы закончить строительство, горестно подумал молодой человек. Пятьдесят тысяч ливров, самое малое! Как будто у него имеются эти пятьдесят тысяч!

Он вздохнул, удрученный неизбежными ближайшими расходами.

Удар грома вывел его из мрачного оцепенения. Он приободрился и выругал самого себя: в конце концов, какой путь уже пройден с той зимы, с того дня, когда они с Жюли и его родителями пришли в ужас, увидев замок в развалинах и заброшенную землю кругом.

Положительно, покойный король Людовик, возвысив его до кавалера и сеньора Мерси, преподнес ему отравленный подарок. Имение Мерси уже больше ста лет пребывало в запустении, а земли его не только не приносили дохода, но и дорого обходились короне, из милости, содержавшей жителей.

Отныне Луи был самым настоящим сеньором, имевшим право вершить мелкие судебные дела. Он не испытывал от этого никакой гордости и считал себя скорее гарантом выживания двух сотен несчастных крестьян, которые с трудом обеспечивали себе пропитание, настолько запущенным было хозяйство. Эта новая для него ответственность порождала одни страхи.

Он вновь подумал о том, что уже влез в солидные расходы. Старое здание находилось в таком плачевном состоянии, что пришлось переделать весь остов и заменить черепичную крышу. И это не считая новых окон, высоких и широких, которые потребовала пробить Жюли, желавшая иметь светлый дом. Внутри все заплесневело и сгнило от времени, и они заменили двери, стенные деревянные панели, даже полы и потолки.

Без Мишеля Ардуэна, плотника, умевшего делать все, и его жены Марго, крайне экономной в денежных вопросах, ничего бы не получилось.

Теперь благодаря многочисленным каминам, которые были вычищены и частично переложены, в замке стало сухо и тепло. Дров вполне хватало, зато места было явно недостаточно. Кухню переместили в подвал, и только огромная зала площадью двадцать туазов на десять, с двумя прекрасными каминами, осталась в первозданном виде, на первом этаже. Именно в ней происходили свадебные торжества.

К большой зале примыкали с двух сторон комнаты поменьше. Левая стала библиотекой и рабочим кабинетом Луи, а правая — оружейной. Это была вотчина старого рейтара Гофреди.

Жилые помещения располагались на втором этаже. Там было пять спален; две для Луи и его супруги, одна для родителей или гостей, одна для Мишеля и Марго, последняя же — для Гофреди и Никола. Слуги теснились на чердаке, который разделили временными перегородками на маленькие клетушки.

Конечно, жизнь была трудной, но каждый мог наслаждаться теплом и трижды в день получать сытную еду в большой зале, где за длинным дубовым столом собирались все обитатели дома.

Ветер задул с удвоенной силой, струи дождя хлестали в окна. Телеги были почти разгружены, и несколько человек уже укрылись на кухне, чтобы поесть супа или выпить горячего вина. Деревья, окружавшие поместье, давно облетели, и пухлые черные облака, мчавшиеся по небу, усиливали ощущение печали.

А ведь в конце лета здешняя природа так радовала взор, с грустью подумал Луи. Денег тогда хватало, и на стройке трудилось больше пятидесяти человек. Полуразвалившуюся крепостную стену вокруг двора снесли с легкостью, старое здание обрело прекрасную черепичную кровлю, положенную на новенький остов. Строительство крыльев шло в таком быстром темпе, что Мишель Ардуэн надеялся завершить все до зимы.

Но преждевременное наступление ненастья прервало работы.

Теперь деньги скоро закончатся, с отчаянием твердил себе Луи, ощущая болезненную тяжесть в желудке.

Его блуждающие мысли обратились к сцене, которая произошла два месяца назад в кабинете кардинала Мазарини, нового премьер-министра Франции, в присутствии Мишеля Ле Телье, военного министра.

— Предлагаю вам пост офицера в моем доме, шевалье, — сказал тогда кардинал. — Вы мне снова понадобитесь.

Луи после некоторого колебания ответил:

— Монсеньор, я был счастлив и горд, помогать вам и служить королю. Но я не создан для такой жизни. Сейчас мне хочется только одного: в покое и любви жить с моей супругой.

Кардинал был разочарован, возможно, даже недоволен подобным отказом. Тем не менее, он наградил его суммой в тридцать тысяч ливров. Это было все, чем располагал Луи, чтобы продержаться до будущего урожая, иными словами, до июля.

Сейчас он твердил себе: почему я не принял предложения министра?

Дойдя в своих унылых размышлениях до этого пункта, он услышал, как за спиной у него отворилась дверь. Именно через нее по винтовой лестнице можно было спуститься на кухню. Вернулась его жена. Блеск и свежесть Жюли, улыбающейся и веселой, с розовым лицом без малейших следов пудры, всегда вызывали у Луи чувство радости и счастья. А Жюли де Вивон была хороша, как никогда, в этом бирюзовом корсаже и юбке под цвет глаз. Заботясь об элегантности или ради деревенского удобства, она приподняла подол, заколов его бантами, чтобы открыть взору плутовку, нижнюю юбку, под которой таилась скрытница, заветная мечта всякого любовника. Ее завитые волосы, собранные в валики на висках, подчеркивали прелестную челку.

Жюли сразу заметила озабоченный вид мужа. Она поняла, что его вновь тревожит будущее. Сколько уже раз они об этом говорили!

— Ты напрасно терзаешься, — сказала она, подойдя к нему и взяв его за руки. — Денег нам хватит, мы едва притронулись к тридцати тысячам, которые Мазарини дал тебе в благодарность за то, что ты спас ему жизнь.

Он принужденно улыбнулся и машинально поправил один из черных бантов, стягивающих манжету его рубашки, оставив другую руку в ладони Жюли.

— Возможно, но продержимся ли мы до будущего лета? Нам нужно отложить десять тысяч ливров, чтобы завершить самые срочные работы и оплатить материалы, в частности, эти проклятые камни. Не считая затрат на старую ферму с ее прогнившими амбарами. Десяти тысяч едва хватит, чтобы прожить зиму и весну до будущего урожая, заплатить нашим слугам и помочь несчастным обитателям Мерси. Подумай, ведь если тратить пол-ливра в день, что совсем немного, нам понадобится, по меньшей мере, три тысячи для двадцати человек, которые находятся у нас на попечении. А скорее всего, пять тысяч. Добавь к этому закупку посевного зерна и живности. У нас нет ни коров, ни лошадей для перевозки и пахоты. Каждое животное стоит не меньше ста ливров, и я еще не посчитал инвентарь для обработки земли. Весной надо будет платить рабочим. Даже десять солей в день составят пятьдесят ливров на человека, самое малое, и все это до сбора урожая.

— Ну и что же? — ответила она, с напускным равнодушием пожав плечами. — У нас остается еще десять тысяч ливров! Сверх того, мы можем занять денег у какого-нибудь банкира. У нас сто парижских арпанов прекрасной земли под пшеницу, двадцать арпанов порожних пастбищ. Леса полны дичи и занимают площадь в сто пятьдесят арпанов. Обработав только половину земель, мы получим, за вычетом расходов на семена, от трех до четырех тысяч ливров. Да ты и сам это знаешь. Заведем скотину, Мишель поставит лесопилку, и наше имение принесет нам в будущем году от семи до девяти тысяч ливров, а бог даст, и больше.

— Ты права. Но ведь мы должны на что-то жить и поддерживать свое положение. Когда парламент утвердит пожалованный мне титул и я стану маркизом, мы должны будем выезжать ко двору. Нам нужна одежда, мебель для замка. У тебя нет достойных платьев. И как станем мы принимать нашего соседа, герцога Энгиенского, живя в такой нищете?

— Мы будем жить просто и не поедем ни в Париж, ни ко двору. Я сама буду шить одежду, и расходы окажутся небольшими. У нас много леса. И есть мое приданое, мы можем смело его тратить. Король дал матери десять тысяч ливров на мои нужды.

— Не такую жизнь я тебе обещал, Жюли. И не такие обязательства давал твоей тетушке, — возразил он, покачивая головой.

Она отпустила его руку и отступила чуть назад, с улыбкой посмотрев на него. Как же красив ее супруг, несмотря на слишком короткие волосы и жиденькие усы!

— Почему ты так улыбаешься? — спросил он сердитым тоном.

— Когда я с тобой познакомилась, у тебя были длинные волосы до плеч и усы красиво топорщились. Ты стал слишком серьезным в этом старом камзоле черного бархата. Ты почти похож на нотариуса, — фыркнув, добавила она.

Три месяца назад монах Нисрон наголо обрил Луи, когда тот гримировался под разбойника, чтобы проникнуть в банду головорезов герцога де Бофора.

Он улыбнулся, словно покоряясь судьбе:

— Волосы у меня отрастут, Жюли! Но тревоги наши не исчезнут.

Она вновь приблизилась к нему и, вздохнув, нежно погладила его по щеке:

— Вот что я скажу тебе, Луи. Ты не из-за денег тревожишься. По правде говоря, я наблюдаю за тобой со дня свадьбы: ты просто скучаешь!

— Как я могу скучать? Ведь у нас столько дел, — вяло возразил он.

— Да, ты скучаешь, Луи Фронсак! В Париже ты вел другую жизнь! Эти твои расследования, поиски занимали твой ум. Здесь работами руководит Мишель, Марго управляет домом, я занимаюсь всем остальным. Тебе нечего делать, и ты томишься. Ты думал, я буду несчастлива в сельской глуши, а мне тут все нравится. Это ты сожалеешь о Париже, о приключениях и опасностях!

— Неправда, — не слишком убедительно возмутился он.

— Нет, правда! — пожурила она его. — И ты сам это прекрасно знаешь! Порой я спрашиваю себя, а не следовало ли тебе принять пост офицера в доме Мазарини.

— Нет, милая, я ни о чем не сожалею…

Он заколебался, потом продолжил с легкой улыбкой:

— Но ты все, же права, иногда такая жизнь меня немного тяготит. Вероятно, из-за этих дождей, которые никак не прекратятся, из-за этого зловещего ветра…

— В первые же погожие дни мы вернемся в Париж, — обещала она. — Проведем там несколько недель, и, возможно, Гастон поручит тебе какое-нибудь жуткое расследование.

Это обещание вернуло Луи некоторую бодрость.

— Я проверю камни вместе с Мишелем и спрошу у него, хватит ли их для достройки крыльев. Сегодня после обеда, невзирая на дождь, мы могли бы посмотреть, где он собирается установить черпаковое колесо — хочет подвести воду к замку.

— Тебе нужно еще выбрать доски для обшивки большой залы. Они сушатся в комнате рядом с конюшней, и уже сейчас их можно подобрать по размеру.

За обедом собрались все обитатели дома. Дюжина человек расселась за столом, им подавали еду две служанки и молодой лакей, нанятые в Мерси.

Во время обеда — густой суп с ветчиной и хлебом, поджаренным в кухонной печке, — Марго решила затронуть весьма важный для нее вопрос, о котором супруг ее заговаривать не решался.

Марго была управительницей замка. Когда-то она торговала книгами, затем познакомилась с Луи, и он взял ее к себе на службу. Лицо у Марго было угловатое и некрасивое, что усугублялось выражением вечного недовольства. Гладко зачесанные волосы, собранные в шиньон на затылке, и платье из темного полотна придавали ей суровый вид. Единственные люди, которым удавалось вызвать у нее улыбку, были супруг Мишель и хозяин, Луи Фронсак. Но, в отличие от мужа, она своего господина не боялась, а просто обожала.

— Мсье шевалье, вы помните о десяти тысячах ливров, которые благодаря вам передал мне маршал де Бассомпьер?

— Конечно, Марго. Они по-прежнему в надежном месте, в конторе моего отца, и, если я не ошибаюсь, приносят вам двадцать ливров за день.

— Так и есть, мсье, и я вам признательна от всего сердца. Поэтому и решила поговорить с вами. Аббатство де Руайомон владеет землями на другом берегу Изьё. Однако у настоятеля нет права на постройку моста, и поля эти недоступны для монахов. Пока ваш мост не снесло паводком, они им пользовались, но теперь земли эти совсем заброшены. Я повидалась с аббатом. Он готов продать мне прекрасный луг за шесть тысяч ливров или даже меньше. Мишель уже ездил туда. По его словам, это половина реальной цены, поскольку такая земля принесла бы двенадцать за денье.

— Но вы можете сделать это и без моего согласия, Марго!

— Не совсем так, мсье шевалье. Чтобы перебраться через Изьё, необходим мост. Мишель хотел положить настил из досок, чтобы нам легко было добраться до нашего поля. Для этого нужно ваше согласие. Сверх того, у нас нет ни быков, ни плугов для обработки земли. Мы подумали, что могли бы сдать землю в аренду жителям Мерси, и хотели попросить у вас разрешения пользоваться амбарами и хлевом на вашей ферме. Разумеется, мы будем платить за все это и возьмем на себя содержание временного моста. Когда же вы построите каменный, мы внесем свою долю.

Она говорила очень быстро из опасения, что в своей просьбе зашла слишком далеко. Муж ее потупил взор. Это ему следовало бы поговорить с хозяином, но он не осмелился. Когда Марго умолкла, Луи ответил не сразу. Он размышлял. Через несколько секунд он сказал себе, что Марго в очередной раз нашла способ помочь ему. Окунуться в новое предприятие означало занять свой ум реальным делом.

— Мишель, неужели можно как-то восстановить мост?

— Да, мсье. Мост будет временным и не очень прочным, большого паводка не выдержит, но я могу за три или четыре дня положить настил из досок. Предварительно придется вбить сваи. Несколько лет он смог бы простоять.

— В таком случае поступайте, как задумали. Я владею правом пеажа, но взимать мостовую пошлину не буду. Просто каждый станет пересекать реку на свой страх и риск, а большим телегам въезд будет запрещен. Марго, приобретайте ваш луг.

Мы можем съездить в Париж и подготовить купчую, как только пожелаете. Быков же и инвентарь закупим в складчину.

— Вы могли бы поехать и взглянуть на то, что предлагает Мишель, уже сегодня днем, — вмешалась Жюли.

— Хорошая мысль.

— У аббата есть и другие луга на продажу, мсье, — добавила Марго, полностью успокоившись. — Среди прочих прекрасное пастбище и несколько срединных полей. Он хочет выручить за них пять тысяч ливров, но наверняка снизит цену. Это принесло бы вам, по меньшей мере, двести ливров в год.

— К несчастью, я не могу себе этого позволить, Марго.

— Мсье Байоль предложил построить мельницу, — вставил Мишель. — Если бы мы перемалывали зерно в муку, вы получали бы куда больше, мсье шевалье. Я мог бы построить такую мельницу на реке.

— Мы это, конечно, сделаем, но в ближайшем будущем у нас слишком много неотложных задач. Дождемся хотя бы первого урожая.

Внезапно входная дверь распахнулась, и вошел Эспри Ферран, а вместе с ним в залу ворвался шквальный ветер со струями дождя.

Эспри Феррану, юноше из Мерси, на вид было лет восемнадцать, а в точности своего возраста он и сам не знал. Вот уже месяц он занимался лошадьми и конюшнями замка. Когда обитатели дома собирались за столом, ему поручали присматривать за двором.

Держа в руках широкополую фетровую шляпу, с которой струилась вода, он не без робости приблизился к столу. Нового сеньора он тоже очень боялся. Его вымазанные навозом башмаки оставляли грязные следы на каменных плитах, и Марго нахмурила брови. За столом воцарилась тишина: все с изумлением глядели на Эспри Феррана — должно было случиться нечто очень важное, чтобы тот позволил себе войти в залу, не сняв башмаков!

Луи Фронсак знаком приказал ему говорить.

— Мсье… мсье, — запинаясь, пробормотал молодой человек, очевидно не в силах справиться с волнением. — Там… там карета… только что приехала…

Луи тут же встал, а вслед за ним Гофреди, схвативший свою железную рапиру, которую всегда держал под рукой. Оба с некоторой опаской двинулись к распахнутой двери.

Снаружи хлестал дождь, но посреди раскисшего двора четко выделялась большая четырехколесная карета серого цвета с подтеками грязи, запряженная шестеркой лошадей в яблоках, без герба на дверцах. Два форейтора уже спрыгнули на землю, и лакей приставлял деревянную лесенку к подножке. Луи заметил также четырех королевских гвардейцев в форме с пелериной, застывших на конях, вооруженных саблями и мушкетами.

Кто были эти нежданные гости? Несомненно, значительные лица, если судить по сопровождавшему их эскорту.

Дверца кареты распахнулась, и из нее вышел мужчина, закутавшийся в большой темный плащ. Лицо его было скрыто шляпой, с которой стекала вода. Подняв взор, он увидел Луи и, крупным шагом направившись к монументальной лестнице, быстро поднялся по ступеням. За ним следовал второй посетитель. Ошеломленный Луи выдвинулся на крыльцо. Он узнал квадратную бородку и постриженные на старинный манер усы первого гостя: это был Мишель Ле Телье, военный министр. Один из самых могущественных людей Франции!

А вот спутника министра Луи не смог бы назвать по имени, поскольку это залитое струями дождя лицо было ему незнакомо, однако роскошное одеяние говорило само за себя. Наверняка важная фигура при дворе.

Хозяин дома склонился в низком поклоне и пригласил гостей войти.

— Мсье Фронсак, мы нашли вас не без труда, — объявил Ле Телье громовым голосом. — Держите рот на замке, — добавил он. — Никто не должен знать, кто я такой.

Луи кивнул.

— Заходите скорее, мсье, вам нужно согреться. Вы голодны? Ну и глупый же вопрос! Сейчас будет готов обед. Я распоряжусь, чтобы о ваших людях позаботились.

Подошла Жюли. Она также узнала Ле Телье, которого несколько раз встречала у своей тетушки, маркизы де Рамбуйе. Она поздоровалась с ним, а он ответил ей дружеским поклоном.

Марго сразу поняла, что это необычные посетители. И приказала Мари Готье с братом убрать со стола остатки обеда, а всех прочих попросила удалиться на кухню. Она также объяснила Жану Юберу, что путешественники прибыли с многочисленной свитой, которую необходимо обеспечить горячей пищей.

Все ушли из залы по служебной лестнице, которая вела на кухню, расположенную на уровне двора: это была анфилада из трех сводчатых комнат, примыкающих к службам и конюшням.

Только Гофреди, свирепый и бдительный, остался в амбразуре окна.

Ле Телье и его спутник тут же направились к ближайшему камину.

— Какая ужасная погода! — выдохнул министр, сняв перчатки из волчьей кожи и грея руки над огнем.

Теперь они стояли перед камином вчетвером: Луи с супругой и Ле Телье со спутником. Луи подумал, что они приехали без сопровождающих дворян и даже без секретарей. Это было удивительно и могло означать только одно: они хотели, чтобы никто не знал об их визите.

— Я не представил вам графа де Бриена, — вполголоса произнес Ле Телье.

Луи, начиная кое-что понимать, поклонился, украдкой присматриваясь к спутнику Ле Телье, который ответил на его приветствие кивком.

Анри-Огюст де Ломени де Бриен был новым государственным секретарем по иностранным делам. Он сменил на этом посту мсье де Шавиньи, которого Джулио Мазарини бесцеремонно отправил в отставку после смерти короля.

Эти двое были верными сторонниками кардинала.

Сорокалетний Мишель Ле Телье был некогда королевским прокурором в Шатле, находясь в подчинении у Лафема, затем стал контролером кассационных прошений при государственном совете. К его услугам обратились, чтобы подавить восстание босоногих в Нормандии, — и он сделал это с необычайной свирепостью, без малейшего сострадания. Добившись такого успеха, он возвысился до поста армейского интенданта войск в Италии. В Пьемонте на Ле Телье, королевского представителя в полицейских и юридических делах, обратил внимание тот, кто был тогда всего лишь послом Святого престола при принцах Савойских, Джулио Мазарини. Вскоре между ними завязалась дружба, проникнутая взаимным уважением.

Став председателем регентского совета, Мазарини сразу вручил Ле Телье портфель военного министра, сместив Сюлле де Нуайе, слишком близкого к клерикалам Оратории и ультрамонтанам.

Что касается Анри-Огюста де Ломени де Бриена, тот приближался уже к пятидесяти годам и происходил из старой аристократической семьи, члены которой обычно достигали высоких постов в администрации королевства. Его отец стал секретарем королевского дома при Генрихе IV.

— Мы охотно перекусим, — сказал Ле Телье с признательной улыбкой. — Вижу, вы только что отобедали.

Жюли взглянула на полностью убранный стол.

— Я сейчас распоряжусь, монсеньор, — ответила она министру. — Присаживайтесь, это займет немного времени.

Оба гостя направились к столу и, сняв плащи, расстелили их на скамье. Ле Телье обвел взглядом комнату. Зала была большой, неплохо протопленной и приятной на вид. Справа от него величественная лестница поднималась на второй этаж. Он заметил две двери в обоих концах залы, а также проход к служебной лестнице. Меблировка выглядела довольно скудной. Кроме длинного стола, здесь были только скамьи и два табурета. Вытертый до нитей ковер висел на стене между двумя каминами. Стену напротив украшали две коллекции оружия. В углу стояло обитое ковром кресло со сломанной ножкой. Дополняли убранство залы два сундука и посудный буфет прошлого века. Министр внезапно нахмурился, обнаружив, что один из слуг остался в комнате, наполовину скрытый в глубокой амбразуре окна.

Внешность этого слуги была устрашающей. Его воинственно закрученные кверху усы заставляли вспомнить фанфаронов итальянского театра, который благодаря кардиналу Мазарини вошел в моду несколько месяцев назад. Одетый в залатанный камзол из буйволиной кожи, в шляпе с пером, закутанный в ярко-красный плащ, в сапогах до бедер с медными шпорами, старик — лицо у него было покрыто морщинами и шрамами — был вооружен длинной испанской рапирой с медной рукоятью, а из-за широкого пояса торчал пистолет! Луи заметил недовольную гримасу министра.

— Гофреди — мой телохранитель, монсеньор, — объяснил он. — Он столько раз спасал мне жизнь, что я уже сбился со счета. От него у меня нет никаких тайн.

Солдат удачи на войне, длившейся почти тридцать лет, Гофреди, перед тем как поступить на службу к Луи, сражался под командованием Жана де Гасьона, когда тот опустошал Лотарингию.

До того Гофреди был наемником в шведских войсках в Померании и даже у австрийцев, врагов Франции. Он знал все об искусстве войны. Сорок лет убийств, грабежей и насилия ожесточили его душу. Он никого не любил. Хотя… Старый солдат боготворил того, кто взял его на службу и доверился ему, когда он стал уже никому не нужен. Гофреди дал бы убить себя за Луи и его супругу — однако предпочел бы убить любого ради них! Конечно, он был уже стар, но по-прежнему опасен и невероятно жесток.

Ле Телье посмотрел на Бриена, взглядом спрашивая совета. Тот сощурился, затем неторопливо кивнул.

— Шевалье, вы наверняка задаетесь вопросом о цели нашего визита? — осведомился военный министр.

— Конечно, мсье. Но для начала вы должны подкрепиться. Потом я буду готов внимательнейшим образом выслушать вас.

Он добавил, указав на дверь в левом конце зала:

— Это моя библиотека и одновременно рабочий кабинет, там мы сможем спокойно поговорить…

Жюли вернулась в сопровождении Мари, ее брата и Марго, которые несли несколько бутылок вина из Бона, фаянсовые тарелки и две большие корзинки с горячим хлебом.

— Вам сейчас подадут суп, — пояснила Жюли, — а также двух холодных цесарок.

— Великолепно! Вы позаботились о наших людях?

— Да, монсеньор, — ответила Марго. — Они внизу, на кухне, греются у очага, и мадам Юбер занимается ими.

— Вас не стеснит, если мы останемся здесь на ночь, мадам? — спросил Ле Телье у Жюли.

— Конечно, нет, мсье, места у нас хватает, а люди ваши могут устроиться на конюшне или на чердаке.

Один из слуг принес цесарок, второй ножи, итальянские приборы и кувшины с водой. Мари пошла на кухню за супом.

Гости набросились на еду и принялись поглощать все со зверским аппетитом. Хлеб они окунали в потаж и разнообразные соусы. Ломени де Бриен ловко пользовался ложкой из итальянского прибора, тогда как Ле Телье все хватал пальцами, время от времени ополаскивая их в кувшине с водой или попросту обтирая о сборчатый пояс камзола.

Наливая вино, Луи украдкой присматривался к ним. Аристократ Бриен старался не запачкаться, тогда как Ле Телье, привыкший к суровой жизни военных бивуаков, не щадил ни шелковую рубашку, ни бархатный камзол!

— Мы выехали из Парижа ни свет, ни заря, — сказал Бриен, впервые заговорив. — Наша карета дважды застревала в грязи, — уточнил он словно бы с упреком.

— Дороги здесь скверные, — признал Луи с виноватой улыбкой.

— Так это и есть то самое пресловутое имение, которое подарил вам Людовик Заика? — иронически осведомился Ле Телье, с любопытством осматриваясь вокруг. — Мне говорили, что оно лежит в руинах! Вы проделали большую работу…

— В самом деле, мсье, но она, увы, еще не завершена.

— Это обходится дорого, не так ли? — вставил Бриен более дружеским тоном.

— Чрезвычайно дорого, мсье! — поморщился Луи.

— У меня тоже много хлопот с моим замком Бриен, — пояснил министр.

Жюли слушала разговор, наблюдая за разливавшей суп Мари, и старалась понять, куда клонят министры.

Оба какое-то время жевали молча. Затем Ле Телье дочиста вытер тарелку хлебом и заявил:

— Мадам, я в жизни ничего вкуснее не едал! Мы продрогли до костей и дико проголодались, а теперь снова готовы встретить ненастье!

Убедившись, что служанка пошла на кухню за засахаренными орехами, он продолжил — мягко и любезно:

— Мсье Фронсак, теперь мы готовы обсудить серьезные вещи.

Марго принесла тарелку с фруктами. Ле Телье выбрал грушу и начал ее чистить.

— Мы можем пройти в кабинет, — предложил Луи. Бриен склонил голову в знак одобрения, и оба министра одновременно поднялись с места.

— Я принесу вам засахаренные орехи туда, — предложила Жюли.

Ле Телье последовал за Луи, продолжая чистить грушу и роняя кожуру на пол. Бриен же предпочел яблоко.

Они прошли в библиотеку. В камине горели прекрасные поленья, но комната оставалась холодной. Ле Телье осмотрелся. Два больших дубовых панно были почти закрыты рядами книг.

Из мебели были только два старых прямых кресла, обитых истертыми до ниток коврами. Их подлокотники завершались львиными головами. В углу перед окном возвышался дубовый стол, на котором лежали бумаги, перья и чернильница, рядом стоял табурет.

Военный министр, не спрашивая разрешения, взял одно из кресел и уселся перед огнем, тогда как Бриен направился к библиотеке, чтобы рассмотреть полки и кожаные корешки.

— У вас много книг, шевалье. Возможно, даже больше, чем у меня.

— Это один из моих недостатков, монсеньор. Мы с супругой много читаем, а наша домоправительница когда-то торговала книгами.

Министр кивнул и, вернувшись к камину, уселся во второе кресло. Тогда Луи придвинул табурет и занял место рядом с ними.

Какое-то время они молча наблюдали за танцующими языками пламени. Наконец Ле Телье заговорил:

— Итак, шевалье, как вы знаете, граф де Бриен сменил мсье де Шавиньи на посту министра иностранных дел. Теперь пора сказать вам, почему мы решили нарушить ваш покой.

Он сделал паузу, возможно ожидая вопроса от хозяина дома, а затем продолжил, так и не дождавшись его:

— Бриен, будет лучше, если вы коротко обрисуете шевалье Фронсаку ситуацию в Европе.

— В самом деле, — согласился граф де Бриен несколько педантичным тоном, одновременно соединяя кончики пальцев обеих рук.

Пристально взглянув на хозяина дома, он начал:

— Несмотря на свои недостатки, мсье Фронсак, кардинал де Ришелье много сделал для величия Франции. Отныне наша страна доминирует в мире. Австрийский дом ослаблен, Англия же находится в состоянии полной анархии и потеряла какое бы то ни было значение. Благодаря своей проницательности монсеньор Мазарини разглядел в молодом герцоге Энгиенском великого полководца, которого нам так не хватало. С ним мы сокрушили испанцев при Рокруа и во всех северных провинциях, а также в Лотарингии. Конечно, в Германии наши армии испытывают некоторые затруднения, но через несколько дней Энгиен возвращается в Париж, и ему будет дано предписание вести своих солдат на Рейн. Франция одержит полную победу и сможет продиктовать свои условия мира.

Вам известно, что война, свирепствующая в Европе вот уже тридцать лет, крайне жестока и изнурительна для всех. Всюду царят нищета и запустение. Германия разорена ужасающим образом. Знаете ли вы, что на берегах Рейна уничтожены почти все деревни? Голод и опустошение на немецких землях таковы, что военные действия ведутся отныне не по стратегическим замыслам, но лишь с целью захватить города и села, способные обеспечить существование оккупационной армии! Эта бойня ныне лишена всякого смысла, и с ней надо кончать.

Помолчав, он заговорил серьезным тоном:

— Вместе с тем очень важно, чтобы наша страна не потеряла за столом переговоров то, что уже завоевала ценой крови. В 1636 году папа Урбан Восьмой предложил посреднические услуги, однако протестантские князья отвергли его вмешательство. Сейчас переговоры возобновились, и все стороны согласны принять участие в мирной конференции. На самом деле одновременно состоятся две конференции. Одна в Мюнстере, между Францией и империей, вторая в Оснабрюке, между шведами и империей. На конференции соберутся полномочные представители Франции и Швеции, германских княжеств, Соединенных провинций, Испании, Португалии и Святого престола. Цель их — раздел Европы, приемлемый для всех. Вам известно, мсье, как происходят конференции такого рода?

Не ожидая ответа, он продолжил:

— Каждая страна посылает нескольких послов с советниками и секретарями. Наши переговорщики учитывают предложения, сделанные другими переговорщиками, — порой частным образом, порой открыто. В подобных случаях они посылают курьеров в мое министерство, а я информирую монсеньора Мазарини. Затем мы составляем ответ, иногда выдвигая контрпредложения, курьеры же или гонцы отвозят эти памятные записки нашим полномочным представителям. Все это отнимает много времени и весьма рискованно. Разумеется, наши послания не должны попасть в руки врагов, но случается всякое, к тому же депеши могут просто похитить. Естественно, в нашей переписке мы пользуемся шифром. Противники используют те же методы, и их послания также зашифрованы. Вы догадываетесь, какую важную роль в дипломатической деятельности играет кодирование.

В Клермонском коллеже, знаменитом учебном заведении иезуитов, где Луи провел школьные годы, он много занимался правом, поскольку собирался стать нотариусом, хотя больше увлекался математикой. Его учитель, страстный поклонник Галилея и Коперника, дал ему понятие о логике, и, хотя науку чисел он знал недостаточно, у него сложилось некоторое представление о кодировании и методах шифровки.

— Вы знакомы с Антуаном Россиньолем, шевалье? — спросил Бриен, судя по всему любивший задавать вопросы, на которые мог ответить он один.

Луи отрицательно покачал головой.

— В 1626 году принц де Конде осаждал Реальмон в Лангедоке, где засели мятежники-гугеноты. Город выглядел неприступным. Конде уже подумывал снять осаду, когда его людям удалось схватить гонца с письмом от осажденных. Это было скверное и совершенно невнятное стихотворение. В генеральном штабе принца предположили, что речь идет о секретном послании, но разгадать его никто не мог. Один офицер вспомнил тогда о местном дворянине по имени Россиньоль, который страстно увлекался математикой и криптографией. За ним тут же послали.

Антуан Россиньоль родился вместе со столетием и с ранней юности выказал себя гением шифровального дела. Он прочитал стихотворение за один день. В этом послании осажденные просили порох и боеприпасы, в которых жестоко нуждались. Принц вернул в Реальмон расшифрованное письмо, и гугеноты сдались, поскольку поняли, что их врагам все известно!

Ришелье, узнав об этом необычном подвиге, взял Россиньоля к себе на службу в качестве главы шифровального бюро, которое занималось подготовкой секретных депеш. Во время осады Ла-Рошели он без труда разбирал все послания протестантов. Удивительная способность взламывать вражеские коды и шифровать наши депеши самым надежным образом обеспечила ему блестящую карьеру. Он пользуется величайшей милостью Ее величества.

Я говорю об этом затем, чтобы вы поняли: Россиньолю известны все государственные тайны, и он стоит выше всяких подозрений.

Бриен на мгновение умолк, а затем добавил:

— Тем не менее, мы располагаем сведениями из надежного источника, что вот уже несколько месяцев Испания и, возможно, Соединенные провинции знают содержание наших самых конфиденциальных дипломатических посланий.

— Вы уверены? — с тревогой спросил Луи.

— Да, уверены! — вмешался Ле Телье. — У нас тоже есть шпионы.

Он посмотрел на Бриена и сделал тому знак продолжать.

— Вы понимаете, шевалье, что мы не сможем участвовать в конференции в Мюнстере, если противники будут читать нашу корреспонденцию. Следовательно, этому нужно положить конец.

— Есть несколько способов узнать содержание секретной депеши, — заметил Луи. — Можно перехватить ее и, зная код, расшифровать, но можно также получить незашифрованное послание.

— Именно так. Мы изучили все эти возможности. Наши враги могут узнать шифр двумя способами: либо они его получили — или купили — у предателя, либо у них есть человек, более талантливый, чем Россиньоль, и этому неизвестному гению удалось взломать код.

— Возможно ли такое? — удивился Луи.

— Очень трудно, но все-таки возможно, и даже Россиньоль признал это. Вспомните, что сделал он сам при осаде Реальмона.

— Но для этого нужно, чтобы противники захватили наши послания, — сказал Луи.

— Верно, мсье Фронсак. Как правило, они доставляются тремя разными курьерами. Поэтому нельзя исключать, что один из курьеров был подкуплен нашими врагами. Кстати, для конференции в Мюнстере мы собираемся набрать отряд неподкупных гонцов, назначив командиром Мориса де Колиньи, если герцог Энгиенский даст согласие, поскольку мсье де Колиньи находится, сейчас, в его армии.

— Я знаком с Колиньи, — заметил Фронсак, — я был с ним при Рокруа. Это талантливый и достойный человек. Вы сделали хороший выбор.

— Ах, да, вы же были при Рокруа, я и забыл! — с некоторой досадой бросил Бриен. — Но, возвращаясь к вашему последнему замечанию, мы не думаем, что наши депеши были захвачены, а потом расшифрованы. Мы больше склоняемся к версии об измене в недрах самой шифровальный службы мсье Россиньоля.

Луи удвоил внимание. Бриен же продолжил:

— Мсье Россиньоль использует для шифровки депеш то, что называют реестрами. Он внес в них изменения, и нам стало известно, что Испания узнала содержание депеши, кодированной с учетом этих изменений.

— Стало быть, это означает, что в наших службах есть шпион?

— Вот именно. В том самом шифровальном бюро, за которое отвечает Антуан Россиньоль.

— Сколько человек там работает?

— Под началом Россиньоля четверо служащих, причем все они были выбраны не только за свои познания в области чисел, но также за верность королевству и безупречную честность. Тем не менее, один из них, несомненно, шпион. Есть кое-что и посерьезнее. Мы опасаемся, что в сейф, где хранятся реестры для кодирования, проник кто-то посторонний.

— Если дело лишь в этом, вы могли бы сменить ключ? — предположил Луи.

— Все гораздо серьезнее, — устало ответил граф де Бриен, как если бы его тяготила обязанность вдаваться в детали. — Как я уже говорил вам, шифровка послания происходит на основе реестра. Это очень толстая книга, ибо шифровальщики не в состоянии удержать в памяти весь код. На самом деле книг две — одна для шифровки, другая для расшифровки. И эти реестры заперты в сейфе. Итак, сейф можно открыть, чтобы скопировать коды — или же взять положенные туда еще не зашифрованные депеши.

— Черт возьми! Иначе говоря, может оказаться так, что наши враги располагают и кодами и депешами! Вы не пробовали установить слежку за теми, кто имеет к ним доступ?

— Мы думали об этом. Но прежде чем принять такое решение, мы посоветовались с монсеньором Мазарини, и он разубедил нас.

— Почему? — после некоторого колебания спросил Луи, ибо уже угадывал ответ.

На сей раз заговорил Ле Телье, и тон его был очень серьезен.

— Нам пришлось бы вызвать полицейских приставов, дознавателей или комиссаров, что создало бы еще большие трудности. Пришлось бы сказать им правду или хотя бы часть ее, тогда как сейчас всего горстка людей осведомлена об этом деле. Мы почти уверены, что предателю не известно, что мы знаем, и нам важно, чтобы он по-прежнему пребывал в неведении. Между тем ведущие слежку могут чем-то выдать себя, и тогда мы потеряем всякую надежду выявить нашего шпиона. Их также могут подкупить, а это еще хуже! Главное же, — продолжал он, — вы и сами знаете, что нам хотелось бы вычислить не только всех членов этой сети, но прежде всего заказчика или заказчиков. Возможно, это иностранные агенты, но не исключено, что французы из числа грандов королевства, почему бы и нет? Мы вполне допускаем существование нового заговора. И не можем доверить задание такого рода неизвестному человеку. Вот почему кардинал послал нас к вам.

— Нам нужен человек, способный изучить все детали, — добавил Бриен, — найти преступника или преступников и предложить решение, которое сделало бы нашу службу шифровки безопасной. Главное же, человек, которому мы могли полностью довериться. Ибо в этой сфере любой попадает под подозрение. Его преосвященство полагает, что только вы способны нам помочь.

Наступило молчание.

Луи был удручен. Он прекрасно понимал, к чему они клонят. В последний раз, когда он помогал Мазарини, его избили и захватили в плен, за ним гналась банда убийц, и, наконец, ему пришлось в течение многих дней жить в обличье разбойника среди последней сволочи. У него не было никакого желания еще раз влезать в подобного рода авантюру.

— Вам не грозит опасность, — улыбнулся Ле Телье, словно желая успокоить его. — Но вы один в состоянии распутать этот клубок и, с вашим талантом, наверняка быстро справитесь с задачей.

Луи удивленно поднял брови. Ле Телье и Мазарини, должно быть, принимали его за сверхъестественное существо, колдуна или чародея, способного найти решение проблемы, использовав только свой ум! Похоже, они не принимали в расчет материальные трудности и опасности, которым он мог подвергнуться. Мир шпионажа был ему совсем незнаком, но он знал, что это мир убийц. А он недавно женился, был счастлив, и ему вовсе не хотелось рисковать жизнью.

— Монсеньор Мазарини предвидел ваши колебания, — с добродушным видом промолвил министр. — Но он знает также о ваших нуждах. В карете у меня десять тысяч ливров, которые я вам вручу, если вы дадите согласие. Они останутся у вас, независимо от того, добьетесь вы успеха или нет. Если же вы справитесь с заданием, получите дополнительные десять тысяч ливров.

— Это значительная сумма, мсье, и деньги мне действительно нужны, — в свою очередь улыбнулся Луи. — Я должен подумать и переговорить с женой. Поскольку вы остаетесь ночевать, я дам вам ответ вечером. Но для этого мне надо иметь полную информацию. Вы не могли бы подробнее рассказать о шифровальщиках мсье Россиньоля, поскольку именно они являются главными подозреваемыми.

— Их четверо, — пояснил граф де Бриен. — Как мы уже говорили, они были выбраны со всем тщанием. У каждого имеется рекомендация от одного из честнейших людей королевства. Априори они должны быть вне подозрений. Работа их состоит в том, чтобы шифровать исходящие и расшифровывать входящие депеши, используя для этого реестры с кодами. Это кропотливый и утомительный труд, для которого необходимы хорошая память и способности к математике.

Начнем с Шарля Мансье. Кажется, он племянник Россиньоля или его сводной сестры, толком не знаю. Затем у нас есть Гийом Шантлу, молодой человек большой набожности и редкой честности, который принадлежит к семейству Сюлле де Нуайе. Последний и устроил его на службу, еще в бытность свою суперинтендантом. Далее, Симон Гарнье, гугенот из семьи художников, чрезвычайно одаренный в области расшифровки. И наконец, Клод Абер, внучатый племянник свояченицы мсье Ле Бутийе де Шавиньи, которого я сменил на его посту. Как видите, все они люди достойные, талантливые, хорошего происхождения.

— В самом деле, — вздохнул Луи. — Кажется, таких трудно заподозрить. И больше никого нет?

— Никого! Только эти четверо и мсье Россиньоль занимаются депешами. Разумеется, кроме министров и монсеньора Мазарини.

Вошла Жюли с засахаренными орехами. Трое мужчин взяли по несколько штук и стали молча грызть их. Наконец Ле Телье заговорил:

— Мадам де Вивон, мы приехали с целью предложить вашему супругу важное поручение. Он пока колеблется. Монсеньор Мазарини был бы очень разочарован в случае его отказа.

Она посмотрела на Луи, наморщив лоб. Ей не понравился, а более того — встревожил тон Ле Телье, в котором ощущалась досада и чуть ли не угроза.

Военный министр встал и направился к окну.

— Дождь прекратился, — сказал он. — Давайте посмотрим, как устроили наших людей, Бриен. Затем мы сможем отдохнуть сами.

— Сейчас я покажу вам вашу спальню, господа, — промолвила Жюли.

— Нет нужды, мадам. Мы и сами найдем! — возразил Ле Телье, подняв руку. — Останьтесь пока со своим супругом. Мы будем ждать вас в большой зале.

Он помолчал, а затем добавил, пристально глядя на Луи:

— Как бы там ни было, в путь мы отправимся с зарей. И очень бы хотелось, чтобы вы поехали с нами, шевалье.

Бриен тоже поднялся. Вид у него был недовольный. Конечно же, он прибыл с тайной надеждой, что Луи Фронсак сразу назовет ему имя шпиона, а тот не смог этого сделать, да еще и помогать, судя по всему, не хочет!

Оба министра вышли.

— О чем идет речь, Луи?

Фронсак остался сидеть с бесстрастным лицом.

— Они хотят, чтобы я нашел шпиона в министерстве иностранных дел, — угрюмо произнес он.

— Ты отказался?

Он поднял на нее глаза и ответил с глубоким вздохом:

— Ты же знаешь, что я не могу отказаться, Жюли. Я всем обязан Мазарини, я его должник. И если он просит о помощи, мне нужно быть с ним. Итак, завтра утром я еду.

— Однако Ле Телье выглядел недовольным.

— Я не хотел уступать сразу и решил сначала переговорить с тобой. У меня нет никакого желания вновь лезть в политику, Жюли, но и выбора тоже нет. Сверх того, они предлагают двадцать тысяч ливров. Этих денег как раз недостает, чтобы завершить наши строительные работы и обработать земли. И мы могли бы немного помочь крестьянам в Мерси.

— Расскажи-ка об этом подробнее.

У него не было от нее тайн, и он открыл ей все — поведал не только об испанцах, выведавших шифр, но и о своих страхах, ибо ему неизбежно предстояло встретиться с опасными противниками.

— Соглашайся, Луи! — посоветовала она, немного поразмыслив. — Прежде всего, как ты сам сказал, у тебя нет выбора, главное же — это будет лекарством от твоей меланхолии. Впрочем, я уверена, ты сгораешь от нетерпения решить загадку, которую они тебе предложили. Полагаю даже, ты согласился бы работать на них безвозмездно.

Луи с улыбкой смотрел на нее. Он знал, что она права. Как ей удалось прочесть его мысли? Конечно, у него были дедуктивные способности, но она обладала совершенно необычной интуицией и всегда брала над ним верх. Он попытался защититься:

— Коль скоро Господь наделил меня талантом решать загадки, не обязан ли я воздать ему, используя этот дар? — сказал он, пожав плечами. — И потом, мы могли провести несколько недель в Париже, сходить в театр и навестить твою тетушку, мадам де Рамбуйе.

— Ты возьмешь меня с собой? — спросила она, и глаза ее вспыхнули от удовольствия.

— Ты же знаешь, что я ничего не могу делать без тебя! Я поеду завтра, а ты присоединишься ко мне через несколько дней.

Она засмеялась, потом умолкла и призадумалась.

— А если ты не справишься? И не найдешь шпиона?

Его лицо помрачнело. В какой-то момент они перешли на шутливый тон, однако замечание Жюли вернуло ему ощущение реальности: в этом деле он рискует жизнью.

По телу его пробежала дрожь.

— Пойдем к ним, — предложил он, не ответив на ее вопрос.

В большой зале Ле Телье и Бриен разговаривали с двумя из своих слуг. Стоявший у камина Гофреди не спускал с них глаз, со свирепым видом поглаживая закрученные кверху усы.

Ле Телье повернулся к вышедшему из библиотеки Луи, заслышав его шаги.

— Дождь кончился, шевалье, вы не покажете нам свои земли? Мои люди приготовили трех лошадей.

— Я сам собирался предложить вам это, мсье. Мишель Ардуэн, муж нашей домоправительницы, по своему ремеслу плотник. Именно он руководит всеми работами. И хочет установить временный мост через Изьё взамен обвалившегося, а также построить черпаковое колесо, чтобы провести воду в замок. Если желаете, мы возьмем его с собой, чтобы он нам все объяснил.

— Это меня очень интересует, — объявил Бриен. — Хотелось бы узнать, как возьмется за дело ваш плотник. В моем замке такая же проблема.

— Мы говорили с нашими лакеями. Охотничье оружие будем брать?

— Так безопаснее, — сказал Луи. — В лесу полно волков, и можно столкнуться со стаей. Гофреди, вы едете с нами? — обратился он к своему телохранителю.

— Я вас одного не оставлю, мсье. Сейчас приготовлю лошадей.

Он сделал несколько шагов к Ле Телье и ворчливо объявил:

— Мсье, оружейная комната вон там. Выберите, что необходимо.

Встретились они уже во дворе, сидя на лошадях. Все облеклись в куртки из буйволиной кожи и надели фетровые шляпы с широкими полями. Ле Телье и Бриен сидели на серых в яблоках кобылах из своей упряжки. Сопровождавшие их лакеи взяли двух других. Каждый имел при себе шпагу, седельный пистолет или аркебузу.

Они спустились к реке по изрытой ямами и раскисшей дороге. Внизу Ардуэн стал рассказывать о своих планах: как он вобьет дубовые сваи в середине реки и положит временный настил, который будет держаться на полуразрушенных опорах старого моста. Бриен и Луи задали несколько вопросов. Каждый раз Мишель отвечал толково и четко. Ле Телье, который повидал всякого рода мастеров во время фортификационных работ, не произнес ни слова, но слушал очень внимательно, и было видно, что этот умелый плотник ему нравится.

Затем они двинулись по тропинке, идущей вдоль реки. Проехав примерно половину мили, они оказались на скалистом берегу запруды, возникшей естественным путем.

— Вот здесь я хочу построить колесо, мсье. На входе в запруду, где круглый год достаточно сильное течение, чтобы колесо вращалось. И места тут хватит для зачерпывания воды.

— Как все это будет действовать? — спросил Ломени.

— Я хочу поставить большое колесо с черпаками, такие есть на Сене, мсье. Вода заполнит деревянные черпаки, и те поднимутся под напором течения. Достигнув верхней точки, они опорожнятся в деревянный желоб, который пойдет вниз по холму. Трубы закрепим на деревянных стойках, каменных акведуках или естественных неровностях рельефа.

— До замка довольно далеко, — заметил Ле Телье.

— Это так, мсье. Половина лье. Нужно будет выложить камнями ложе для свинцовой трубы.

— Сколько все это займет времени? — спросил Бриен.

— Чтобы построить колесо и установить его, нужно несколько месяцев. Затем предстоит большая работа для каменщиков, которые сделают акведуки и ложе для труб. Если начать весной, можно надеяться, что через год в замке будет вода.

— Куда она будет доходить? — осведомился Луи.

— Я все рассчитал. Сделав небольшой уклон, мы выведем воду на уровень первого этажа. Тогда она будет течь на кухню, но и в большой зале вы получите фонтан или небольшой бассейн. А при помощи ручного насоса мы поднимем воду до второго этажа.

— Стало быть, у нас будет вода в жилых помещениях…

— Да, мсье, а также на первом этаже обоих крыльев. Для этого насос не потребуется. Невероятный комфорт.

— Невероятный! — повторил Бриен. — Иметь проточную воду для умывания… и всего прочего!

Он засмеялся, и Ле Телье тоже.

— И сколько же это будет стоить? — с тревогой спросил Луи.

— Понадобится много мастеров и подсобных рабочих, мсье. Каменщики, плотники, слесари. И о свинцовых трубах нельзя забывать. Думаю, не меньше десяти тысяч ливров. Возможно, вдвое больше.

— Вот это сумма! — воскликнул Ле Телье, бросив иронический взгляд на Луи.

Тот молча кивнул. И еще раз задумчиво посмотрел вокруг. Затем повернулся к двум министрам:

— Я принимаю ваше предложение, господа. Завтра отправлюсь в Париж вместе с вами, если вы можете взять меня с собой. Но при одном условии…

— Каком? — спросил Ле Телье, нахмурив брови.

— Мне предоставят полную свободу в расследовании.

Министр выразил согласие взмахом руки.

 

2

Среда, 4 ноября, и четверг, 5 ноября 1543 года

Около пяти часов утра граф де Бриен, Ле Телье и Фронсак уселись в экипаж и двинулись в путь. До рассвета было еще далеко, а потому впереди экипажа ехали два гвардейца со смоляными факелами в руках, а кроме того, на карете зажгли масляные лампы. Лошади шли шагом, не торопясь, поскольку кучеру в темноте было трудно ими управлять.

В сухую погоду путешествие от поместья Фронсака до столицы занимало примерно шесть часов. Однако сейчас, после нескольких дней проливных дождей, дороги превратились в грязевое месиво, и на преодоление восьми лье, разделявших Мерси и Париж, должно было уйти не менее восьми, а то и девяти часов, так что в Париж путники должны были попасть самое ранее после полудня.

Луи сидел рядом с графом де Бриеном, а Ле Телье расположился напротив них. Гофреди следовал за каретой.

Старый воин был вооружен, как в день разграбления Шарма под Нанси, в те времена, когда он служил под командованием Жана де Гасьона. Их полк тогда вошел в город, после чего все местные женщины и монахини были изнасилованы, а все дети — убиты. Теперь, думал Гофреди, вспоминая захват Шарма со смесью стыда и ностальгии, Гасьон стал маршалом Франции, а он сам служил доброму господину.

Старый рейтар по-прежнему переживал тяжелый спор, разгоревшийся между ним и хозяином, когда они вернулись с прогулки к реке и Ле Телье с Бриеном ушли переодеться.

Луи зашел в оружейную, где Гофреди чистил и тщательно раскладывал по местам шпаги и пистолеты. Фронсак объявил завтрашнем отъезде, после чего, усевшись на табурет, объяснил, чем ему предстоит заняться в Париже.

Такого рода расследования совсем не нравились старому солдату, о чем он не преминул заявить со всей прямотой:

— Мсье, когда я служил в Веймарской армии, мы часто устраивали засады для гонцов, перевозивших депеши. Пойманных приводили к мсье де Гасьону. Не очень-то было приятно смотреть на то, как он развязывал им язык. Информация — это нерв войны. Если вы атакуете шпионскую сеть, то помните — попав в руки врага, вы очень рискуете расстаться с жизнью.

— Этого я и опасаюсь, друг мой. Именно поэтому ты мне нужен!

Гофреди покачал головой и поморщился:

— Вы не понимаете, мсье, или не хотите понимать. Я сражался всю жизнь и многих убил. Возможно, слишком многих, но всегда с открытым забралом. Я видел моих врагов, читал их участь во взоре. Здесь же речь идет о темном мире, где вы будете двигаться на ощупь, не зная, кто ваши враги, когда они нападут на вас. Друзья ваши, несомненно, окажутся врагами, и прямо противоположное тоже не исключено. Пока вы будете заниматься этим делом, я ни на минуту не оставлю вас одного, иначе я вас потеряю, — заключил он.

Он увидел, как хозяин вздрогнул, но разубедить Луи не удалось.

— Послезавтра ты будешь сопровождать меня в Пале-Рояль. Граф де Бриен представит меня Антуану Россиньолю, главе шифровального бюро, и туда я пойду один, чтобы посмотреть на четырех подозреваемых. Ты знаешь, внешность у меня вполне заурядная, и маловероятно, чтобы эти люди запомнили меня с первого взгляда, особенно если я слегка загримируюсь. А вот тебя забыть нельзя, стоит только раз взглянуть! Поэтому ты останешься в первом дворе дворца и будешь ждать меня там. Я не хочу, чтобы тебя увидели, поскольку за этими подозреваемыми придется установить слежку. Это единственный способ обнаружить предателя. Между тем я не могу довериться никому, кроме моего друга Гастона, поэтому за одним из них пойдешь ты, за двумя другими — мы с Гастоном. Что касается четвертого, надеюсь, Гастон подберет нам в помощь надежного человека.

Гофреди отрицательно покачал головой:

— Мне это совсем не нравится, мсье! Я готов допустить, что вы ничем не рискуете в Пале-Рояле, но если человек, за которым вы станете следить, заметит вас и устроит вам ловушку, вы с ним один не справитесь!

— И не таких видали, — ответил хозяин с явно наигранной уверенностью. — Я буду очень осторожен. К тому же у меня нет выбора.

В карете завязался живой разговор. Луи расспрашивал о том, что происходило при дворе и в городе с тех пор, как он покинул Париж.

Ле Телье рассказал все, что знал о судьбе заговорщиков, которым мадам де Корнюэль, подруга маркизы де Рамбуйе, дала прозвище Важные. Луи являлся их главным противником.

Конечно, это были всего лишь пустые головы, как насмешливо говорил его друг коадъютор Поль де Гонди, однако эти мятежники, порхавшие, словно бабочки вокруг герцогини де Шеврез, эти вертопрахи, которые вечно твердили таинственным тоном: «У меня чрезвычайно важное дело», едва не убили кардинала Мазарини.

Анри де Кампьон, гвардейский офицер, правая рука герцога де Бофора, готовившего покушение на министра, сбежал в Голландию. А его друг Бопюи, еще один офицер того же полка, нашел убежище в Риме.

Мари де Роан, герцогиня де Шеврез, отправилась в изгнание — в свое имение в Кузьере, и никому не было разрешено переписываться с нею. Однако Ле Телье знал, что Клод де Бурдей, старый сообщник всех предыдущих заговорщиков, сумел обмануть бдительность приставов, бдительно следивших за поместьем. Без сомнения, она ухитрялась переправлять послания друзьям. Впрочем, некоторые утверждали, будто она готовится покинуть Францию, справедливо опасаясь неизбежного ареста.

Герцогиня де Монбазон, которая лишилась любовника, герцога де Бофора, ибо Рыночный король был заключен в Венсенском замке, продалась герцогу де Гизу, вернувшемуся в Париж несколько месяцев назад, чтобы попытаться вступить в брак — третий — с одной из фрейлин регентши.

Итак, толстуха Монбазон, жена парижского губернатора, у которой грудей имелось вполовину больше, чем надо, как говорил зубоскал Тальман, которая настолько нуждалась в деньгах, что ее можно было снять на ночь, которая, будучи беременной, сделала выкидыш, проскакав на лошади несколько часов подряд, и которую именовали людоедкой, стала любовницей безумного Гиза!

Вот что осталось от этой мятежной банды Важных, потрясшей французский престол! — с насмешкой подумал Луи.

— Что до маркиза де Фонтрая, готовившего покушение на Его преосвященство, — продолжал Ле Телье, — он избежал преследований, поскольку никаких доказательств найти не удалось. Между тем кое-кто встречал его в прошлом месяце во дворце мсье де Ларошфуко на улице Сен, в обществе Клода де Бурдея, графа де Монтрезора, которого мои приставы будто бы видели у герцогини де Шеврез. Несомненно, между Фонтраем и Шеврез существуют близкие отношения, дружеские или основанные на взаимном интересе.

— Фонтрай все еще в Париже? — встревожился Луи.

— Не знаю, но думаю, что нет. Герцога Энгиенского ждут со дня на день, вместе с друзьями и офицерами. Последние Важные не станут дразнить его своим присутствием теперь, когда он стал генералом, возглавил армию и увенчан ореолом великолепных побед. И потом, монсеньор Мазарини уже твердо держит узды правления. За несколько недель ситуация полностью изменилась.

Луи расспрашивал именно потому, что задавался вопросом, не стоит ли за делом о хищении кодов маркиз де Фонтрай. Этот демон вполне способен на такое, и у него сохранились тесные связи с Испанией.

Происходивший из одной из самых древних семей в Гаскони, Луи д'Астарак, маркиз де Фонтрай, родился в 1605 году в семье сенешаля Арманьяка и Маргариты де Монтескье. Обладая необыкновенным умом и дерзостью, он мог бы претендовать на самые высокие должности в армии, если бы не был горбатым калекой.

Несмотря на свое увечье и уродство, он мог бы, по крайней мере, занять важный государственный пост, если бы Ришелье сознательно не отстранил его от всякой дипломатической и политической деятельности.

Ибо Фонтрай исповедовал чрезвычайно опасные, на взгляд министра, идеи. Преклоняясь перед древнеримскими добродетелями и проницательно замечая нищету народа, Фонтрай считал себя республиканцем и мечтал о том, чтобы во Франции было такое же правительство, как в античном Риме… и, разумеется, чтобы сам он стал первым консулом.

Итак, эти двое презирали друг друга, и недобрые чувства Фонтрая к кардиналу превратились в ненависть в тот день, когда Ришелье назвал его чудовищем.

С тех пор Фонтрай несколько раз пытался устранить Великого Сатрапа. Он мог бы даже и преуспеть, если бы не малодушие короля. Так, однажды Людовик XIII сказал ему словно бы в шутку:

— Ах, если бы кардинал вдруг покинул наш мир, мы могли бы стать счастливыми!

Фонтрай с живостью ответил:

— Вашему величеству достаточно лишь распорядиться, и найдутся люди, которые избавят вас от него в вашем же присутствии!

Король заколебался, но так и посмел пойти дальше.

Догадавшись, что монарх никогда не выступит против своего министра, Фонтрай присоединился к Сен-Мару, официальному фавориту, и Гастону Орлеанскому, брату Людовика XIII. Будучи другом обоих, он предложил им заключить пакт с Испанией. За полновесные наличные пистоли заговорщики устранили бы Ришелье, а затем и короля с целью возвести на трон принца Орлеанского, который стал бы проводить политику, угодную Эскуриалу.

Заговорщики были очень близки к тому, чтобы убить Людовика Заику, и, конечно же, Фонтрай добился бы успеха, не будь его противником хитроумный Мазарини, которому помогал Луи Фронсак.

После провала этого заговора маркиз нашел убежище в Англии и вернулся во Францию только после смерти Ришелье.

Он вновь начал готовить убийство Людовика XIII, затем, негласно возглавив Важных, попытался избавиться от Мазарини, чтобы в стране воцарился хаос. У него не было сомнений, что вследствие этих потрясений ему удастся захватить власть и установить, наконец, желанную республику — на манер парламентской революции, сотрясавшей Англию.

Но в очередной раз ему помешал Луи Фронсак, сумевший провалить и этот заговор.

Ле Телье, казалось, совершенно не тревожили последние Важные, оставшиеся на свободе. Единственным, кто еще находился в Париже, был Генрих де Гиз, но его деяния ныне только смешили двор.

Ибо Генрих Лотарингский, герцог де Гиз, внук Меченого, которому удалось пошатнуть трон Генриха III, помышлял только о женских прелестях.

Став архиепископом Реймса в двадцать один год, он соблазнил двух дочерей герцога Неверского, из которых одна была аббатисой. На второй он даже втайне женился, прежде чем влезть в заговор Людовика Бурбонского, графа Суассонского. И этот заговор был подготовлен маркизом де Фонтраем!

Бурбон по рождению и принц крови, граф Суассонский едва не стал регентом королевства. В прошлом году во главе испанской армии он сокрушил королевские войска в битве при Ла-Марфе, к югу от Седана. Выиграв битву и готовясь идти на Париж, он решил почесать окровавленную щеку и в качестве скребка использовал собственный пистолет.

Раздался выстрел, и пуля прошла через мозг!

Поскольку партия была проиграна, герцог де Гиз укрылся в Брюсселе, бросив супругу и архиепископство. Он воспользовался этим обстоятельством, чтобы жениться на красивой графине.

Тем не менее, в начале года архиепископ-двоеженец вернулся во Францию с целью выпросить прощение. В обмен на помилование он отказался от всех церковных бенефициев и сложил архиепископский сан. Отныне самые чистые любовные чувства связывали его с одной из королевских фрейлин, на которой он обещал жениться. Но чтобы повести избранницу к алтарю, он должен был аннулировать предыдущие брачные союзы!

Он часто навещал свою сестру, Франсуазу Лотарингскую, аббатису монастыря Сен-Пьер в Реймсе. Однажды она застала его в разгар любовной игры с хорошенькой послушницей.

— Брат мой! Вы издеваетесь! Это же невеста Иисуса Христа! — с ужасом воскликнула она.

Изнасилованная послушница, рыдая, клялась изобличить бешеного безумца.

Перед угрозой грандиозного скандала аббатиса приказала брату, указав ему на другую, чрезвычайно уродливую монашенку, которая присутствовала при этой сцене:

— Брат мой, совершите то же самое с ней, хоть она совсем некрасива. Тогда нашей сестре будет не так обидно стерпеть ваше надругательство.

Герцог де Гиз виновато ответил:

— Сестра моя, уж очень она безобразна! Но не важно, раз вы этого хотите…

Первая монашенка, поскольку обесчестили не только ее, согласилась не выдавать герцога.

Ле Телье, рассказывая о гнусных поступках Гиза, которые хорошо знал, поскольку имел в подчинении полицию, смеялся до слез. Бриен же, напротив, считал поведение внука Меченого неслыханным. А Луи воспринял историю с обесчещенной монашкой как лишнее подтверждение безумия бывшего архиепископа.

Он говорил себе, что столь глупый человек не может быть опасным. Однако он ошибался.

Затем Луи задал несколько вопросов графу де Бриену. Главным образом, о гонцах и курьерах, но также о способах кодировки депеш и работе шифровального бюро.

Около десяти часов они остановились на почтовой станции, чтобы сменить лошадей и подкрепиться.

До Парижа они добрались около трех и въехали в город через ворота Тампль. Обычно лишь по утрам движение было адским, но в этот день, едва миновав сторожевой пост, карета министров застряла на улице Сент-Авуа.

Четыре королевских гвардейца тщетно попытались растащить в стороны телеги и экипажи, загромоздившие слишком узкий проход. Устав от бесконечного стояния перед оградой Тампля, Луи, в конечном счете, обратился к обоим министрам:

— Я предпочитаю расстаться с вами здесь. Мы недалеко от улицы Катр-Фис, где находится контора моего отца. Я сяду на лошадь за спиной Гофреди, который также жаждет попасть домой.

— Улица уж очень грязная, — заметил Ле Телье, выглянув из окошка кареты. — Здесь вы, по крайней мере, не рискуете запачкаться.

Действительно, грязь, в которой вязли колеса их кареты — смесь земли, нечистот и конского навоза, — налипла на оси, заставляя из последних сил напрягаться шестерых лошадей, которые хрипели и яростно ржали, как только форейторы начинали хлестать их кнутом, чтобы они шли быстрее.

— На мне дорожная одежда, и на крупе лошади навоз мне не страшен. В любом случае нам осталась какая-то сотня туазов, и сомневаюсь, что ваша карета сумеет опередить нас.

— Вы, несомненно, правы! — признал, наконец, Ле Телье. — Впрочем, если дорога не освободится, мы последуем вашему примеру и тоже сядем на лошадей, позади гвардейцев. Где ваши вещи?

— В седельных сумках моего слуги Гофреди. Мсье де Бриен, завтра утром я могу встретиться с вами в Пале-Рояле. Сразу же после восхода солнца. Вам это удобно?

— Я буду ждать вас, мсье.

Луи попрощался с ними и вышел из кареты, стараясь не запачкать дорожные сапоги грязью. Ему удалось забраться на каменную тумбу. Гофреди протянул руку, и Луи прыгнул на круп лошади.

Улица была полностью запружена телегами с провизией и строительными материалами. Всадники с большим трудом пробили себе дорогу. Им приходилось следить за прохожими, водоносами и другими бродячими торговцами, сновавшими по мостовой. Однако свирепая, покрытая шрамами физиономия Гофреди, а также тяжелая шпага, бившая его по бедру, заставляли встречных сторониться, и лошадь их, лавируя между экипажами, медленно, но верно шла вперед.

Как всегда, рейтар внушал всем почтение и зловещим выражением лица, и своей экипировкой. Сегодня он был в помятой шляпе с обвисшими до плеч полями. Из-под пунцового шерстяного плаща выглядывала буйволиная куртка, залатанная во многих местах, и кожаная перевязь, на которой висела испанская стальная рапира с медной рукоятью. К груди был привязан шнурком охотничий нож длиной в полтора фута. Наконец, из седельной кобуры, прижимавшейся к отвороту сапога, торчала ручка аркебузы с колесиком для высекания огня!

Луи, сидя за спиной старого солдата, казался столь незначительной персоной в своей полотняной коричневой одежде и фетровой шляпе, что прохожие принимали его за слугу этого грозного вояки!

По мере того как они продвигались вперед, вонь становилась все более невыносимой. Накануне прошли дожди, и конский навоз, размазанный колесами и копытами по мостовой, буквально отравлял воздух тошнотворными миазмами. Горе тому, кто попадет под струю такой грязи — одежду свою он уже не отчистит никогда.

Как всегда при въезде в Париж, Луи размышлял о том, насколько этот город похож на зловонную клоаку: улицы заполнены нечистотами, а переулки утопают в дерьме. Как и сами жители.

Наконец они въехали на улицу Катр-Фис, где находились контора и дом его отца.

Контора Пьера Фронсака, одна из самых процветающих в Париже, была некогда укрепленной фермой, которая располагалась за крепостными стенами, возведенными Филиппом-Августом. Целиком построенная из камня, она выделялась своей мощью среди прочих домов квартала — за исключением, разумеется, нового дворца Гизов, возвышающегося напротив.

Выходивший на улицу фасад был частью старой крепостной стены, полностью закрывавшей внутренний двор, куда можно было попасть через единственные ворота. Во двор выходили лишь редкие и очень узкие оконца бывшего укрепления — все с крепкими железными решетками или с дубовыми ставнями.

Жилое помещение состояло из трех этажей. В дом попадали через старший вестибюль, откуда вверх вела прямая крутая лестница. Слева от вестибюля располагались большая кухня, службы, хранилище для овощей, помещение для стирки, а также громадная общая зала. С другой стороны лестницы находились каретный сарай, конюшня и сеновал.

На втором этаже была анфилада из несколько комнат. Слева от лестницы — библиотека, зала для приемов, которую использовали также для торжественных обедов, и собственно нотариальная контора. Последняя представляла собой длинную галерею без окон, с полками на стенах, где лежали сумки и пыльные досье. Здесь от рассвета до заката трудились несколько писцов. Жан Байоль, старший клерк, присматривал за этим маленьким мирком и руководил всеми работами.

Справа от лестницы находились большой кабинет Пьера Фронсака, комната для архивов и небольшой чулан без окон, служивший кабинетом для Луи, когда тот еще был нотариусом.

По бокам дома возвышались две угловые башенки с винтовыми лестницами, которые, проходя через кабинет мсье Фронсака с одной стороны и библиотеку с другой, поднимались на третий этаж и спускались на первый, причем лестница мсье Фронсака выходила во двор, а библиотечная — на кухню.

Пьер Фронсак сидел в своем кабинете вместе с Жаном Байолем, маленьким человечком с гладким лицом, тусклыми волосами, невыразительным лицом и в скромной одежде. Хотя старший клерк отличался большими познаниями, проницательностью, умением держать язык за зубами и редкой работоспособностью, внешне он производил впечатление личности бесцветной и малозначительной. Оба изучали документы, касавшиеся особо сложного дела о наследстве.

— Что это за шум во дворе, мсье Байоль? — спросил нотариус, услышав стук конских копыт и звяканье железа.

Байоль подошел к крошечному окну, в сущности, бойнице, и посмотрел вниз. Внезапно лицо его осветилось, хотя ответил он нотариусу совершенно равнодушным тоном:

— Ваш сын, мсье! И мсье Гофреди, который только что спешился. Он экипирован так, словно собрался на войну с варварами! Это его оружие звякает.

— Мой сын!

Нотариус встал, словно ужаленный, и устремился к окну, бесцеремонно отстранив беднягу Байоля. Во дворе он увидел Гофреди, прижавшего к груди одного из братьев Бувье, тогда как Луи целовался со вторым.

Гийом и Жак Бувье были старыми солдатами. На службе у нотариуса Фронсака в их обязанности входило очищать двор от навоза, который оставляли лошади посетителей, и защищать дом вместе с его обитателями в случае нападения. Хотя оба брата достигли уже преклонных лет и изрядно отяжелели, силу они сохранили могучую и отличались редкой свирепостью в бою.

Пьер Фронсак, обрадованный неожиданным приездом сына и одновременно встревоженный его появлением вместе с Гофреди, но без супруги и даже без кареты, тут же направился к винтовой лесенке в углу, чтобы спуститься во двор.

Но в тот момент, когда он открывал дверь, ведущую в башенку, перед ним предстал сын, искрящийся радостью и запыхавшийся от того, что взлетел вверх, перескакивая через четыре ступеньки.

— Луи!

— Отец!

Они крепко обнялись, с любовью глядя друг на друга.

— Что-то случилось, сынок? — спросил Пьер Фронсак, который отличался склонностью видеть все в мрачном свете.

— Ничего серьезного, отец, уверяю тебя. Я только что прибыл в Париж в карете мсье Ле Телье, который заехал за мной в Мерси. Улица Тампль была слишком загромождена, поэтому я прыгнул на лошадь за спину Гофреди. Мне придется провести в Париже несколько недель, возможно, даже два-три месяца.

Он повернулся к старшему клерку со словами:

— Жан, как мне приятно видеть вас!

— Мне тоже, мсье шевалье, — ответил Байоль своим обычным бесцветным голосом. И тут же обратился к нотариусу: — Мсье Фронсак, я могу взять с собой досье, над которым мы работаем, и подготовить записку по этому делу о наследстве, если вы не против.

— Берите, Байоль, у меня нет никакого настроения заниматься этим сейчас, и я вам полностью доверяю.

Старший клерк бесшумно вышел.

— Ле Телье заехал за тобой в Мерси? — с тревогой спросил, Пьер Фронсак. — Что это значит?

— Ничего серьезного, говорю тебе, я должен еще раз помочь монсеньору Мазарини, — со вздохом произнес Луи, но горящий взор выдал его истинные чувства.

— А Жюли?

— Вскоре последует за мной. Мой отъезд был стремительным, поскольку завтра мне нужно быть в Пале-Рояле вместе с Гофреди. Не могли бы братья Бувье отправиться за ней? Я не хочу, чтобы она путешествовала без охраны.

— Разумеется! Они будут в восторге от этой поездки. Вооружатся до зубов и вообразят, будто снова выступили в поход! Надеюсь, вы остановитесь у нас?

— Не знаю. Я подумал, что могу снова занять мою старую квартиру на улице Блан-Манто, которая сейчас, полагаю, пустует. Но Жюли возьмет с собой горничную, так что там нам будет тесно вместе с Гофреди и Никола.

— Вы устроитесь в библиотеке. Я прикажу достать кровать из чулана. В твоем бывшем кабинете положат соломенный матрас для Гофреди с Никола. А горничная Жюли разделит кровать с нашими двумя служанками, на чердаке. Они немного потеснятся, но зато спать так им будет теплее!

Конечно, дом был велик, но в нем обитало столько людей! На третьем этаже нотариус с супругой занимали спальню, прихожую и небольшую гостиную, где иногда ночевал Дени, брат Луи, пансионер Клермонского коллежа. Две другие большие комнаты, справа от лестницы, служили пристанищем управляющему Ришпену и Жану Байолю. С ним жила его сестра, старая дева, которая следила за бельем во всем доме.

Поэтому привратник и сторож, равно как и горничные, теснились на чердаке, в холодных клетушках без окон.

— Думаю, Жюли удовлетворится таким решением, — сказал Луи. — В любом случае мы вряд ли задержимся дольше чем на месяц или два.

— Я завтра же пошлю братьев Бувье в Мерси. До воскресенья они вернутся вместе с Жюли и Никола. Тем временем я займусь вашим обустройством вместе с Ришпеном.

— А я пойду поздороваться с матушкой.

— Она в спальне вместе с сестрой Байоля. Они отбирают простыни на штопку.

На следующее утро шел слабый дождь, и Луи был этим крайне расстроен. Во-первых, потому что братья Бувье собирались выехать в Мерси, а дождливая погода могла превратить обычное путешествие в восемь лье в устрашающее предприятие. Во-вторых, потому что он взял с собой в Париж очень мало одежды.

В его дорожной сумке был лишь один атласный камзол со сборчатым поясом и штаны из того же материала, которые обошлись ему в пятьдесят ливров. Он только что надел их, и уличная грязь могла безнадежно испортить его единственный костюм.

Спал он в библиотеке, где управляющий Клод Ришпен установил кровать с занавесками. Днем сюда должны были принести другие предметы меблировки, чтобы сделать пребывание супругов более удобным.

Распорядившись насчет горячей воды, Луи подровнял бородку и усы при свечах, затем спустился на кухню, где ему подали на завтрак миску тыквенного супа, варенье и хлеб из Гонеса. Матушка его уже находилась на кухне и вместе с мадам Малле и Ришпеном составляла список того, что следовало купить на малом рынке Тампля.

Луи доедал суп, когда вошел Гофреди.

— Карета готова, мсье, — сказал он и тут же ушел.

Было пять часов утра.

Луи поднялся, попрощался с матерью, мадам Малле и Ришпеном, а затем вышел вслед за Гофреди.

Карета с зажженными масляными лампами ожидала во дворе под присмотром Жака Бувье, который уже открыл ворота. Гофреди поднялся на облучок, а Луи удобно устроился внутри, на одном из сидений, обитых красной кожей. Подмораживало, но он завернулся в свой толстый плащ, и ему не было холодно.

Накануне он попросил горничную матери завить ему волосы. Сейчас Луи надел отцовскую элегантную бобровую шапку, к которой сестра Байоля прицепила кокетливое перо цапли. Кроме того, он сменил черные банты на многоцветные, взятые у матери, и натянул атласные перчатки с бахромой под цвет камзола.

Эта очевидное фатовство было, конечно же, данью уважения графу де Бриену, с которым он собирался встретиться, однако, прежде всего ему хотелось показаться шифровальщикам Антуана Россиньоля в непривычном для себя виде, поскольку позднее ему предстояло следить за ними.

Небольшую карету Пьера Фронсака везла упряжка из двух лошадей, что позволяло легко передвигаться по узким улицам, но, как обычно в этот утренний час, целая армия мулов перекрыла все пути. Это магистраты отправлялись во Дворец правосудия, на остров Сите.

Проехав по улице де Ломбар, экипаж Фронсака совсем сбавил ход: хотя мулы исчезли, свернув к острову, дорогу загромоздили кареты и портшезы, направлявшиеся к Лувру или в Пале-Кардиналь. В этом старом квартале и без того узкие улицы стали почти непроходимыми из-за столиков продавцов, которые выдвигались на мостовую гораздо дальше, чем им было разрешено.

Луи сохранял бдительность. Как только лошади начинали спотыкаться, он оборачивался и грозил кулаком мальчишкам или наглым лакеям, которые забирались на задок кареты между большими колесами, чтобы проехаться, не пачкаясь и сберегая силы.

Гофреди же целиком сосредоточился на том, чтобы не задеть водоносов, торговцев пирогами и вафельными трубочками, крючников с заплечными корзинами или уксусниц, толкающих тачку, — словом, всех торопыг, которые сновали в опасной близости от карет и лошадей. Малейший инцидент мог привести к пробке, а порой даже и стычке!

Наконец они въехали на улицу Сент-Оноре, значительно более широкую, чем все те, которые им удалось благополучно миновать, и вскоре оказались перед Пале-Кардиналь или, скорее, Пале-Роялем, как окрестила дворец регентша, после того как поселилась в нем вместе со своим сыном.

Строительство Пале-Кардиналь было начато Ришелье с целью собрать в одном месте собственный дворец, а также дворец короля, королевы и основных министерских служб. Однако Людовик XIII не пожелал перебираться туда, поэтому Ришелье, в конечном счете, ограничился созданием удобных апартаментов для себя и своих приближенных.

После смерти короля регентша, наконец, решилась покинуть мрачную зловещую крепость Лувр и переехала в этот светлый дворец с его великолепным садом. И поскольку она по-прежнему ненавидела бывшего министра, который однажды посмел подвергнуть ее личному обыску, то сменила название на Пале-Рояль.

Этот дворец совершенно не походил на тот, который мы видим в наши дни. Чтобы построить себе особняк, Ришелье купил прилегающие дома. Некоторые из них снесли и на их месте возвели новые, другие же сохранили из соображений экономии и кое-как включили в новый ансамбль. Вследствие этого никакой гармонии достичь не удалось, и на свет появился настоящий лабиринт из разнообразных жилых зданий и внутренних двориков.

В украшениях также не наблюдалось единства. Некоторые дворы были окружены аркадами, тогда как другие представляли собой колодцы света в окружении серых фасадов. Ансамбль выглядел еще более нелепым из-за того, что новые здания были сравнительно невысокими, дабы не вызывать зависти у вельмож, согласно распоряжению Ришелье!

Несмотря на эти изъяны и хаотичный вид, дворец обладал многочисленными достоинствами. Он был просторным и включал светлые галереи для приемов, два театра, парадные гостиные, служебные кабинеты и, наконец, удобные апартаменты.

Тут имелось все, что необходимо для нормальной жизни дворца: кухни, кордегардии, конюшни и множество комнатушек и каморок — без окон и под лестницей — для офицеров и обслуги.

Залы, галереи, служебные кабинеты и жилые помещения располагались вокруг дворов — их насчитывалось восемь, — главными из которых были два: первый перед фасадом, выходившим на улицу Сент-Оноре, его именовали передним, и большой внутренний, названный вторым.

Справа от переднего двора возвышался театр, сейчас заброшенный, где по случаю свадьбы герцога Энгиенского поставили трагедию «Мирам». На другой стороне теснились строения, среди которых самым значительным была большая галерея. В глубине двора, напротив выхода на улицу Сент-Оноре, находились апартаменты короля. Их пересекал широкий коридор, идущий во второй двор, который был отделен от садов балконом на аркадах, закрытых решетками.

Справа от этого двора начиналась галерея, к которой примыкали обширные жилые помещения. Именно здесь поселилась Анна Австрийская; здесь же заседал и Высокий Совет.

По другую сторону двора тянулась Галерея знаменитостей с портретами, лично отобранными Ришелье, который сам заказал их художникам Вуэ и Шампаню. Эта галерея была построена в бывшем дворце Анжан, названным также дворцом Ришелье, поскольку именно в нем жил кардинал. Старинные здания соседствовали тут с новыми — сохранился даже древний донжон!

Именно в этой части дворца находились самые важные государственные учреждения, такие как министерство графа де Бриена, Служба депеш и шифровальное бюро.

Что касается Мазарини, он выбрал себе дворец, стоящий на улице, которая начиналась у самого края сада. Правда, чтобы отправиться на совет, ему нужно было пересечь открытый для публики сад. Поскольку министра в народе не любили и его появление вызывало насмешки и чуть ли не угрозы со стороны гуляк, регентша предложила ему поселиться рядом с собственными апартаментами. Новое жилище кардинала сообщалось с покоями королевы посредством потайной лестницы, что не замедлило вызвать сплетни.

Луи вышел из кареты перед кордегардией, находившейся на эспланаде между входом во дворец и улицей Сен-Тома-дю-Лувр.

Действительно, его карета не могла въехать на передний двор, уже заполненный другими экипажами, мулами и лошадьми. Гофреди придется подождать его снаружи.

Луи объяснил офицеру швейцарской гвардии, в красном плаще с расшитыми отворотами и в голубых штанах до колен, что прибыл по приглашению графа де Бриена. Офицер кивнул, разрешив карете и кучеру остаться у входа.

Было по-прежнему темно, несмотря на слабый свет от восковых факелов, прикрепленных к пилястрам. Закутавшись в тяжелый шерстяной плащ с капюшоном и держа шляпу под полой из-за накрапывающего дождя, Луи вошел во двор и с трудом протиснулся между экипажами, лампы которых, к счастью, были большей частью зажжены. Он оказался в темной толпе магистратов, офицеров, клерков и прелатов, которые поголовно носили черное одеяние, словно бы их к этому принудили. Единственными цветными пятнами оказались плащи дворян.

Среди этой сутолоки и в этой темноте он быстро понял, что переоценил свои возможности и вряд ли сумеет отыскать кабинет графа де Бриена самостоятельно.

Перед дверьми в королевские апартаменты он заметил несущих караульную службу мушкетеров и драгун. В поисках знакомого лица он вдруг углядел при свете факела белокурого гиганта, с рукой на перевязи, который смутно кого-то ему напоминал. В конце концов, он опознал в колоссе Исаака де Порто, или сьера дю Валлона, которого его друг Шарль де Батц, сеньор д'Артаньян, называл Портосом.

Тут же на память ему пришли события трехмесячной давности, и он вновь увидел, с какой яростью этот громила добивает ударом шпаги еще живых разбойников из банды, атаковавшей Мазарини на Луврском мосту.

Луи предпочел бы обратиться к кому-нибудь другому, но выбора у него не было. Подойдя к гиганту, он спросил:

— Мсье дю Валлон, вы меня узнаете?

Мушкетер оглядел наглеца в капюшоне пренебрежительно и вместе с тем враждебно.

— Кто вы такой, мсье? — проворчал он.

— Друг сеньора де Батца. Меня зовут Луи Фронсак, я кавалер ордена Святого Михаила, и мы с вами уже встречались, мсье.

Силач тупо сощурил свои маленькие глазки. Он долго смотрел на эту жалкую тлю: хрупкий человечишка без шпаги и шляпы, в угольно-черном плаще из шершавой шерсти с простонародным капюшоном. Кавалер ордена Святого Михаила? Скорее сумасшедший!

— Я не люблю, когда надо мной насмехаются, негодный! — прорычал разгневанный колосс, выпрямившись во весь рост.

Луи глубоко вздохнул, чтобы справиться с одолевавшим его страхом, а затем произнес, стараясь придать своему голосу твердость:

— У меня были фальшивые усы в тот вечер, когда банда Эшафота атаковала монсеньора Мазарини. Если мне не изменяет память, вы как будто оказались в числе тех, кто приветствовал меня овацией. Напомню также, что я сражался при Рокруа вместе с мсье д'Энгиеном и вполне доказал, что можно быть храбрецом, не имея шпаги.

Порто помотал головой, словно пытаясь пробудить с трудом оживающие воспоминания. Через мгновение он пробормотал, явно чувствуя себя не в своей тарелке:

— Это и в самом деле вы? Друг де Батца? Тот, кого он нам представил как человека, превосходящего храбростью его самого?

— Да, это я, — скромно подтвердил Фронсак.

Гигант поморщился, ощущая неловкость:

— Мне… мне очень стыдно, мсье, но здесь так темно, ничего не видно… Чем я могу вам помочь?

— Не нужно извинений, мсье дю Валлон, на вашем месте я поступил бы точно так же. Я пришел сюда по делу, мне нужно встретиться с графом де Бриеном. Но я не знаю, как отыскать его в этом огромном дворце.

Исаак де Порто почесал ухо, отведя в сторону прядь сальных волос.

— Я тоже не знаю, шевалье, однако мой друг Совбёф, который часто несет здесь караульную службу, конечно же, покажет нам дорогу. Пойдемте к нему.

Звеня шпорами на сапогах, он направился к королевскому гвардейцу, который стоял в нескольких шагах, поглаживая закрученные кверху усы одной рукой и положив другую на эфес шпаги.

— Совбёф, мой друг, — Портос указал на Фронсака, — хочет увидеться с мсье де Бриеном. Ты мог бы нас проводить?

— Конечно, приятель, я хотя бы ноги разомну! Гвардеец отдал указания своим товарищам, потом знаком велел Портосу и Фронсаку следовать за ним. Через плохо освещенный коридор они вошли в апартаменты короля, пересекли их и оказались во втором внутреннем дворе.

Потом они двинулись мимо аркад фасада, держась левой стороны, по направлению к особняку Ришелье, затем — в проход, идущий вдоль темного свода, одолели еще один коридор и, наконец, поднялись по красивой лестнице с перилами. Здесь Луи откинул свой капюшон и надел шляпу с плюмажем.

— Вон там Галерея знаменитостей, — пояснил их проводник, показывая на проход слева от лестницы. — Министерские службы мсье де Бриена наверху, там же находится и военное министерство.

Поднявшись на один лестничный пролет, они пересекли целую анфиладу комнат, где уже сидело в ожидании множество людей, и вновь оказались в галерее, более широкой, с окнами в сад.

Эта галерея вела к кабинетам и бюро, где работали писцы, клерки, служащие и секретари. Освещалась она лампами-подсвечниками, охраняли ее французские гвардейцы. Именно здесь располагались министерские службы государственных секретарей, в том числе Служба депеш и шифровальное бюро.

На каменных или деревянных скамьях сидели слуги и ливрейные лакеи, несомненно, ожидавшие распоряжений или вызова в тот или иной кабинет.

Совбёф подошел к одному из сержантов французской гвардии в кирасе и вступил с ним в беседу.

— Секретарь графа предупредил нас, — заявил сержант, выслушав Совбёфа. — Вас ждут, мсье.

Он постучал в дверь, и один из лакеев открыл ее. Вновь переговоры, теперь уже короткие, и наконец, служитель впустил Луи. Перед тем как войти в маленький кабинет, Фронсак поблагодарил своих проводников.

В кабинете при свете двойного подсвечника работал секретарь, в очках, с квадратным воротничком.

— Вы маркиз де Вивон? — спросил он, поднявшись с места.

— Да.

— Государственный секретарь ждет вас.

Секретарь направился к средней двери и тихо постучал. Ему ответили, и он вместе с Луи вошел в кабинет министра.

Это была просторная комната, великолепно освещенная благодаря большой люстре из прозрачного кристалла. В огромном камине черного мрамора потрескивал веселый огонь. Камин был обрамлен гипсовым фризом. В углу стояла обитая ковром банкетка, на которой лежали сумки с документами. Рядом возвышался массивный шкаф с изящными дверцами, чуть поодаль ждали посетителей несколько кресел и табуретов. На левой стене висел портрет королевы.

Министр, облаченный в шелковый камзол, жестом приветствовал Луи и предложил сесть в одно из обитых бархатом кресел, стоявших перед рабочим столом красного дерева. Стену за его спиной расписывал, вероятно, Филипп де Шампань или кто-то из его учеников, Луи узнал Минерву в полном вооружении, Аполлона в окружении муз и сидящее на троне Великодушие, наблюдавшее за людьми.

Секретарь безмолвно удалился.

— Я не задержу вас надолго, мсье Фронсак, — объявил Ломени де Бриен. Весьма элегантный способ намекнуть посетителю, что мсье де Бриен не сможет уделить ему много времени. — Но перед вашей встречей с Россиньолем я хотел бы чуть подробнее объяснить, почему Франции угрожает настоящая катастрофа, если враги будут знать содержание наших депеш.

Вы хорошо знаете, какие стороны противоборствуют в этой войне, шевалье. Для простоты можно сказать, что имеются два союза. В нашем лагере находится Швеция, с которой нас связывает прочный договор, заключенный два года назад. К нам также примыкают Соединенные провинции, равно как несколько городов, герцогств или государств империи, таких как Саксония.

Против нас эрцгерцог Австрийский, нынешний император, а также его кузен Филипп IV Испанский. Оба они Габсбурги. Вокруг них кружат несколько государств и княжеств, которые либо поддерживают их, либо занимают позицию благожелательного нейтралитета. В отдалении от воюющих, соблюдая видимость нейтралитета, располагается Святой престол, клонящийся все же в сторону империи.

К переговорам, которые открываются в Мюнстере и Оснабрюке, стороны выработали твердые позиции. Мы требуем оставить за нами Эльзас, три епископства — Мец, Туль и Верден, и, разумеется, Лотарингию, которую мы отобрали у герцога Карла IV, слишком часто нас предававшего. Мы хотим также сохранить свое влияние в захваченных нами Каталонии и Россиньоле, но при этом соглашаемся уступить часть Люксембурга и Франш-Конте. Равным образом мы должны сохранить Пиньероль, Казаль и окончательно оградить Савойю от любых поползновений со стороны Испании. Сверх того, мы требуем свободу для немецких городов и княжеств, которые нас поддерживают, и настаиваем на свободе вероисповедания для всей Европы.

Этот последний пункт является ключевым для предотвращения новых войн. Германия почти сто лет живет на условиях Аугсбургского мира, однако этот договор должен быть пересмотрен, поскольку протестанты становятся все более и более многочисленными. Мы защищаем свободу исповедовать протестантизм в католических государствах и стоим за отмену принципа cujus region, ejus religio, который вынуждает подданных принимать религию своего правителя.

Одним из самых спорных моментов остается независимость Соединенных провинций. Насколько мы уверены в наших шведских союзниках, настолько же хрупок союз с голландцами. Договор 1635 года с Соединенными провинциями предусматривал разделение Нидерландов на две страны после ухода испанцев. Мы могли бы уступить Каталонию Испании в обмен на часть Нидерландов. Но это означает, что должен быть общий мирный договор между нами, Соединенными провинциями и Испанией. И в этом состоит большая трудность, ибо в Нидерландах существуют три партии. Одна хочет продолжать войну с Испанией и сохранить союз с нами. Это партия Вильгельма Оранского. Вторая желает мира с Испанией, но и сохранения нашего союза. Наконец, третья жаждет мира любой ценой, даже ценой разрыва с нами. Сторонники этой третьей партии заправляют в провинции Голландия и обладают наибольшим влиянием. И мы знаем, что в данный момент они ведут тайные переговоры о сепаратном мире с Испанией.

Какова же позиция империи? Ее представители согласились бы уступить нам несколько пограничных городов в обмен на признание нами выборных прав Баварии и восстановление в своих правах герцога Лотарингского. Они пошли бы даже на то, чтобы отдать нам Эльзас, три епископства и Пиньероль в обмен на окончательный договор о мире.

Это значительные уступки, но для нас недостаточные, ибо мы никогда не уступим в вопросе о Лотарингии. Однако мы узнали, захватив нескольких курьеров герцога Савойского, что ситуация в Австрии настолько скверная, что она готова предложить нам все, что мы хотим.

Мы только что расшифровали послание эрцгерцога Австрийского Фердинанда III его кузену Филиппу IV, в котором он требует заключить мир с Францией любой ценой!

Итак, монсеньор Мазарини желает сохранить твердость. Тем не менее, нам придется пойти на уступки и сообщить о них своим полномочным представителям. Поэтому было бы настоящей драмой, если бы враги выведали наши секреты, как это удалось нам. Курьеры добираются от Парижа до Мюнстера за двенадцать дней. В течение этих двенадцати дней депеши могут быть перехвачены. Только шифровка позволяет сохранить в секрете инструкции нашим послам, д'Аво и Сервьену. Вы с ними знакомы?

— Мне кажется, я не встречался с графом д'Аво, — ответил Луи, — но припоминаю, мсье Сервьен был военным министром.

— Действительно, пятнадцать лет назад. Они очень разные люди. Полагаю, именно по этой причине королева выбрала их. Мсье де Мем, граф д'Аво происходит из семьи государственных советников и председателей парламента. Он человек очень богатый и вместе с тем весьма ловкий. Вы знаете, что он сменил Клода Бутийе на посту суперинтенданта финансов, и эту должность он делит в мсье Ле Байелем. Это блестящий дипломат и тонкий переговорщик, одновременно он склонен к роскоши и расточительству.

Мсье Сервьен — полная его противоположность. Скромный и экономный, хотя он тоже весьма богат. Ему присуща редкая проницательность. Он был послом в Пьемонте, но главное, поддерживал отношения с английскими секретными службами, когда служил интендантом юстиции в Гиэни. Он хорошо знает мир шпионажа и скрытый лик дипломатии. Кроме того, он пользуется полным доверием королевы и Его преосвященства.

Оба находились в Мюнстере несколько недель, чтобы подготовить конференцию, которая откроется в декабре, и только что вернулись. Я должен заверить их, что в нашей корреспонденции не будет никаких утечек.

— Понимаю. Стало быть, мне нужно решить эту проблему к декабрю…

— Именно так. Даже раньше, если возможно…

В это мгновение главная дверь рабочего кабинета открылась, и вошел Ле Телье.

— А! Здравствуйте, мсье Фронсак! — весело сказал он. — Могу я на минутку прервать вас?

Луи поклонился.

— Граф, у меня для вас дурная новость. Монсеньор Чиджи только что прибыл в резиденцию нунция.

— Фабио Чиджи? Но он должен быть в Мюнстере? — воскликнул Бриен, не скрывая изумления.

— Очевидно, он решил сделать небольшой крюк с заездом в Париж.

Ле Телье повернулся к Луи.

— Фабио Чиджи — доверенное лицо папы Урбана Восьмого, который выбрал его в качестве посредника на Мюнстерской конференции. Он родом из Сиены, епископ Нардо, бывший нунций Кёльна. Но главное, нам известно, что он руководит секретными службами Святого престола. Раз он приехал в Париж, значит, на то есть причина, которую нам необходимо знать.

— Вы полагаете, его приезд может иметь отношение к нашему делу? — спросил Луи.

— Тут никогда не бывает совпадений, — мрачно произнес Бриен.

Ле Телье, кивнув, уточнил:

— Это тем более неприятно, что Фабио Чиджи склоняется скорее на сторону Испании.

— Что еще нам известно? — осведомился Луи.

— Немногое, разве что он сделал остановку в Авиньоне, чтобы встретиться с вице-легатом.

— В Авиньоне? — громко переспросил Бриен. — Это странно! Зачем ему понадобилась подобная встреча?

На мгновение разговор прервался. Ломени де Бриен пытался найти объяснение приезду римского посредника. Ле Телье молчал, а Луи ждал.

— Мсье Фронсак, — внезапно произнес Ле Телье, — не могли бы вы объяснить нам, как намерены, действовать?

— Я уже размышлял над этим, мсье. Предполагаю с помощью нескольких верных друзей установить слежку за вашими четырьмя шифровальщиками. Следовательно, мне нужно увидеть их, чтобы знать в лицо, но так, чтобы они не запомнили меня, поскольку я тоже буду следить за ними. Самое лучшее, чтобы меня наскоро представили им в плохо освещенной комнате, не особенно вдаваясь в причины моего появления.

— Россиньоль может устроить это, — сказал Бриен, разводя руками в знак полного согласия.

— Мне также понадобится полицейский для поддержки. Единственный человек, которому я доверяю, это мой друг Гастон де Тийи, комиссар Сен-Жермен-л'Оксеруа. Я хотел бы, чтобы он помогал мне, возможно, при участии нескольких лучников, которые ему полностью преданы.

— Я немедленно предупрежу Дрё д'Обрэ, — принял решение Ле Телье. — Что-нибудь еще?

— Нет, мсье. Мне остается только встретиться с Россиньолем. Необходимо, чтобы он как можно подробнее объяснил, какие коды использует, я же задам ему несколько вопросов. Но прежде мне хотелось бы увидеть тот сейф, в котором вы храните депеши. Каким образом вы обнаружили, что он был вскрыт?

— Простое умозаключение, — осторожно ответил граф де Бриен. — Я положил туда еще не шифрованные или не отправленные депеши, а также недавно полученные. Уже несколько месяцев у меня есть ощущение, что в шифровальном бюро происходят утечки. Поэтому я дважды подкладывал важные шифрованные депеши, не отправляя их, поскольку они были фальшивыми. Между тем одна из них пропала и оказалась в Мадриде. Об этом сообщил мне один из агентов.

— А коды, реестры, как вы говорите… они тоже в сейфе?

— Да.

— Это и в самом деле чрезвычайно серьезно, — признал Луи. — Похоже, шпионам известно все о наших действиях. У кого имеются ключи от сейфа?

— У мсье Россиньоля, у меня самого, мсье Кольбера, мсье Ле Телье и, разумеется, монсеньора Мазарини. Полагаю, это все.

Он бросил вопрошающий взор на Ле Телье.

— Именно так, — подтвердил военный министр, — но может также существовать фальшивый ключ. Кроме того, сейф мог быть вскрыт ловким мастером замков. Впрочем, мы тщательно осмотрели сейф и ничего не обнаружили. Как бы там ни было, ни одного из тех, кто сейчас имеет ключ, заподозрить никак нельзя.

— Кто такой мсье Кольбер?

— Молодой человек, который у меня на службе уже несколько лет, — пояснил Ле Телье. — Он был банковским клерком в Лионе, потом работал в нотариальной конторе, а затем стал комиссаром по военным делам и старшим клерком при Сюлле де Нуайе. Именно в это время я с ним познакомился и забрал к себе. О моих делах ему известно все. Он неутомимый труженик, человек поразительной честности и очень строгих правил.

— Возможно, он мне понадобится, — предположил Луи. — Мне нужен доверенный человек в ваших службах, который хорошо знает тайные пружины министерства и имеет отношение к составлению депеш.

Ле Телье на мгновение задумался, потом вопросительно поднял брови, поглядев на Бриена. Тот неторопливо кивнул, а затем позвонил в колокольчик, лежавший у него на столе. Вошел секретарь, который встретил Луи и проводил в кабинет.

— Сходите за мсье Кольбером, — распорядился Бриен и продолжил, обращаясь к Фронсаку: — Мы отправимся затем к мсье Россиньолю, который работает этажом ниже. Его кабинет рядом с шифровальным бюро. А сейф — он тут.

Бриен поднялся, сделал несколько шагов к большому шкафу в правом углу комнаты и открыл его. Внутренняя поверхность была из железа.

— Как мы вам сказали, есть только четыре ключа, но дверь моего кабинета охраняется днем и ночью французскими гвардейцами. Войти может лишь известный им человек.

— Оставляю вас работать, — решил Ле Телье. — Мсье Фронсак, вы уверены, что больше вам ничего не нужно?

Луи на мгновение задумался, а затем сказал:

— Мне помог бы подписанный вами пропуск, позволяющий свободно передвигаться по дворцу и требовать помощи от гвардейцев.

— Вы правы. Я займусь этим и приложу его к посланию для Дрё д'Обрэ. Господа…

Поклонившись им, военный министр вышел.

Кабинет Кольбера, должно быть, находился поблизости, ибо в это мгновение вернулся секретарь в сопровождении насупленного молодого человека. Густые брови на одутловатом лице придавали ему сонное выражение.

Вновь пришедший посмотрел на Луи без всякой любезности, не выказав ни удивления, ни интереса.

— А, Кольбер! Это мсье Фронсак, шевалье из Мерси. Все, что будет сказано здесь, должно остаться между нами.

Клерк едва кивнул, настолько сие казалось ему очевидным. Он даже позволил себе пренебрежительно выпятить губы, как если бы все, чем ему приходилось заниматься, было секретным по своей природе. Бриен продолжал:

— В моем министерстве обнаружены утечки. Это касается отправленных или полученных депеш. Возможно, хотя и не доказано, что источник утечки — в шифровальное бюро. Мсье Фронсак произведет расследование, и, несомненно, ему понадобится ваша помощь.

Кольбер не обнаружил никаких эмоций. Луи казалось, будто он видит перед собой ядовитую змею.

— Какого рода помощь вы желаете получить, мсье? — спросил клерк.

— Пока не знаю, мсье, — ответил Луи. — Сначала мне нужно ознакомиться с работой шифровального бюро.

Кольбер сохранял бесстрастие, словно был высечен из скалы. Через несколько секунд он сообщил бесцветным голосом:

— Я работаю здесь с пяти утра до восьми вечера. Вы сможете найти меня, когда захотите.

Он поклонился, и граф де Бриен отпустил его со словами:

— Спасибо, мсье Кольбер. Пока это все.

Кольбер вновь поклонился, на сей раз не так глубоко, и бесшумно удалился. Луи следил за ним глазами. Клерк скользил по полу, словно уж.

— Не слишком эмоциональный человек, правда? — поморщился Ломени де Бриен, когда Кольбер ушел.

— В самом деле.

— Он мне совсем не нравится, но не заблуждайтесь на его счет: это поразительный труженик, необыкновенно скрупулезный и компетентный. Единственный его недостаток в том, что он любит только работу. Ест он мало, не пьет, никуда не ходит. У него одна страсть — служить государству, и он периодически умоляет мсье Ле Телье доверить ему самые сложные дела, чтобы было чем занять мозг. В любое время его можно застать здесь, погруженного в бумаги. Наши кабинеты находятся рядом. Представьте себе, он обожает ужей. По его словам, фамилия Кольбер происходит от Coluber, латинского названия этой змеи. Сам он так же холоден, суров и необщителен, как сия рептилия. Но может быть и ядовитым, как гадюка.

Бриен фаталистически пожал плечами и объявил:

— Теперь, если хотите, мы можем встретиться с мсье Россиньолем.

Они вышли через центральную дверь. Бриен не обратил ни малейшего внимания на французских гвардейцев, которые вытянулись, едва завидев его, и направился к лестнице с левой стороны. Это была совсем небольшая винтовая лестница, какие делали в прошлом веке и которая, несомненно, была ровесницей старого дворца Анжан. Она вывела их в довольно широкий и очень плохо освещенный коридор. Караульную службу здесь также несли французские гвардейцы. Луи заметил, что солдаты, которыми командовал младший лейтенант, выглядели особо бдительными.

— Кольбер здесь старший клерк, — объяснил министр. — Мсье Россиньоль имеет статус секретаря. Что касается четырех его шифровальщиков, они не простые письмоводители, а служащие с довольно высоким жалованьем.

Солдаты и офицер последовательно отдали честь министру, который направился к двери. Он открыл ее без стука.

Небольшая комната была хорошо освещена подсвечниками и несколькими морскими фонарями, а также потрескивавшим в камине веселым огнем. Луи сразу заметил, что все стены полностью закрыты книгами, кроме стены напротив, украшенной натюрмортом, явно привезенным из Голландии. Посреди комнаты возвышался письменный стол, за которым сидел человек лет сорока с заметным брюшком.

Антуан Россиньоль — это мог быть только он — поднял глаза, затем стремительно вскочил при виде своего министра.

У главы шифровального бюро было рыхлое лицо, высокий и широкий лоб, проницательный взгляд. Тонкие усики в одну линию словно бы перечеркивали его физиономию.

— Мсье министр, — почтительно склонился он.

— Мсье Россиньоль, это шевалье Фронсак. Королева и монсеньор Мазарини выбрали его, чтобы разрешить известную вам проблему. Ничего от него не скрывайте и окажите любую необходимую ему помощь.

Министр вышел. Россиньоль жестом предложил Луи сесть в кресло напротив. Округлый телом и лицом, он слишком много улыбался, словно желая скрыть потаенные мысли.

— С чего начать, мсье Фронсак?

Луи с улыбкой развел руками:

— С самого начала?

— Прекрасная мысль! Что вам известно о шифровке и расшифровке, мсье Фронсак?

— Не очень многое, мсье. Я знаю только, что Юлий Цезарь писал секретные послания Цицерону, заменяя каждую букву другой, стоящей в алфавите тремя рядами ниже.

— Именно так. Этот метод по-прежнему в ходу, хотя расшифровать его очень просто. Задолго до Цезаря спартанцы придумали гораздо более совершенный инструмент — скитал. Это была деревянная палка с насечками, на которую ленту пергамента наматывали таким образом, чтобы слои плотно примыкали друг к другу. Текст записывали поверху, и слова одной фразы занимали место на разных витках. Затем ленту снимали и отправляли по назначению. Прочесть это послание можно было, только используя цилиндр такого же диаметра.

— Хитроумно!

— Не правда ли? Эти два метода дают вам представление об основных принципах шифровки: в первом случае одну букву заменяют другой; во втором случае буквы остаются на своем месте, но их положение в тексте меняется. В обоих случаях используется ключ. Для Юлия Цезаря ключом была перестановка, для греков — кусок дерева. Но можно обойтись без ключа, применив незнакомый язык, который сам по себе является кодом. Кстати, Юлий Цезарь подумывал об этом: он заменял также греческие буквы латинскими, и наоборот.

— Мне рассказывали, что вы сумели расшифровать одно гугенотское послание в 1626 году и благодаря вам принц де Конде захватил город. Как вы это сделали?

— Это было легко! Арабы показали мне путь! Они первыми заметили, что некоторые буквы используются чаще, чем другие. Если какая-нибудь буква постоянно встречается в шифрованном послании и если вы знаете язык, на котором составлено послание, расшифровать его просто. Все это детальным образом описано в «Субх аль-аша», настоящей энциклопедии шифровального дела. Здесь у меня есть один экземпляр.

Он показал пальцем на библиотеку.

— Чтобы разрешить эту проблему, Леон Батиста Альберти в 1467 году предложил несколько раз менять таблицу шифровки в одном послании, для чего создал шифровальный диск. Сейчас я вам покажу один такой.

Открыв ящик своего письменного стола, он вынул деревянный диск и протянул его Луи.

— Как видите, большой диск неподвижен, второй же двигается. Каждый разделен на двадцать четыре сектора, что соответствует двадцати четырем буквам латинского алфавита без h, к, у, j, u, w, но с добавлением цифр 1, 2, 3 и 4. Нужно договориться со своим корреспондентом о букве-индикаторе во внутреннем круге, затем можно начинать шифровку с буквы на слово, позицию буквы-индикатора меняют, поворачивая диск. Разумеется, корреспондент должен знать о подобной замене. Эта система предполагает смену ключа кодирования. Одна и та же буква кодируется в послании разным образом, поэтому ее нельзя выявить.

Луи повернул диск, пробуя разные комбинации. Через некоторое время Россиньоль заговорил вновь:

— Чуть позже бенедиктинец Жан Тритем придумал таблицу алфавитов и назвал ее Tabula Recta. Используя этот способ, он шифровал первую букву посредством первого алфавита, вторую посредством второго и так далее. Эта хитроумная система крайне усложняет расшифровку путем определения наиболее часто встречающихся букв.

Расшифровка тайного послания может оказаться драматичным для того, кто его отправил, и страшный опыт Марии Стюарт служит тому примером. Находясь в заточении, она общалась со своими сторонниками посредством шифра, который считала неуязвимым, ибо использовала не только замену букв, но также кодировку некоторых слов. Так, предлог and был представлен цифрой 2, for — цифрой 3, другие слова — всего тридцать шесть — каббалистическими знаками. Однако послания эти были перехвачены благодаря двойному агенту и прочитаны необыкновенным человеком по имени Томас Филипс, мастером расшифровки, возглавлявшим шпионскую сеть королевы Елизаветы. Несомненно, он получил некоторые элементы кода, что облегчило его задачу.

В одном из последних своих посланий Мария Стюарт предложила убить королеву. Томас Филипс, выдав себя за одного из участников заговора, в ответном письме попросил назвать имена тех, кто осуществит ее план. Глупая королева Шотландии так и сделала. Ее расшифрованные депеши стали доказательством обвинения: Марию Стюарт приговорили к смерти, а ее сообщников живьем рвали на куски щипцами и затем четвертовали.

Наступило тяжелое молчание, продолжавшееся несколько секунд. Луи понимал, что глава шифровального бюро рассказал ему эту историю не просто так, но желая показать, какие важные последствия имеет расшифровка послания противником.

Наконец Антуан Россиньоль поднялся, чтобы взять из библиотеки еще одну книгу. Он выбрал маленький томик в переплете из красной шагреневой кожи, нашел нужную страницу и показал ее Луи. Книга называлась «Трактат о шифрах, или Способы тайного письма», а на открытой странице был представлен странный рисунок.

— Книгу эту написал наш соотечественник Блез де Виженер, — вновь заговорил Россиньоль. — Он излагает здесь различные системы шифровки. Например, эта картинка со звездами является тайным посланием. Посмотрите: звезды занимают место, которое в точности соответствует месту буквы в послании. Чтобы прочитать его, используют ленту с буквами, не обязательно расположенными в строгом порядке, которую помещают внизу картинки. Тогда каждой звезде соответствует буква на ленте.

Но главное, Блез де Виженер предложил шифр, который нельзя раскрыть. Чтобы применить такой способ, достаточно двадцать шесть раз вписать в квадрат алфавит, в каждом из которых заменяется одна или несколько букв. Для шифровки договариваются о ключе из одного слова или фразы. Каждой букве текста, подлежащего кодированию, подбирают букву из ключа. Эта буква будет располагаться в первой колонке, а буква зашифрованного текста — на пересечении линии с колонкой. Таким образом, одна и та же буква в послании кодируется разным способом. Эта система проста для понимания и почти не поддается расшифровке, если ключ является достаточно длинным. Недостаток ее в том, что она трудна для использования и потому применяется редко. Мне самому, однако, часто удавалось расшифровать ее, ибо слабое звено — именно в длине ключа. Стоит только раскрыть его, и прочесть послание не составит особого труда.

Со своей стороны, я использую кодировку посредством замены не букв, а слов. Это я и называю реестром. В подобной системе нет ключа.

Реестры представляют собой обширные словари, включающие слова, выражения, слоги, буквы или даже цифры, которым подбирают соответствующее число. Элементы таблиц соответствий столь многочисленны, что их невозможно выучить наизусть. Расшифровка возможна лишь при наличии кода, поскольку никакая логическая операция не позволяет угадать слова, содержащиеся в коде, и их цифровое соответствие.

Очевидный и неизбежный порок этой системы состоит в том, что для нее необходима печатная книга, более или менее объемистая, которая может быть потеряна, украдена или скопирована. Преимущество же в том, что это простой, быстрый и почти исключающий ошибки способ.

Реестры делятся на две категории: упорядоченные и бессвязные. Если в таблице соответствий оба списка составлены в строгом алфавитном или числовом порядке, реестр именуется упорядоченным. Вот вам образец, который мы применяли в течение нескольких месяцев.

Россиньоль вновь подошел к письменному столу, вывел пером несколько строк и протянул Луи листок бумаги, на котором было написано:

1012 La

1013 Laisser

1014 Lorraine

— Итак, цифры 1013,1012,1014 означают: laisser la Lorraine, — объяснил Россиньоль. — В подобном случае одна таблица используется как для шифровки, так и для расшифровки. Можно также усложнить задачу врага, применив реестр слов, не имеющих никакой связи между собой. Тогда нужны две таблицы: одна для шифровки, другая для расшифровки. Вот образец, который я применяю для шифровки.

Он вновь написал несколько строк и отдал листок Луи.

Фронсак стал изучать три строчки, покачивая головой.

piege 4367

pierre 1025

piller 6884. [20]

— Это как если бы вы использовали иностранный язык, — заметил он. — Ваша кодировка в каком-то смысле подобна словарю…

— Именно так.

— Но если противник завладел вашим словарем, вы пропали!

— Верно, — помрачнел Россиньоль. — Полагаю, вам известно, что сейф, где хранятся реестры, возможно, был вскрыт…

— Мне об этом сказали. Но, как заверил меня граф де Бриен, реестры не похитили.

— К счастью!

— Но их могли полностью скопировать?

— Маловероятно, что полностью. Это слишком долгая работа, реестры весьма обширны. Однако малую часть… да, это возможно.

— Когда реестры вынимают из сейфа и кладут обратно?

— Утром, в сопровождении офицера, я подхожу к сейфу графа де Бриена и вынимаю мои коды — их два, — а также подлежащие шифровке депеши. Все это передается шифровальщикам, которых вы сейчас увидите. — Он указал на дверь посредине. — Они могут уйти только через мой кабинет. Если им нужно выйти, их сопровождает гвардеец. Во время работы они следят друг за другом, и ни один не сумел бы тайно скопировать коды или депеши.

Время от времени я получаю письмо для шифровки, принесенное либо офицером, либо самим министром. Я отдаю его кому-нибудь из служащих, а тот возвращает мне готовую работу. Затем я вызываю офицера, который уносит послание тому, кто его передал. Потом кодированные письма отправляют с курьерами или гонцами, но это уже меня не касается. Вечером я лично кладу в сейф не полностью зашифрованные депеши, равно как и реестры.

Луи задумался, потом спросил:

— Вы уверены, что никто из шифровальщиков не может скопировать депешу и унести ее с собой?

— Уверен? Нет! Однако листы бумаги им выдают по счету, и они должны сдавать черновики. Но нельзя проверить, не принес ли кто-нибудь из них листок, на котором мог бы сделать пометы без ведома других. Это трудно, но исключать такую вероятность нельзя. Наш шпион может также выучить наизусть текст или элементы реестра.

— Почему их четверо? У вас много депеш для шифровки?

— Прежде всего, они следят друг за другом! Сверх того, они занимаются не только шифровкой, но и расшифровкой. У нас много закодированных вражеских депеш, захваченных либо у курьеров, либо и чаще всего на поле боя. И их нужно прочитать. Порой это очень просто, порой невозможно. Постоянно имеется около дюжины таких посланий, которыми служащие занимаются по очереди. Расшифровка — трудное искусство, требующее определенной стратегии и огромного терпения. Нужно избрать направление атаки, затем перебрать множество комбинаций. Работа медленная и утомительная.

Луи кивнул. Пока у него не было вопросов.

— Мне нужно посмотреть на ваших служащих, но желательно, чтобы они не запомнили меня.

— Это легко, — улыбнулся Россиньоль. — Они работают в довольно темной комнате, и перед каждым стоит лишь один фонарь. Им не удастся опознать вас, если вы останетесь в тени дверного проема. Вы желаете увидеть их прямо сейчас?

— Хотелось бы. Граф де Бриен сказал, что у меня совсем мало времени.

— Перед тем, как мы пойдем к ним, позвольте быстро представить их, — сказал Россиньоль. — В этой комнате вы увидите два ряда столов. (Слова свои он сопровождал жестами, показывая расположение воображаемых столов.) За первым слева сидит Шарль Мансье. Это дальний родственник моей сестры, точнее говоря, старшей дочери моего отца. Он не моложе меня, и мы с ним сходимся в манере расшифровки писем. До того как я предложил ему работать здесь, он был банковским клерком. Единственный его недостаток — безумная страсть к элегантности, не подобающая его рангу, однако человек он весьма серьезный и самых строгих правил. Рядом с ним сидит Гийом Шантлу, намного его моложе. Этот очень набожный молодой человек из семейства мсье Сюлле де Нуайе. Последний и устроил его к нам на службу несколько месяцев назад, когда занимал пост суперинтенданта. Узнать его легко, потому что лицо у него изъедено оспой. Он носит жиденькие усики.

За вторым столом слева, стоящим сразу за первым, вы увидите Симона Гарнье, которому еще не исполнилось двадцати лет. Это гугенот из семьи художников, очень талантливый в сфере расшифровки. Он обладает неким даром раскрывать ключи. Несомненно, это как-то связано с искусством. Он поступил к нам по рекомендации мсье Сервьена, который хорошо знает его сестру, и работает в моем бюро всего несколько недель.

Россиньоль повернулся и показал рукой на висевшую на стене картину:

— Видите это полотно? Произведение его сестры Луизы. Подарила мне в знак благодарности.

Луи внимательно взглянул на холст. С первого взгляда ему показалось, что это фламандская или голландская работа, но теперь, присмотревшись, он заметил, что композиция свободнее и краски сдержаннее, чем в натюрмортах голландских мастеров. Кроме того, предметов изображено значительно меньше: два персика и абрикос справа от плетеной корзинки с веточками тутового дерева и малинового куста. Очень строгая и одновременно очень элегантная работа, в которой ощущалась личность художника. Луи подумал, что женщина, нарисовавшая такую картину, должна обладать логическим умом и чувством гармонии. Ему захотелось познакомиться с ней.

— Наконец, — продолжал Россиньоль, — у нас есть Клод Абер, чрезвычайно рассеянный человек, который все забывает: шляпу, папки, ключи от дома. Тогда он начинает их искать, нервничает, кричит, по очереди обвиняет товарищей: это они все у него берут, все куда-то теряют! Порой он спрашивает о перчатках, которые даже не успел снять. Он настолько тощий и костистый, что, наверное, и поесть-то толком забывает. По правде говоря, он интересуется только математикой и часами изучает сложнейшие ученые труды.

Россиньоль засмеялся и встал с места.

— Вы знаете, что ему случалось садиться на лошадь задом наперед?

Луи улыбнулся, а Россиньоль, уменьшив свет в двух масляных лампах, стоявших на его письменном столе, направился к правой двери и открыл ее. За ней была вторая, такая же толстая, которую он тоже открыл. Луи последовал за ним. Он сдвинул шляпу пониже на лоб, чтобы лицо его затенялось полями.

 

3

Четверг, 5 ноября 1643 года, продолжение

Господа, ко мне пришел посетитель, который через несколько дней должен отправиться в наше посольство в Риме. До отъезда он пожелал ознакомиться с работой тех, кто шифрует наши дипломатические депеши. Главное, не отвлекайтесь, продолжайте работать.

Шифровальное бюро занимало комнату средних размеров с двумя крошечными слуховыми оконцами, через которые в комнату проникали скорее тени, чем свет. Впрочем, еще толком не рассвело, шел дождь, и небо было покрыто тяжелыми черными облаками.

Напротив двери стояли друг за другом два больших сосновых стола. За каждым из них сидели по два человека, трудившихся при свете подсвечников и масляных фонарей. Один что-то писал гусиным пером на листке бумаги, второй пролистывал толстую книгу в кожаном переплете.

На столах находились только большие книги — несомненно, реестры, — чернильницы, перья, перочинные ножички для их очинки и щипцы для снятия нагара со свечей.

На вспомогательном столе горели другие канделябры, дававшие еще немного света. В комнате царил ледяной холод.

Луи оставался в тени двери, пока шифровальщики, подняв взор, смотрели на него, удивленные этим неожиданным визитом и одновременно обрадованные тем, что вторжение незнакомца позволило им оторваться от монотонного труда.

— Вот здесь мы шифруем депеши, — продолжил Россиньоль, нарочито обращаясь к Луи. — Но, прошу вас, господа, продолжайте свои занятия. Наш посетитель скоро уйдет.

Пока он говорил, Луи быстро оглядел Шарля Мансье. У племянника Россиньоля был длинный нос, срезанный подбородок и сплющенный лоб. Лицо его напоминало крысиную мордочку или, вернее, кунью. Сходство это увеличивалось из-за морщинок в углах глаз, которые были странного желтого цвета. Однако прекрасные шатеновые волосы, завитые крупными локонами, рубашка тонкого полотна с кружевами и черный бархатный камзол с разрезами на рукавах придавал ему серьезный и достойный вид. Короче говоря, у него была внешность плута, но одежда порядочного человека.

Луи обратил внимание на это противоречие и подумал, что для своего положения мсье Мансье был действительно слишком элегантен. Позволяло ли его жалованье приобретать такие вещи? Придется это выяснить.

Затем взгляд Фронсака обратился к его соседу, который вновь погрузился в лежавший перед ним толстый фолиант. У родственника Сюлле де Нуайе было изможденное, изрытое оспинами лицо, высокий лоб с залысинами обрамлял венчик длинных волос. Он казался самым высоким из четверых шифровальщиков. Луи обратил внимание на его тонкие руки и несколько аффектированные жесты. Однако эти претенциозные манеры ничего не меняли: редкая растительность на лице, которой он придал форму бородки и усиков, какие носили во времена Ришелье, не могли скрыть его почти отталкивающего уродства.

Из-за худобы и высокого роста узнать его было легко, тем более что на плечи он накинул малиновый плащ.

За этими двумя Луи гораздо хуже видел Симона Гарнье и Клода Абера. Молодой гугенот что-то рисовал с видимым равнодушием к неожиданному визитеру. Высокий, но хорошо сложенный, он был белокур и не носил ни бороды, ни усов; возможно, в силу юного возраста они у него просто не росли. Фронсак спросил себя, что Гарнье делает. Рисование помогало ему думать? Луи знавал людей, которым в процессе размышления необходимо было чем-то занять руки.

Внезапно Гарнье поднял голову, встретившись глазами с Луи, и тот прочел в них живость и даже жесткость, удивившую и глубоко встревожившую его. Перехваченный им мгновенный взгляд вызывал неприятное ощущение, что молодой человек не тот, за кого выдает себя. Фронсак с принужденной улыбкой отвел взор и стал присматриваться к последнему шифровальщику, не в силах избавиться от этого неприятного ощущения.

Клод Абер, внучатый племянник сестры жены мсье Ле Бутийе, был чуть ниже среднего роста. Этот худой и угловатый человек совсем не походил на Шантлу. Лицо его было землисто-бледным, почти прозрачным. Он поднял глаза от книги, но взгляд у него оставался туманным, блуждающим, словно ему было трудно вспомнить, по какой причине пришлось оторваться от чтения. Волосы у него были грязные и прямые. Висевший на плечах серый плащ — в комнате стоял лютый холод — был застегнут на две пряжки, однако защелка одной торчала из замочка другой. Взгляд его скользнул по Луи и Россиньолю, затем он потянул носом и вновь погрузился в книгу. Тут Луи заметил, какие у него нелепые уши — громадные и оттопыренные.

Он решил, что теперь сумеет узнать всех даже издали. И, тем не менее, изменил голос, когда хрипло объявил:

— Спасибо, господа, был чрезвычайно рад познакомиться с вами.

Вернувшись в бюро, Луи уже составил первоначальный план.

— Мсье Россиньоль, — спросил он, когда глава шифровальщиков тщательно закрыл обе двери, — не могли бы вы при посредничестве графа де Бриена подготовить депешу, внешне чрезвычайно важную, и сегодня же отдать ее для шифровки этим господам?

— Гм… не знаю… конечно… Для чего она вам?

— Я хочу устроить ловушку. У меня мало времени, я вам уже говорил. За вашими шифровальщиками можно следить неделями и ничего не добиться, если у них нет информации, которую они должны передать. Но если наш шпион увидит сегодня послание крайней важности, он уже вечером встретится с тем, кто его нанял. Я буду готов во второй половине дня. В котором часу они заканчивают работу?

— По-разному. В большинстве своем служащие и письмоводители завершают работу после полудня, примерно между двумя и тремя часами.

Луи кивнул. У него достаточно времени, чтобы встретиться с Тийи и расставить сеть.

— Превосходно. Отпустите их в два, если это возможно. Не могли бы вы поговорить с графом де Бриеном о фальшивой депеше прямо сейчас? Нужно что-нибудь очень значительное…

Россиньоль, слегка поколебавшись, утвердительно склонил голову.

— Я могу это сделать, мне разрешено заходить к графу в любое время. Через час у меня будет такая депеша, и я скажу им, что ее должны срочно отправить. Я дам шифровать ее всем четверым и объясню, что это позволит мне сравнить их работу. Это вас устраивает?

— В высшей степени.

Фронсак поднялся:

— Теперь мне нужно подготовить слежку. Мы скоро увидимся, мсье Россиньоль. Еще одно слово перед тем, как мы расстанемся… У вас есть основания подозревать кого-то из ваших шифровальщиков?

— Подозревать? Нет. Я не могу никого сейчас обвинять. Я бы сказал, что абсолютно доверяю господам Мансье и Гарнье.

Луи медленно кивнул.

У него сложилось другое мнение.

На улице дождь стал ледяным. Луи нашел ожидавшего его Гофреди возле кареты, рядом с кордегардией. Он приказал старому рейтару ехать в Гран-Шатле, где надеялся встретить своего друга Гастона де Тийи, комиссара округа Сен-Жермен-л'Оксеруа.

Гастон был его однокашником по Клермонскому коллежу. Будучи младшим сыном небогатых родителей, он получил пост комиссара-дознавателя благодаря отцу Луи.

Молодой Гастон, объяснил тот городским советникам, станет хорошим полицейским. Он не только прекрасно знает законы и особенности многочисленных парижских органов юстиции, но обладает также упорством и силой характера, необходимыми в работе такого рода. Действительно, комиссары-дознаватели большую часть времени проводили на улицах, расследуя всякого рода преступления.

В то время городская стража, подчиненная советникам и некогда бывшая главной защитой парижан от мелких и крупных преступников, уже не играла большой роли в поддержании порядка — теперь его обеспечивали начальник полиции и его люди. Но все же голос советников по-прежнему значил многое, и, когда они предложили Исааку де Лафема, ставшему начальником полиции благодаря Ришелье, сделать Гастона дознавателем, тот не смог отказать им. И о своем решении он ни разу не пожалел.

Позднее Гастон получил от Ришелье патент на должность армейского лейтенанта и покинул пост комиссара-дознавателя. Только в конце прошлого года друг Луи по просьбе Мазарини был назначен постоянным комиссаром в округ Сен-Жермен-л'Оксеруа.

Шестнадцать должностей полицейских комиссаров были созданы по эдикту Филиппа Валуа от 1337 года — по одной для каждого парижского округа. Их полный титул звучал так: комиссары-дознаватели-следователи или просто комиссары-следователи. В те времена они не только обеспечивали безопасность парижан, но занимались всем, что касалось снабжения водой и продовольствием, надзирали за соблюдением эдиктов и правил торговли, за уборкой мусора и общественной гигиеной.

Несколько раз французские короли вводили должности чрезвычайных комиссаров. Это всегда вызывало недовольство шестнадцати окружных комиссаров, пока Франциск I не создал шестнадцать дополнительных должностей сразу.

Противодействие офицеров на постоянной должности оказалось настолько сильным, что в течение долгого времени различали старых комиссаров, имевших в подчинении округ, и новых, которые таких полномочий не имели. Более того, старых в силу их положения именовали Благородными Людьми, а новых, не обладавших титулом дознавателей, — всего-навсего Достопочтенными.

С целью положить конец этой вражде было издано несколько ордонансов, постановлявших, что Старые и Достопочтенные объединены в единый корпус, и любой комиссар, будь то на старой или новой должности, подчиняется начальнику полиции, в компетенцию которого входит следовательская деятельность. Наконец, ордонансом королевского совета было принято окончательное решение: будет существовать единый корпус комиссаров-дознавателей-следователей. К моменту начала нашей истории их было сорок восемь.

Тем не менее, по обычаю и по привычке шестнадцать из них получали в подчинение округ, в котором, как правило, должны были проживать, чтобы иметь право там работать. Другие же занимались делами, связанными со снабжением, гигиеной, уборкой мусора, речным судоходством и торговлей.

В отличие от большинства комиссаров, работавших по месту жительства, Гастон устроил свой кабинет на последнем этаже большой башни Гран-Шатле. В такой темной комнате, что никто на нее не претендовал. Именно отсюда он руководил деятельностью своих сержантов, судебных исполнителей и следователей, когда его личного присутствия на улице не требовалось. И Луи знал: ему обязательно скажут, где его друг, если того не будет на месте.

Карета спустилась к Сене и, свернув на улицу Сен-Жермен-л'Оксеруа, вскоре оказалась прямо перед Шатле, старой и весьма зловещей крепостью, ставшей тюрьмой и одновременно полицейским трибуналом. Миновав центральные ворота, экипаж въехал во внутренний двор.

Перед тем как покинуть контору, Луи уложил в сумку свой привычный черный камзол и взял старую шляпу с широкими полями, более практичную в том случае, если дождь будет лить по-прежнему. В пути он переоделся, чтобы предстать заурядным буржуа. Он даже снял многоцветные банты с запястий, сменив их привычными черными. Чрезвычайно трудная операция для одной руки, но ему она удавалась блестяще.

Когда экипаж остановился, Луи сунул шелковый камзол в сумку и взял в руки отцовскую шляпу. Оставить вещи в карете было невозможно, поскольку их могли украсть, и он отдал сумку Гофреди, которому предстояло сопровождать его.

Оба поднялись по крутой лестнице и, пройдя мимо кабинета судебных исполнителей, быстро пересекли большой вестибюль и громадную залу, для освещения которой было явно недостаточно канделябров, стоящих в стенных нишах.

Затем они направились к верхним этажам. Караульные лучники отдавали честь, не проявляя к ним интереса. В большинстве своем они знали Луи Фронсака — и как нотариуса, некогда заходившего по своим делам в Шатле, и как друга комиссара Сен-Жермен-л'Оксеруа.

Следуя по бесконечной веренице коридоров и лестничных пролетов, они вышли в галерею, где находился кабинет начальника полиции Дрё д'Обрэ, и по винтовой лестнице поднялись к кабинету Гастона. Луи постучался, и они вошли.

Гастон работал над папкой с документами. Когда в дверях появился Луи, во взгляде его отразились сначала удивление, потом радость, и он тут же вскочил, чтобы сжать друга в объятиях.

Гастон был совсем не похож на Луи. Будучи по-своему элегантным, комиссар уже несколько месяцев щеголял в вышитом шелковом шарфе, который служил ему портупеей для шпаги. В отличие от друга, предпочитавшего простую одежду и черный цвет, он любил кричащие тона, но совсем не заботился об их соответствии. Нередко случалось, что камзол и штаны у него были разорваны или испачканы.

И по внешнему облику друзья сильно различались. Комиссар был маленький, коренастый и рыжий. Его нос, расплющенный вследствие юношеской стычки, напоминал рыльце кабана, на которого он, впрочем, походил своим темпераментом, упрямством и драчливостью. Однако именно эти качества характера сделали его лучшим комиссаром города.

— Какой счастливый сюрприз! — воскликнул он. — Я думал, ты всю зиму просидишь в своем поместье, коль скоро у тебя есть теперь собственный замок!

— А, как вижу, тебя еще не известили! Я опять доставлю тебе хлопоты, старый дружище…

Он не закончил фразу, поскольку за его спиной открылась дверь и вошел человек с видом суровым и недовольным. Это был Дрё д'Обрэ, начальник полиции парижского превотства, который несколько месяцев назад сменил на этом посту Исаака де Лафема, палача Ришелье.

Обрэ обладал большим опытом в деле сохранения порядка. Будучи контролером ходатайств, он с 1629 по 1635 год занимал должность интенданта полиции, юстиции и финансов в Провансе, где проявил себя во время редких по жестокости мятежей, вызванных фискальной реформой. Ибо в 1629 году кардинал Ришелье решил унифицировать правила взимания тальи (подушной подати). До этого в краях с правом созыва штатов, иными словами, имевших собрание местных представителей (штаты) — как правило, парламент, — три сословия сами определяли размеры финансовых отчислений в пользу суверена. «Эдикт об Избранных» положил конец этой привилегии, следствием чего стали сильные беспорядки в Провансе, Бургундии и Лангедоке. Дрё д'Обрэ пришлось задержаться еще несколько лет на посту интенданта юстиции, чтобы восстановить гражданский мир, и он, в конечном счете, этого добился, обретя прочную репутацию человека, верного королю и достигающего свои цели.

Поэтому было только естественно, что Мазарини выбрал именно его, чтобы сменить Исаака де Лафема, ненавистного парижанам и, по общему мнению, слишком приверженного кровавым методам Великого Сатрапа.

— Мсье Фронсак! Уже здесь! — сухо заметил начальник полиции. — Вы сообщили мсье де Тийи о причинах вашего появления?

— Нет еще, мсье.

— Очень хорошо.

Дрё д'Обрэ оглядел покалеченные кресла в маленьком круглом кабинете, ища взглядом более или менее устойчивое сиденье, ибо Гастон в минуты гнева терял контроль над собой и срывал зло на мебели. Выбрав, наконец, стул с четырьмя целыми ножками, он сел и обратился к комиссару:

— Я только что получил записку от мсье Ле Телье с просьбой отдать вас в распоряжение мсье Фронсака, который будет назначен чрезвычайным комиссаром. Никакого другого объяснения я не получил. У меня есть также документ для вас, — добавил он, повернувшись к Луи.

Дрё д'Обрэ протянул ему запечатанный красным воском и перевязанный зеленым шелковым бантом свиток. Взяв его в руки, Луи узнал печать военного министерства. Он вооружился кинжалом, который Гастон использовал для разрезания бумаги, и вскрыл послание. В нем оказалось всего несколько слов:

Мы, Мишель Ле Телье, сеньор де Шавиль, государственный секретарь по военным делам, вручаем Луи Фронсаку, шевалье де Мерси, все полномочия действовать от нашего имени. Он имеет право отдавать распоряжения гражданским и военным должностным лицам.

Дано в Париже, в ноябре месяце года Божьей милостью 1643-го.

Послание было дополнено второй печаткой с тремя ящерицами, стоящими на задних лапах и осененных тремя звездами. Герб дома Ле Телье.

Луи протянул письмо начальнику полиции:

— Мсье Ле Телье действительно попросил меня заняться трудным делом, которое очень его тревожит, мсье д'Обрэ. Единственный человек, способный мне помочь, это мой друг Гастон, вот почему я попросил государственного секретаря по военным делам отдать его в мое распоряжение. Это займет, вероятно, несколько недель, и нам понадобится также лучник или судебный исполнитель. Что до всего остального, мне очень жаль, но больше я ничего сказать не могу.

— Хорошо! — сказал д'Обрэ, встав с кресла и не скрывая досадливой гримасы. — Раз условия таковы, я вас оставляю. Мсье де Тийи, вы сами выберете подходящего человека себе в помощь. Не забудьте передать свои досье другому комиссару.

Он был заметно недоволен тем, что его не посвятили в суть дела, но, как старый солдат, давно научился подчиняться и ставить долг выше собственного самолюбия.

— Еще одно слово, комиссар, — сказал он перед уходом. — Вы сможете присутствовать на субботнем заседании, которое проведу я, а также на завтрашнем, где председательствует королевский судья по уголовным делам? Там будут разбираться дела, которыми вы занимались.

Гастон посмотрел на Луи. Тот кивнул. Ему не хотелось злить начальника полиции.

— Я приду, мсье.

Удовлетворившись этим доказательством своей власти, Дрё д'Обрэ довольно улыбнулся и вышел.

Гофреди продолжал стоять у крошечного окна кабинета, а Луи сел на стул, освободившийся после ухода начальника полиции.

— Естественно, — начал Фронсак, — все, что я скажу вам обоим, не должно выйти за пределы этой комнаты. Вот в чем состоит серьезная проблема мсье Ле Телье…

Гофреди уже знал, по какой причине министры пожаловали в Мерси, ибо хозяин тем же вечером посвятил его в суть дела. Тем не менее, он с большим вниманием выслушал Фронсака, который рассказал о своем утреннем посещении Пале-Рояля.

Когда Луи умолк, Гастон спросил:

— Теперь объясни нам, как ты собираешься разоблачить этого шпиона?

— Сегодня днем мы установим слежку за четырьмя шифровальщиками. Если среди них есть предатель, рано или поздно, но он обязательно попытается встретиться со своим сообщником.

Комиссар выразил неодобрение гримасой:

— Мне это кажется слишком сложным! Нам придется следить за ними много дней подряд, и, в конце концов, нас засекут. Значит, у тебя нет ни малейших соображений о том, кто шпион или кто организовал утечку?

Луи покачал головой:

— Никаких. Потому я и попросил Россиньоля подготовить фальшивую депешу такой важности, чтобы наш шпион захотел как можно быстрее связаться со своими нанимателями. Возможно, даже сегодня вечером.

Гастон медленно кивнул, и на губах его появилась плотоядная улыбка.

— Теперь я понял. Вот почему тебе нужен четвертый человек. Итак, мы собираемся следить за ними. Но как же нам узнать наших молодцов? Тебе придется пальцем на них указывать. Однако они тебя встречали и могут заподозрить неладное…

— Мы встанем так, чтобы видеть, как они выходят из дворца. В сущности, им не удалось меня разглядеть, я оставался в тени, а потом переоделся. Кстати, вот камзол, который был на мне, — он взял сумку, поставленную Гофреди рядом с креслом, — я это все оставлю здесь, под твоей охраной. Я покажу вам шифровальщиков, когда они будут выходить из дворца, и вы тут же начнете следить за ними. Но нам недостает четвертого человека. Ты должен его найти.

— Кроме Ла Гута, никому не могу доверить такое дело, — без колебаний объявил Гастон.

— Ты его знаешь?

— Ты уже видел его у меня. С виду — невзрачный, но отличается большой ловкостью. Человек верный и надежный.

— Есть же у него какие-нибудь недостатки? — спросил Луи. — Не забывай, дело это конфиденциальное. Он пьет?

— Нет. Тут проблем никаких. Но один порок у него и вправду имеется: он постоянно бегает за юбками и, поскольку красивым его не назовешь, относит все жалованье девкам и шлюхам самого низкого пошиба с улиц Пют-и-Мюз или Граткюль и Тирви.

Луи почти не колебался. Пьяницу привлекать нельзя, а этот недостаток серьезных последствий не имеет.

— Я доверяю твоему выбору. Этот человек сейчас в Шатле?

— Да, стоит на страже в галерее. Сейчас за ним схожу.

Через мгновение Гастон вернулся с лучником в красных штанах и голубом камзоле, расшитом лилиями и украшенном золотыми галунами, с портупеей в серебряных звездочках. Луи узнал его: действительно, он не раз попадался ему на глаза в Шатле.

Худосочный и приземистый, сухой как виноградная лоза, с жидкими седеющими волосами, Ла Гут служил дозорным лучником уже десять лет. Хотя силой он не отличался, Гастон ставил его выше всех других своих людей, ибо ему была присуща не только верность, но также сметливость и проницательность, скрывавшиеся за невзрачным обликом.

Заметно робевший лучник остался в дверях, а Гастон, вернувшись к своему письменному столу, торжественно провозгласил:

— Ла Гут, вы уже встречались с моим другом Луи Фронсаком, маркизом де Вивон и кавалером ордена Святого Михаила. Мсье Ле Телье только что поручил ему ответственное задание. Как и я, вы находитесь отныне в его распоряжении.

— Мсье маркиз, — поклонился Ла Гут, одновременно польщенный, встревоженный и заинтересованный.

— Можешь доверять ему, как мне, — обратившись к Луи, торжественно сказал Гастон. — Объясни, что ты от него хочешь. Ла Гут — могила, все сказанное тобой останется здесь.

— Я верю вам, Ла Гут. Знайте — речь идет о деле чрезвычайной важности. Ни с кем об этом говорить нельзя. Смерть будет слишком мягкой карой для того, кто окажется изменником или просто болтуном. В расследовании нас всего четверо: комиссар и я, а также мой телохранитель Гофреди.

Ла Гут быстро взглянул на человека весьма устрашающего обличья, который машинально теребил кинжал, висевший на перевязи прямо над шпагой. Гофреди же метнул на лучника грозный взгляд, но затем одарил мимолетной заговорщицкой улыбкой.

— Сегодня днем каждый из нас будет следить за определенным человеком, — продолжал Луи. — Я покажу вам наших подопечных. Один из них, возможно, украл важное послание из шифровальной службы мсье Россиньоля. Этот тип может быть связан с сетью испанских шпионов или какой-то другой страны. На время слежки вы сбросите форму и оденетесь попроще. Главное, старайтесь, чтобы вас не заметили. Вы отметите все, что сделает ваш подозреваемый. Особенно если он вступит с кем-то в долгий разговор или же передаст кому-либо документы.

Он умолк и вопросительно взглянул на лучника, ожидая его вопросов.

— Я понял вас, мсье маркиз. Мне уже доводилось делать нечто подобное. Можете рассчитывать на меня… Если я замечу, что мой человек передает кому-то депешу, мне следует вмешаться или просто составить рапорт?

— Никакого вмешательства. Вы полицейский и сами решите, стоит ли следить за тем, кто возьмет свиток. Но будьте внимательны, это может быть просто устное сообщение. По правде говоря, мы хотим, прежде всего, установить, кто из четырех шифровальщиков — Иуда. Письмо или информация, которую он передаст, значения не имеет, это приманка.

— Я сделаю все возможное, мсье маркиз, — кивнул лучник. Тут Луи повернулся к Гастону.

— Вот за какими четырьмя людьми мы будем следить. Во-первых, это Шарль Мансье, весьма элегантный, на вид лет сорока, родственник мсье Россиньоля. Априори подозрений не вызывает. Затем у нас есть Гийом Шантлу, очень высокий и худой, на лице следы оспы. Он родственник Сюлле де Нуайе.

— Родственник Иезуита Галоша! — иронически заметил Тийи. — Вероятно, он и есть твой шпион. Сюлле всегда занимал происпанскую позицию в Военном министерстве.

— Конечно, но ты забываешь о его репутации верного слуги королевства, о неустанной защите интересов страны и ревностном национализме. Кстати, Россиньоль находился под его началом, а в те времена никаких утечек из шифровального бюро не было, хотя сам он имел доступ к кодам.

— Это верно. Значит, его родственника также следует исключить из числа подозреваемых? — примирительно заметил Гастон.

— Сейчас мы никого не можем исключать, — возразил Луи, покачав головой. — Переходим к третьему. Этот человек меня сильно интересует: его зовут Гарнье, ему двадцать лет, и он гугенот.

— Чем же он заинтересовал тебя? — спросил Тийи, нарочито вытаращив глаза. — Ты веришь, что гугенот может передавать наши секреты Испании? Я был бы этим крайне удивлен!

— Ничто не должно нас удивлять, и тебе следовало бы знать, что мотивы, заставляющие людей действовать, вынуждающие их лгать или предавать, очень редко совпадают с религиозными убеждениями! Ведь и протестантская провинция Голландия стремится любой ценой заключить мир с Испанией. Значит, должны быть какие-то связи между этими протестантами и католической Испанией.

Луи сосредоточился, прежде чем заговорить вновь. Он пытался дать определение тому, что прочел во взоре молодого гугенота.

— Наши взгляды встретились, и мне не понравилось то, что я увидел в его глазах, — заявил он. — Этот протестант — не просто любитель логики, живущий в мире абстрактных понятий. Это человек действия, и я убежден, что он скрывает свою истинную суть.

Гастон состроил насмешливую гримасу:

— Ты способен увидеть такое? Это интуиция или просто предположение?

— Разве у тебя одного имеется чутье? — улыбнулся Луи, скрывая раздражение, которое часто вызывал у него друг, неизменно предлагавший следующее распределение ролей: дело Луи — дедукция, а у него, Гастона, настоящий охотничий инстинкт.

— Согласен! А четвертый? — спросил комиссар, внезапно став серьезным.

— Его зовут Клод Абер, он родственник Бутийе де Шавиньи. Похоже, он человек крайне рассеянный, все теряет и забывает. Априори я плохо представляю, как он крадет депеши, которые наверняка выронит по пути к нанимателю!

Он сам рассмеялся своей шутке, но Гастон хранил бесстрастное безмолвие.

— Этот человек пробуждает во мне любопытство, — объявил, наконец, комиссар.

— Почему?

— Быть может, это просто такая ролька…

— Что ты хочешь сказать?

— Рассеянный человек способен легко забыть шляпу и вернуться за ней вечером в бюро. Если охранники хорошо его знают и привыкли к такого рода рассеянности, они не обратят на него внимания…

Луи обдумал это предположение, которое прежде не приходило ему в голову. Гастон был прав, и он выругал себя за легкомыслие.

— В самом деле, это возможно, — пробормотал он.

— Как мы распределим наших молодчиков? — спросил Гастон, явно довольный тем, что обратил внимание на обстоятельство, которое его друг проглядел.

— Только я могу узнать их. Если они будут выходить поодиночке, я беру на себя последнего. Каждый из вас последует за тем, кто покинет Пале-Рояль. Если мы сможем выбирать, ты мог бы пойти за рассеянным, а я бы занялся Гарнье. Гофреди и Ла Гут возьмут двух других…

Луи обвел всех вопрошающим взглядом. Никаких возражений не последовало, и он продолжил:

— Понятное дело, никто из них не должен ничего заподозрить. Они наверняка отправятся домой, возможно, заглянув по пути в какие-нибудь лавки или остановившись у лотка. Но один из них, возможно, отправится в особенное, неожиданное место, где с кем-то встретится. Вот этот, вероятно, и окажется изменником. Итак, каждого придется сопровождать, пока он не придет домой или же до наступления темноты. Завтра утром мы соберемся и обменяемся впечатлениями.

— К нашему шпиону кто-нибудь может наведаться в поздний час, — возразил Гастон. — А следить за ним уже никто не будет.

— Ты прав, но нас мало, и мы не сумеем всю ночь наблюдать за каждым домом. И потом, не забывай, нашему шпиону нужно предупредить нанимателя, что у него есть важная информация. Следовательно, он должен будет сделать это сам.

Гастона это возражение не убедило. Он знал, что имеется много способов тайно предупредить нужного человека. Это мог быть кусок ткани в окне или какой-то особый знак. Но в одном пункте Луи был прав: у них не хватает средств, чтобы установить более плотное наблюдение.

— Мне не нравится, что вы будете один, мсье, — проворчал Гофреди. — Я хотел бы остаться с вами, а мсье де Тийи пусть попросит кого-то из своих людей заменить меня.

— Нет, — сказал Луи. — Чем меньше людей задействовано в этом секретном деле, тем лучше. В самой же слежке нет ничего опасного. Нужно просто соблюдать дистанцию. Быть может, завтра мы решим, что следить нужно за кем-то одним или двумя из подозреваемых, и тогда сможем работать вместе. Пока же предлагаю всем нам перекусить в таверне «Деревянная шпага», возьмем отдельный кабинет, и я детально опишу вам каждого из наших молодцов.

Незадолго до двух часов во внутреннем дворе Пале-Рояля четверо человек расположились напротив бывшего особняка Ришелье: Луи, Гастон, Гофреди и лучник Ла Гут застыли в ожидании под портиком у одной из дверей. Они завернулись в плащи и надвинули шляпы на лоб, так что узнать их было трудно. Луи не сводил глаз с прохода, ведущего в Галерею знаменитостей и к службам графа де Бриена.

Был конец рабочего дня, и служащие и письмоводители торопливо покидали дворец.

Внезапно в сводчатом проходе показался малиновый плащ. Незнакомец, очень высокого роста, надел шляпу с широкими полями, и разглядеть его лицо было невозможно, тем более в окружении плотной толпы. Он направлялся к коридору, ведущему к королевским апартаментам. В течение нескольких секунд Луи колебался. А вдруг это не Шантлу? Однако надо было решаться…

— Гофреди, это он, Шантлу. Следуй за ним! — прошептал он.

Гофреди кивнул и безмолвно устремился за человеком в малиновом плаще.

— Черт возьми! — глухо выругался Луи. — Я не уверен, что это он. Мне не удалось разглядеть его лицо.

— Так часто бывает, — фаталистически объявил Гастон и пожал плечами. — Самые лучшие планы не всегда исполняются, как было задумано.

— В любом случае этот родственник Сюлле де Нуайе не кажется мне таким уж подозрительным… — пробормотал Луи.

Он не закончил фразу, поскольку в этот момент появился Мансье. По крайней мере, его можно было узнать. И он шел один. Родственник Россиньоля на мгновение остановился — явно боялся запачкать свою дорогую одежду. Парижский навоз, смешанный с нечистотами всякого рода, так прочно въедался в ткань, что счистить его было невозможно!

Наконец Мансье решился и большими шагами двинулся в том же направлении, что и человек в малиновом плаще.

— Ла Гут, он ваш! — бросил Луи.

Лучник в старом сероватом плаще и бесформенной шляпе, в свою очередь, выскользнул под дождь.

— Нам достались наши двое подозреваемых, — с улыбкой произнес Гастон. — Все как нельзя лучше!

Тут показались два последних шифровальщика; они держались вместе, и спутать их с кем-то было невозможно. Гугенот на целую голову превосходил рассеянного коллегу, его густые соломенные волосы выбивались из-под шляпы, а землистое лицо и громадные оттопыренные уши Клода Абера сразу привлекали внимание.

Внучатый племянник Бутийе де Шавиньи с тупым удивлением смотрел на дождевые струи, которые словно парализовали его.

— Он что, никогда не видел дождя? — сквозь зубы язвительно произнес Гастон.

Наконец молодые люди запахнулись в плащи и направились прямо в их сторону. Луи сразу понял, что они хотят укрыться от дождя и пройти через аркады королевских апартаментов, чтобы оказаться в верхней части сада и направиться вдоль дворца регентши: фасад там был украшен небольшим карнизом, отчасти защищавшим от непогоды.

Гастон с Луи находились именно в этом месте. Фронсак схватил комиссара за руку, и, повернувшись спиной к обоим шифровальщикам, они быстро прошли вдоль фасада и устремились в первую открытую дверь справа.

Двое караульных драгун тут же двинулись к ним, желая узнать причину такой поспешности. Пока Гастон следил взглядом за двумя молодыми людьми, Луи достал пропуск за подписью Ле Телье. Один из драгун умел читать и, пробежав глазами текст, почтительно поклонился:

— Мы в вашем распоряжении, мсье, но свой пост оставить не можем. Вы хотите, чтобы я проводил вас к офицеру?

— Не нужно, мы вошли сюда лишь для того, чтобы нас не заметили.

Он повернулся к Гастону, который показал ему двоих шифровальщиков, продолжавших свой путь. Они выждали минуту, прежде чем выйти из укрытия.

С северной стороны большой внутренний двор был забран решеткой. В этот час ведущие в сад ворота были открыты.

Гарнье и Абер, по-прежнему неразлучные, прошли через них.

Дружески беседуя и почти не обращая внимания на дождь, оба шифровальщика поднялись по промокшей песчаной аллее почти до конца сада, затем, миновав фонтан под названием Рондо, повернули влево, к улице Траверсьер. Здесь на мгновение остановились, обменявшись какими-то словами, и распрощались.

Клод Абер двинулся по улице Азар, а Симон Гарнье пошел по улице Траверсьер. Луи устремился в охоту на Гарнье, оставив Абера своему другу.

Улица Азар получила свое название после того, как в 1629 году там открылся первый игорный дом. Вскоре его заполонили придворные, приходившие попытать счастья в игре или же пообщаться со всяким сбродом. Постепенно на улочке появились другие заведения подобного рода, и некоторые залы стали очень популярными.

Гастон, которому по должности полагалось следить за этими сомнительными заведениями, в реальности с ними не сталкивался, ибо в сферу его компетенции входил квартал Сен-Жермен-л'Оксеруа и Лувр. Но комиссар Сент-Оноре и Пале-Рояля часто рассказывал ему о неприятностях, связанных с игорными домами, куда заглядывали как представители высшей аристократии и богатые финансисты, так и гнуснейшие подонки, отбросы общества, не считая всевозможных проституток.

Гастон задумался. Неужели рассеянный Абер собирается пойти в один из этих игорных домов? Коли так, подозреваемый от него не уйдет!

Но ничего подобного не произошло, и родственник Бутийе де Шавиньи спокойно продолжил свой путь по улице Терез, а затем по улице Мулен. На самом деле это была изрытая ямами дорога, вдоль которой стояли разрозненные дома, мельницы и постоялые дворы с выгороженными дворами. На прилегающих пустырях любили сражаться бретеры, не меньше было и публичных девок, которые одаривали клиентов мимолетными ласками возле развалин крепостных сооружений, возведенных Этьеном Марселем.

Абер вошел в стоявшую особняком большую таверну.

Гастон знал ее, это был постоялый двор «Голландия», где большей частью останавливались приезжавшие в Париж батавские торговцы.

Он подождал на улице, под дождем, но, поскольку Абер не выходил, решился войти.

Никакого риска нет, рассудил он, ведь рассеянный меня никогда не видел.

На улице Траверсьер стояли очень разные дома. Многие казались совсем старыми, покосившимися и осевшими, слепленными на скорую руку из глины с соломой. Стены их были укреплены брусьями, а верхние этажи выступали над нижними. Там же, где самые ветхие строения обвалились, амбициозные финансисты, богатые торговцы и наглые откупщики начали возводить прочные и элегантные дома из камня, кирпича или сланца.

Гарнье остановился перед одним из таких домов и потянул за шнур. Консьерж или слуга открыл ему дверь, и юноша скрылся за ней.

Луи подошел ближе. Это был трехэтажный дом из белого камня, явно недавней постройки. Но жил ли там молодой человек или пришел к кому-нибудь с визитом?

В нескольких шагах виднелась лавка-мастерская башмачника, с поднятым навесом. Луи нашел там временное пристанище от дождя, который заметно усилился.

Витриной лавки служило двойное окно, разделенное деревянным бруском. Оно было защищено горизонтальными ставнями. Самой узкой частью ставен был небольшой столик, самой широкой — навес. Над фасадом поскрипывал на ветру большой деревянный сапог, вывеска ремесленника.

Застекленные маленькими квадратиками окна были закрыты, но в глубине мастерской можно было разглядеть два или три силуэта сидящих за работой людей.

Пока Луи ждал, не прекратится ли дождь, и колебался, не вернуться ли домой, одно из окон раскрылось. Выглянул сам мастер. Двое работников сидели на скамье за его спиной.

У всех были большие кожаные фартуки. С потолка свисали уже готовые сапоги и туфли, а также куски кожи. Башмачник не имел права изготовлять обувь, кроме самых простых башмаков для простонародья. Привилегией шить обувь на заказ обладали сапожники.

— Вы не позволите мне переждать дождь? — спросил Луи башмачника.

— Пожалуйста, — сказал тот, вдевая навощенную нитку в иглу, чтобы прошить подошву, которую держал в руке. — Ваши туфли не слишком пострадали от грязи?

Добродушному и веселому на вид мастеру перевалило за пятьдесят, и его седые волосы образовали венчик вокруг колпака.

Луи опустил глаза. Его кожаные туфли, такие элегантные и дорогие, превратились в комок грязи и навоза.

— Боюсь, что да!

— У вас не было сапог?

— К несчастью, нет. Я не думал, что так польет.

— У меня здесь есть несколько пар в хорошем состоянии, если вас это интересует, — предложил мастер, показав на сапоги с отворотами, подвешенные к потолку.

Луи издали рассмотрел их. Они казались прочными и хорошо сшитыми.

— Почему бы и нет? Сколько вы за них просите?

— Входите, чтобы я мог взглянуть на вашу обувь, — сказал ремесленник и открыл Луи дверь.

Фронсак вошел в помещение, хорошо прогретое маленькой печуркой. Здесь царил приятный запах кожи и воска. Придвинув к себе табуретку на трех ногах, он уселся, снял свои заляпанные туфли и протянул их одному из подмастерьев.

Тот счистил грязь скребком, измерил туфли деревянной колодкой и, сняв с потолка пару сапог, протянул их мастеру. Башмачник отложил в сторону свою работу и подошел к клиенту:

— Вот эти вам подойдут!

Луи внимательно осмотрел сапоги. Не новые, но хорошо сшиты, из плотной кожи, а у него ноги совсем заледенели в туфлях. Собираясь в Париж, он захватил с собой очень старые сапоги, и эта пара стала бы им отличной заменой.

— Сколько они стоят?

— Сорок су? Серебряный экю, если возьмете обе пары! Это была честная цена.

— Одной мне достаточно, но за эти деньги вы хорошенько почистите мои заляпанные туфли.

Луи отдал башмачнику экю и выбрал из двух пар сапоги с большими отворотами на итальянский манер. Они отчасти вышли из моды, но многие все еще такие носили. Луи надел сапоги и отдал подмастерью туфли, чтобы тот их почистил. Ремесленник отсчитал ему сдачу в двадцать су.

— Я хочу купить дом, — продолжал Фронсак, наслаждаясь сухой обувью. Окно было все еще открыто, и он указал на тот, куда вошел Гарнье. — Мне говорили вот об этом, но, похоже, ошиблись.

— Этот дом? — удивился ремесленник. — Конечно же, он не продается! Там живет Этьен Жирардо де Шанкур, торговец строительным лесом, наживший большое состояние. Дом построили совсем недавно, в прошлом году, и все семейство Шанкура поселилось в нем.

— Так я и решил, — кивнул Луи с понимающим видом. — Я видел, как только что туда вошел его сын или брат.

— Сыновей у него нет. Должно быть, это один из его шурьев, Симон или Исаак.

— По правде говоря, я не знаю.

— То братья его жены. Кстати, очень красивая женщина. Вам известно, что она художница?

— Этого я не знал. Я пришел сюда только потому, что мне сказали, будто дом продается. А что она рисует?

— Картины. Я видел их у нее, очень красивые. В основном фрукты.

— Вы сказали, Исаак и Симон? Они протестанты?

— Как почти все на этой улице! Тут еще и голландцев полно. Гугенотский квартал!

Луи кивнул. Больше он ничего выведать не мог. Забрав свои чистые туфли, он сунул один соль работнику и вышел.

Гофреди увидел, как человек в малиновом плаще вышел из дворца и двинулся по улице Сент-Оноре.

Это его устраивало. Сам он был пешим, и если бы его подопечный оставил лошадь в одной из конюшен дворца или на ближайшем постоялом дворе, Гастону пришлось бы бежать за всадником!

Они долго обсуждали в «Деревянной шпаге»: следует ли предусмотреть лошадей? Это осложнило бы слежку, ибо верхового легче заметить и он не может затаиться в ожидании в каком-нибудь укромном углу. Самое вероятное, решил Луи, что шифровальщики живут в Париже и возвращаются домой пешком. Впрочем, он сожалел, что не расспросил об этом Россиньоля. Гастон и Ла Гут согласились с ним: в городе пеший всегда может поспеть за лошадью, не привлекая к себе внимания.

Человек в плаще шел по Сент-Оноре вплоть до улицы Руль. Здесь предполагаемый шифровальщик свернул к Сене, двинулся по улице Монне и пересек реку по Новому мосту.

Казалось, он торопится, впрочем, мелкий ледяной дождь не располагал к неторопливой прогулке, и площадки, где обычно выступали фокусники и вожатые медведей, пустовали. Гофреди держался на солидном расстоянии, не выпуская из виду малиновый плащ. Сапоги у него были в грязи и дерьме, порой он оскальзывался на нечистотах и тогда вполголоса чертыхался.

Человек в малиновом плаще шел по набережным вплоть до Пти-Шатле и на мгновение поднялся на улицу Сен-Жак, чтобы тут же выйти на улицу Бюшри. Оттуда он направился к площади Мобер, но затем резко свернул на улицу Пердю.

Здесь стояли покосившиеся дома, стены которых были укреплены брусьями. Немногие из них имели три этажа, но все верхние выступали над нижними, а сами строения располагались вразнобой, поэтому улица представляла собой нечто вроде темной кишки. Гофреди это давало преимущество, ибо разглядеть тут что-либо было трудно. Даже если человек в малиновом плаще обернется, все равно не заметит его, тем более сейчас их разделяло стадо коз.

Они оба шли по обочине немощеной улицы, защищенные от дождя выступающими верхними этажами. В середине лениво скатывался к Сене поток нечистот и отбросов, источавших омерзительный запах.

Вдруг человек в малиновом плаще исчез из вида преследователя. Старый рейтар ускорил шаг, пробиваясь сквозь стадо блеющих коз.

Миновав животных, он с изумлением убедился, что впереди никого нет.

Что за колдовство? — встревожился бывший солдат.

— Перед вами был человек! — бросился он расспрашивать пастуха.

Тот смотрел на него с тупым выражением лица, показывая в улыбке все свои зубы и отрицательно качая головой. Конечно же, он говорил только на своем диалекте.

Сена была слишком близко, чтобы человек в малиновом плаще мог исчезнуть подобным образом. Тогда Гофреди вернулся назад и внезапно увидел, как одна из коз выходит из ворот, куда случайно забрела. Он ринулся туда, ослепленный струями воды. Это был проход во внутренний двор, еще более темный, чем улица.

Похоже, там тоже никого нет.

Несколько дверей выходили во двор, где возвышалась навозная куча, из которой сочилась зловонная жижа. Гофреди обошел все, дергая их в попытке открыть. Каждая была прочно закрыта. Этот человек вернулся домой?

Гофреди ощутил ярость, потом досаду и стыд от того, что не сумел исполнить поручение. Стекавшая с полей шляпы вода заливала ему лицо, и казалось, будто он плачет. В этот момент недалеко от него из какого-то закоулка выскользнула тень. Это был оборванный мальчуган.

Гофреди бросился к нему:

— Откуда ты вышел? Здесь есть проход?

— Да, мсье, на улицу Бьевр.

Он устремился туда. Малиновый плащ, должно быть, заметил его и использовал эту хитрость, чтобы ускользнуть.

Гофреди вполголоса выругался и поклялся, что разорвет этого типа в клочки, если догонит.

На улице Бьевр он увидел нескольких всадников, поднимавшихся к площади Мобер, телегу с впряженным в нее быком, а также пешеходов, которые явно спешили домой.

И никакого малинового плаща! Но ведь он потерял его из виду совсем недавно. Гофреди заколебался: следует ли идти к Сене или направиться к площади?

Как бы он сам поступил на месте малинового плаща, обнаружив слежку? Наверняка сделал бы крюк, чтобы ускользнуть. Это означало, что шифровальщик хотел попасть на площадь Мобер. Гофреди побежал туда, без колебаний опрокидывая или забрызгивая грязью прохожих, которые не успели уступить ему дорогу.

Приближаясь к площади, Гофреди вдруг понял, что его, возможно, выдали собственный пурпурный плащ и плюмаж. Несмотря на дождь, он поднял полы и связал их на шее, затем сорвал перья со шляпы.

Именно в этот момент он увидел, как человек в малиновом плаще входит в какую-то лавку.

Бывший рейтар довольно усмехнулся. Не родился еще тот, кто сумел бы провести старого Гофреди! — с удовлетворением подумал он.

Он подошел ближе, стараясь не привлекать к себе внимания. Лавка выглядела закрытой. Сквозь окно с квадратными стеклами виднелся слабый мерцающий огонек свечи. Вывеска зловеще поскрипывала над лавкой: большая деревянная книга, на которой была нарисована волчица, вскармливающая двоих детей.

Ему удалось прочесть то, что было написано внизу готическими буквами:

ШАРЛЬ ДЕ БРЕШ

КНИГОТОРГОВЕЦ

ПОД ЭГИДОЙ РИМА

Гофреди отступил на несколько шагов и укрылся от дождя под выступающим верхним этажом. Долго ждать не пришлось.

Человек в малиновом плаще вышел, внимательно оглядел площадь и направился в сторону улицы Галанд, бывшей римской дороги, ведущей от аббатства Сен-Жермен к аббатству Сен-Виктор.

На сей раз Гофреди держался на расстоянии, поскольку улица была широкой и малолюдной из-за проливного дождя. Тем не менее, он не упускал из виду объект слежки и заметил издали, как тот свернул на улицу Ра и вошел в ворота недалеко от медицинской школы.

Его дом?

Старый рейтар осторожно приблизился. Возможно, еще один выход на другую улицу?

За воротами оказался маленький и полностью закрытый внутренний дворик. По фасаду тянулась деревянная лестница с пролетами на каждом этаже. Гофреди, увидев, как малиновый плащ исчез в одном из коридоров на третьем этаже, укрылся под воротами и стал ждать, когда шифровальщик выйдет.

Так он провел около часа. Какие-то люди входили и выходили, не обращая на него внимания, поскольку думали, что он прячется от дождя. В конце концов, Гофреди решил, что этот человек действительно живет здесь, и отправился в контору на улицу Катр-Фис.

По дороге старый рейтар ни разу не обернулся. И не заметил, что за ним крадется осторожная тень.

Ла Гут без всяких осложнений следовал за Шарлем Мансье по улице Сент-Оноре. В конце ее тот углубился в лабиринт переулков, выводящих на улицу Ломбар. Родственник Россиньоля шел бодрым шагом, не проявляя никакого беспокойства и не оборачиваясь.

Пройдя всю улицу Ломбар, вплоть до пересечения с улицей Верри, шифровальщик свернул на улицу Арси, ведущую к Сене.

Постепенно острый сладковатый запах начал перебивать вонь от навоза, столь невыносимую в дождливую погоду. Ла Гут не обращал на это внимания в силу привычки. Он знал — недалеко квартал мясников, где забивали животных, сдирали с них шкуры и продавали мясо. Эти отвратительные миазмы были запахом крови и смерти.

Дойдя до Большого мясного рынка — главного в этом квартале, — Шарль Мансье внезапно зашагал с осторожностью. Ла Гут сразу понял причину этого и не смог подавить улыбку: здесь поток грязи, подпитываемой дождем, стал красноватым и еще больше пачкал одежду.

Шифровальщик остановился перед лотком с тентом, чтобы купить кусок баранины, затем отправился к другой лавке внутри рынка, где приобрел дюжину горшочков с жиром. Мясники имели привилегию растапливать и продавать сало животных для освещения.

Ла Гут по-прежнему следовал за шифровальщиком. Съемщики шкур и помощники мясников дружески окликали родственника Россиньоля, посмеиваясь над его франтоватым видом. Похоже, он был им хорошо знаком, из чего лучник заключил, что дом его находится недалеко.

Покончив с покупками и прикрыв их полой плаща, шифровальщик двинулся по улице Планш-Мибре. Теперь он шел по старой галло-римской дороге, которая была главной улицей древней Лютеции. Ла Гут предположил, что Мансье пройдет по мосту Нотр-Дам, но тот внезапно направился к улице Танри. Впрочем, он лишь купил там хлеб и затем вернулся к мосту.

Стоящий на крепких опорах, закаленных огнем, мост Нотр-Дам считался самым элегантным и самым красивым мостом в Европе. Шесть его арок были сложены из тесаного камня и легко выдерживали зимой напор ледяных волн.

По завершении строительства на мосту возвели два ряда жилых строений по обе стороны от узкой проезжей части. В целом шестьдесят восемь домов из камня и кирпича — все с винными погребами и спальнями на втором этаже. На каждом красовался номер из позолоченных цифр.

Со стороны проезжей части дома имели два этажа, зато со стороны реки их насчитывалось три, поскольку винный погреб располагался под настилом моста. Эти жилища пользовались большим спросом, а потому стоили чрезвычайно дорого, и во многих из них открывались лавки предметов роскоши с рукодельнями на улице.

Племянник Антуана Россиньоля остановился перед одним из таких домов, в котором как раз не было лавки, вынул из кармана камзола ключ, открыл дверь и вошел внутрь.

Ла Гут был озадачен: конечно, этот человек очень элегантен, однако принадлежит все-таки к низшим слоям общества; как же он может жить в столь роскошном месте? А если нет, то откуда у него ключ от дома?

Какое-то время лучник прогуливался перед лавками, не сводя глаз с интересующего его дома. Ему хотелось расспросить какого-нибудь ремесленника, но он колебался: если Мансье узнает об этом, непременно насторожится.

— Нет на свете инструмента, что сравнится с крючьями за моей спиной! — раздался громовой голос у входа на мост.

Ла Гут обернулся. Это был крючник, идущий с Гревской площади, с вязанками дров и хвороста на спине.

Лес, предназначенный для растопки, выгружали в Гревском порту: там с деревьев обрубали большие сучья и распиливали стволы на дрова. Крючники или частные лица могли купить их лишь после того, как чиновники ратуши, которые контролировали объем продаж, взвешивали и измеряли каждую вязанку.

Крючники тогда взваливали на спину столько вязанок, сколько могли унести, и отправлялись в город.

Услышав крик торговца хворостом, многие хозяева открыли двери своих домов. Люди выходили, чтобы купить дров на ночь. Ла Гут наблюдал за тем, что происходит.

В доме Мансье дверь также отворилась. Женщина лет шестидесяти, в полотняном фартуке, окликнула крючника. Ла Гут подошел, чтобы лучше видеть. Служанка впустила бродячего торговца, и лучник увидел в глубине комнаты племянника Россиньоля, который уже переоделся и сидел в домашнем халате. Несомненно, он собирался заплатить за дрова, а женщина исполняла его распоряжение.

Этого было достаточно. Ла Гут убедился, что Мансье действительно живет здесь. Больше тут делать нечего.

Зала постоялого двора «Голландия» была не слишком большой. Там стояло около дюжины длинных столов, за которыми сидели люди, большей частью курившие продолговатые фаянсовые трубки, какие делают в Соединенных провинциях.

Гастон быстро обвел взглядом залу. Того, за кем он следил, здесь не было. Комиссар встревожился. Если рассеянный и в самом деле шпион, он вполне мог выйти через другую дверь, и тогда след его потерян. С другой стороны, утешил себя Гастон, это означало бы, что ему есть что скрывать.

Тийи начал дрожать: он вымок и озяб. Присмотрев место у очага, рядом с толстым бородатым голландцем, опустошавшим громадную кружку, он сел и сразу почувствовал, как его охватывает приятное тепло. Сосед по столу приветствовал его громогласным возгласом:

— Goeden dag, vochtig, is het niet?

Гастон кивнул, не понимая ни слова. Эту таверну посещали только уроженцы Соединенных провинций. Если предположить, что рассеянный живет здесь, у него должна быть на это причина. К примеру, возможность встречаться с голландскими агентами.

Он вспоминал объяснения Луи в «Деревянной шпаге». Соединенные провинции входили в число наших союзников, но при этом Голландия, самая богатая и самая мощная среди них, желала как можно быстрее заключить мир с Испанией — пусть даже ценой разрыва с Францией.

Комиссар обдумал несколько предположений, а тем временем пухленькая служанка, чьи пышные груди выпирали из-под шнурованного корсета, принесла ему кружку. Гастон, весьма чувствительный к женским прелестям, на сей раз не обратил никакого внимания на аппетитную красотку. Он не сводил глаз с большой деревянной лестницы, ведущей в жилые комнаты.

— Het is goed bier van Hollant! — сказал ему сосед, явно удивленный тем, что он не пьет.

На сей раз Гастон понял и, продолжая размышлять, поднес кружку к губам.

Рассеянный, сказал он себе, должно быть, продает депеши голландскому агенту. А тот затем переправляет их в Испанию, дабы ускорить подписание мирного договора. Вероятно, Клод Абер не живет здесь. У него просто назначена встреча наверху.

Что же делать?

Гастон отхлебнул несколько глотков кислого и теплого пива. Сосед вновь обратился к нему на своем гортанном языке. Гастон покачал головой, давая понять, что ничего не смыслит в этой тарабарщине.

Следует ли ему подняться наверх?

Внезапно Гастон увидел сероватый плащ шифровальщика, который спускался по лестнице. В полумраке залы он узнал землистое лицо внучатого племянника свояченицы Бутийе де Шавиньи. И еще заметил, что тот сменил шляпу.

Клод Абер не остановился и вышел на улицу. Гастон тут же вскочил и, углядев служанку, вручил ей один соль, а затем устремился вслед за молодым человеком.

Тот поднимался сейчас по улице Мулен, затем вновь пошел по улице Терез по направлению к улице Азар. Из-за дождя народу было немного, и Гастон держался от Абера на приличной дистанции, боясь обратить на себя внимание.

На улице Азар большая карета остановилась перед элегантным каменным домом, который заметно выделялся среди ветхих строений, чьи стены были укреплены брусьями. У дверей ожидал лакей в ливрее с галунами. Гастон ускорил шаг, боясь потерять своего молодца, когда тот выйдет на улицу Ришелье, расположенную совсем близко и куда более многолюдную.

Однако Абер на секунду остановился возле кареты, а потом вошел в каменный дом.

Промокший до нитки Гастон выждал мгновение, затем приблизился к дому и карете. Два кучера в плотных плащах с вощеной пелериной терпеливо ждали хозяина. Лакей укрылся от дождя в дверной амбразуре. Гастон подошел к нему:

— Я ищу друга.

— Как его имя, мсье? — почтительно осведомился слуга.

— Маркиз де Фронсак.

— Это имя мне ничего не говорит, мсье, сегодня вечером его здесь наверняка нет.

— Мне показалось, что я узнал его карету.

Гастон указал на экипаж.

— Должно быть, вы ошиблись, это карета графа д'Аво.

— Мсье де Мема?

— Вы с ним знакомы?

— Естественно, кто же не знает суперинтенданта! Лакей, поначалу недоверчивый, теперь держался весьма предупредительно — а вдруг человек, с которым он сейчас разговаривает, бывает у самого суперинтенданта финансов!

— Вы промокли, мсье, не хотите ли зайти и переждать дождь?

— Спасибо, не сегодня. Народу много?

— Как обычно по вечерам, — улыбнулся лакей, разводя руками перед очевидностью этого факта. — У мадемуазель де Шемро всегда полно обожателей! Кроме того, мсье д'Аво приехал с друзьями и свитой.

Гастон кивнул и направился к улице Ришелье. Его коллега Лемерсье, комиссар округа Сент-Оноре, жил на улице Нёв-де-Пти-Шан, совсем недалеко отсюда, и Гастон решил его навестить.

 

4

Пятница, 6 ноября, и суббота, 7 ноября 1643 года

Семь часов еще не пробило на колокольне Сен-Жермен-л'Оксеруа и было по-прежнему темно, когда Луи с Гофреди вошли в мрачный кабинет Гастона. Комиссар и Ла Гут уже ждали их, не скрывая нетерпения.

— А, Луи, наконец-то! Мы славно провернули это дельце! Знаешь, кто наш шпион? Рассеянный!

Луи широко раскрыл глаза, одновременно ошеломленный и сомневающийся:

— Ты так уверен!

— Уверен! — подтвердил Гастон самодовольным тоном. — Скажу тебе для начала, что Ла Гут проводил племянника Россиньоля до самого дома. Он не заметил ничего необычного в его поведении. Зато я…

Он с важным видом поднял указательный палец.

— Ну, рассказывай же! — воскликнул Луи, усаживаясь на единственный прочный стул. Гофреди встал в амбразуре окна, как это вошло у него в привычку.

— Давай сначала ты, — предложил Гастон, желая продлить удовольствие от своего успеха. — Расскажи нам, как вел себя этот гугенот, который показался тебе таким коварным…

Было видно, что шифровальщик, за которым следил Гофреди, его совершенно не интересует. Ему хотелось позубоскалить и покрасоваться.

Луи равнодушно пожал плечами, но все же почувствовал себя задетым.

— Ничего важного я не открыл, вынужден с тобой согласиться. Он живет в красивом доме на улице Траверсьер, который, судя по всему, принадлежит мужу его сестры, богатому лесоторговцу. Сама она художница. У Россиньоля в кабинете висит написанная ею картина, надо сказать, очень красивая. Есть также и второй брат, по имени Исаак.

— И это все? — с иронической нежностью осведомился Гастон.

— Все. Хотя нет, я еще купил пару прекрасных сапог… Подняв ноги, он продемонстрировал обновку.

Гастон осмотрел сапоги и подумал, что ему также не помешало бы приобрести новые. Одновременно он вопрошающе поднял брови, не понимая, куда клонит его друг.

— …в лавке башмачника, расположенной напротив дома Гарнье, — продолжал Луи. — Сходи туда, они недорогие и очень удобные.

Помолчав, он добавил более серьезным тоном:

— Но давайте выслушаем рассказ Гофреди. Полагаю, случившееся с ним заслуживает интереса.

— Вы что-то обнаружили, Гофреди?

— Не знаю, мсье, — ответил рейтар. — Однако тот, за кем я следил, человек в малиновом плаще, попытался улизнуть от меня, чтобы зайти к одному книготорговцу.

— Книготорговцу! Действительно, эти люди — самые опасные шпионы! Ваш молодец, конечно же, решил подсунуть хозяину лавки подстрекательские сочинения! Всем известно, что парижские книготорговцы и издатели заигрывают с Испанией, чтобы снискать расположение инквизиции и тем самым уберечься от костра! — насмешливо произнес комиссар.

— Не надо язвить, Гастон, — серьезно сказал Луи. — Слишком многих книготорговцев приговорили к смерти и казнили на площади Мобер.

Улыбка сползла с лица комиссара.

— Так это было на площади Мобер?

— Да, мсье.

— Ну-ка, рассказывайте все, не упуская ни единой детали, — приказал он тоном, в котором от былой шутливости не осталось и следа.

Это уже говорил полицейский.

Когда Гофреди умолк, Гастон помотал головой, что выражало у него интерес и озадаченность.

— Ничто не доказывает, что этот человек хотел скрыть свой визит к книготорговцу, — сказал он, наконец.

— Почему же он прибег к подобной хитрости? — спросил Луи.

— Возможно, он действительно заметил, что Гофреди идет за ним по пятам, и перепугался. Знаете ли, Гофреди, я не хочу вас обидеть, но ваша внешность может внушать опасения. Если бы я был с вами не знаком и обнаружил, что вы меня преследуете, я бы сделал все возможное, чтобы избавиться от вас.

Гофреди от души рассмеялся, и Луи последовал его примеру.

— Такую возможность и в самом деле исключать нельзя.

— Есть также множество других, — продолжал Гастон. — Например, Шантлу мог зайти в этот двор, чтобы повидаться с другом, и, не застав его дома, вернулся назад по другой улице.

На сей раз Луи с сомнением поморщился.

— Кстати, а ты знаешь этого книготорговца? — спросил Гастон. — В конце концов, ведь именно ты ходишь по всем книжным лавкам и лучше других знаешь этих людей, не зря же тебе приходилось составлять для них всевозможные контракты и договоры.

В первые годы книгоиздательства книги печатались за счет авторов и выставлялись на продажу в торговых лавках. Их владельцы были всего лишь коммерсантами, и автор оставался собственником своего сочинения.

Но довольно быстро печатники, которые занимались изданием старых текстов, греческих и латинских, стали покупать новые у живых авторов. Тогда и начали составлять договоры у нотариусов. Долгое время это было специальностью Луи в отцовской конторе, ибо подобного рода контракты часто отличались большой сложностью.

Действительно, нельзя было опубликовать книгу, не испросив согласия Университета, иными словами, парижских духовных властей. Форма такого одобрения менялась со временем, и после установления о печатном деле, принятого в сентябре 1563 года, любую книгу во Франции можно было издать, лишь получив королевское разрешение, скрепленное большой печатью канцлера.

Эта апробация получила название королевской привилегии. С другой стороны, она в течение нескольких лет ограждала автора от воровства.

В установлении о печатном деле, принятом в январе 1629 года и называемом обычно Кодекс Мишо, были выработаны общие правила надзора за изданием книг. Канцлер назначал цензоров, которым предписывалось рассматривать все прошения о привилегии. Автор также должен был предъявить свое сочинение синдикам Печатни, многие из которых входили в грозное и таинственное сообщество — «Братство Индекса».

Преодолев эти препятствия и обретя королевскую привилегию, автор мог уступить ее посредством нотариального контракта издателю в обмен на заранее определенную сумму, размер которой зависел от репутации писателя. Естественно, если произведение имело успех у публики, все прибыли доставались издателю!

В любом случае авторское вознаграждение было очень скромным. Луи помнил, как в 1636 году отец рассказал ему, что Бенсерад получил всего сто пятьдесят ливров за свою трагедию «Клеопатра», а Жан Ротру в том же году продал четыре пьесы за семьсот пятьдесят ливров.

— Этого книготорговца зовут Шарль де Бреш, на его вывеске написано «Под эгидой Рима», и я никогда о нем не слышал, — объяснил Луи. — Но намерен заглянуть к нему…

— Ничего это не даст, — самоуверенно улыбнулся Гастон. — А теперь не хочешь ли узнать, что делал вчера вечером наш рассеянный?

— Твоя очередь, — вздохнул Луи.

— Прежде всего, Клод Абер живет на постоялом дворе «Голландия»! — звонко произнес Гастон.

Поскольку никто не шелохнулся, он отчеканил:

— «Голландия»! В этом заведении бывают в основном голландцы!

— Но если бы он работал на них, — заметил Луи, — неужели совершил бы такую глупость, чтоб еще и поселиться рядом?

Гастон пожал плечами:

— Иногда бывает трудно все предусмотреть. Но я еще не закончил. Зайдя к себе переодеться, он отправился в игорный дом «Азар».

— Он играет? — удивился Луи.

— Несомненно! Но, должен признаться, в само заведение я не входил. Важно то, что этот игорный дом принадлежит мадемуазель Франсуазе де Шемро.

Гастон помолчал, чтобы слушатели оценили значение этого факта.

— Кто такая Франсуаза де Шемро? — спросил Луи, подняв брови.

Гастон вздохнул:

— Меня удручает твое невежество! Значит, ты никогда о ней не слышал?

— Нет, признаюсь тебе!

— Тогда слушай: Франсуаза де Шемро происходит из древнего, но разорившегося рода де Барбезьер. В Париж она приехала несколько лет назад нищая, как Иов. О ней в то время говорили, что у нее нет ничего, кроме ослика и красоты! Но красоты невероятной! Помимо всего прочего, у нее роскошные светлые волосы, настолько густые, что обожатели сравнивают их с золотыми волнами. Недаром ее прозвали Прекрасная Блудница. В Париж она приехала с целью пробиться любой ценой. Поэтому и явилась к самому могущественному человеку Франции, чтобы предложить свои услуги. Кстати, один из ее братьев был у него пажом.

— Ты говоришь о Ришелье?

— Именно. Великий Сатрап любил женщин, ты же знаешь. Он поддался чарам прекрасной Франсуазы и, пользуясь знатным происхождением дамы, добился для нее должности королевской фрейлины. В то время фавориткой короля была мадам де Отфор.

— Быстрое возвышение, — заметил Луи.

— Несомненно, но за этой милостью скрывалась оборотная сторона, цена, которую следовало уплатить, как всегда бывает с теми, кто продает душу дьяволу. Ты знаешь не хуже меня, что Ришелье никогда не делал подарков. Итак, очаровательная Франсуаза стала шпионкой кардинала. Она пересказывала ему все, что говорилось и замышлялось в ближайшем окружении королевы. Затем мадам де Отфор лишилась благосклонности короля, и Прекрасная Блудница тоже подверглась опале. Изменила ли она Ришелье? Говорят, мадемуазель де Шемро не устояла перед очарованием обер-шталмейстера и ей было известно о заговоре, который готовил Сен-Map. Из любви к нему она ничего не сказала своему хозяину. Как бы там ни было, Ришелье перестал доверять ей и сослал в монастырь Шерш-Миди, а потом отправил в изгнание на родовые земли, в Пуату. Но после смерти Великого Сатрапа мадемуазель де Шемро, подобно многим другим опальным, вернулась в Париж. Сначала королева противилась этому, ибо уже знала о печальной роли своей фрейлины, однако Прекрасная Блудница так умоляла ее, так разжалобила рассказами о своем прозябании, уверяя, будто хочет приехать в столицу лишь в поисках мужа, что наша великодушная регентша наконец сдалась.

— Королева очень добра! — заметил Луи с иронической улыбкой.

— Вот именно. Тем не менее, она запретила мадемуазель де Шемро показываться в Лувре или при дворе, ибо не могла забыть, что Прекрасная Блудница, в общем-то, всего лишь шпионка. Однако несколько месяцев назад наша дамочка при финансовой поддержке неизвестного лица открыла игорный дом «Азар», куда на моих глазах вошел твой шифровальщик.

— Занятный персонаж, — согласился Луи после краткого раздумья. — Как ты все это выведал?

— Я навестил комиссара округа, после того как покинул «Азар», — со смехом признался Гастон. — Но это еще не все, слушай продолжение. Как любое игорное заведение, «Азар» должен находиться под сторонним наблюдением, однако начальник полиции получил распоряжение не проявлять к нему излишнего интереса, ибо поговаривают о браке между Прекрасной Блудницей и мсье де Ла Базиньером, Главным казначеем. Она будто бы уже стала его любовницей, а с женитьбой он тянет лишь потому, что хочет снова увидеть ее при дворе. В общем, у мадемуазель де Шемро репутация дамочки очень ловкой. Она теперь везде появляется в очень скромных одеяниях, с видом меланхолическим и благородно-сдержанным.

Тийи сделал паузу, прежде чем заговорить вновь:

— Я должен также рассказать тебе о ее братьях. Их двое, и они весьма опасны: Шарль де Барбезьер, старший, и Франсуа, младший. Франсуа служит в одном из полков Энгиена, зато Шарль в Париже. Его именуют шевалье, поскольку он будто бы принят в кавалеры Мальтийского ордена, но семья настолько бедна, что у него нет никакой должности или поста. Сейчас это бретер, готовый на все, лишь бы сестра добилась успеха. Очень опасный человек. И, чтобы завершить, знаешь, кто еще посещает этот игорный дом? Кого я видел вчера вечером собственными глазами?

Луи отрицательно покачал головой.

— Клода де Мема, графа д'Аво и суперинтенданта финансов. — С торжеством возгласил Гастон. — Одного из полномочных представителей, выбранных Мазарини для конференции в Мюнстере!

Луи промолчал. Он вынужден был признать, что Гастон обнаружил многообещающий след. Зачем Клод Абер отправился в это заведение? Чтобы встретиться с Клодом де Мемом? Это бессмысленно! Просто ради игры? Вот этого исключать было нельзя. Луи знал, что люди, одаренные в математике, часто используют свои познания, чтобы попытать счастья в азартных играх. Но возможно также, шифровальщик пошел туда, чтобы встретиться с каким-нибудь иностранным дипломатом, завсегдатаем этого игорного дома, которому он мог бы легко передать фальшивую депешу. Тогда Гастон прав: предатель — именно Клод Абер.

— И это еще не все, — продолжал Тийи. — Мой друг комиссар сказал мне, на правах конфиденциальности, что «Азар» — не только игорное заведение, но и бордель, который Прекрасная Блудница держит для первых лиц королевства.

— Бордель! Я никогда не бывал в борделе, — с иронией промолвил Луи. — Почему бы нам не посетить его?

— Я собирался это предложить тебе, — со смехом отозвался Гастон. — Мне не терпится познакомиться с этой Прекрасной Блудницей.

Затем они детально изучили рассказ каждого из четверки. Луи задал несколько вопросов Ла Гуту, стараясь извлечь какие-то дополнительные подробности, но, похоже, Шарль Мансье ни с кем не встречался и никому не мог передать депешу, разве что в роли его нанимателей выступали мясник или булочник! Зато происхождение его богатства вызывало вопросы, и Луи пообещал себе разобраться с этим.

В любом случае след «Азара» представлялся самым интересным.

Тут комиссар напомнил, что ему нужно присутствовать на заседании уголовного суда и он уже опаздывает. Луи пригласил его завтра пообедать вместе. По этому случаю он принесет сумку и шляпу, по-прежнему остававшиеся в его кабинете. После чего они намеревались вместе отправиться в «Азар».

За два часа Гофреди вновь проделал путь Малинового плаща, как он отныне именовал того, за кем следил.

Они с Луи ехали верхом. Старый рейтар показал хозяину книжную лавку на площади Мобер, проход через двор на улицу Бьевр, затем ворота на улице Ра, через которые можно было пройти во внутренний дворик, и деревянную лестницу на фасаде дома, где наверняка обитал Гийом Шантлу. Если именно он и был Малиновым плащом.

Прежде всего, Луи желал удостовериться, что Малиновый плащ действительно родственник Сюлле де Нуайе. Попросив Гофреди подождать в стороне — старый рейтар являл собой слишком приметную фигуру, — он спешился и стал ожидать у ворот, чтобы кто-нибудь вошел во двор. Через несколько минут к деревянной лестнице направилась почтенная матрона в сопровождении мальчика.

— Мадам, — окликнул ее Луи, оставаясь в тени, — я из аббатства Сен-Виктор и ищу мсье Шантлу.

— Он живет здесь, — подтвердила она. — Что вам от него нужно?

— Я должен вручить ему письмо.

— Давайте его мне, я передам. Мы соседи.

Она махнула рукой в сторону верхнего этажа.

— Невозможно, я должен отдать послание ему лично.

— Он работает в Пале-Рояле и возвращается обычно во второй половине дня, — сказала она, пожав плечами. — Зайдите попозже.

Луи поблагодарил ее и удалился. Соседка, конечно, расскажет Шантлу об этой встрече, но он запахнулся в свой серый плащ и надвинул шляпу на лоб. От ворот падала густая тень, и дама не сможет описать внешность незнакомца. Кроме того, он изменил голос. Возможно, Шантлу отправится в Сен-Виктор, чтобы выяснить, кто этот таинственный визитер, однако ничего не узнает.

Фронсак присоединился к Гофреди, который поджидал его на некоторой дистанции. Старый рейтар слушал песенку винного глашатая. В балахоне без рукавов, расшитом лилиями и с изображением святого Христофора на груди — одеяние, полагающееся по должности, — чиновник-глашатай во весь голос пел и позвякивал колокольчиком:

Приятное красное вино И приятное белое вино В таверне «Кизильник», За пинту всего лишь два белых!

Начиная с эпохи Средневековья винные глашатаи расхаживали по улицам, оповещая публику каждый раз, когда какой-нибудь кабатчик открывал бочки с вином нового урожая. Должность винного глашатая и форменную одежду получали муниципальные чиновники, которым платили по четыре денье в день. Они должны были не только предупреждать об открытии бочек, но также измерять количество вина, проданного в таверне, находившейся в их ведении.

— Раз уж в этой таверне открыли новую бочку, — сказал Луи Гофреди, — стоит сходить туда пообедать, чтобы попробовать хорошего вина.

Они расспросили глашатая, где находится его заведение, и все так же на лошадях отправились в «Кизильник».

Таверна располагалась по другую сторону лежавших в руинах укреплений, недалеко от аббатства, которое возвышалось примерно в сотне туазов от ворот Сен-Виктор. Им подали обильный обед с молодым вином из Медона. Насытившись и утолив жажду, Луи решил отправиться пешком в книжную лавку со звучным названием «Под эгидой Рима».

— Мы оставим лошадей в конюшне таверны, и я один войду в лавку, — заявил он. — Не думаю, чтобы мне угрожала опасность, но ты все же держись поблизости. Если я не появлюсь через четверть часа, в дело вступишь ты. Я на тебя полагаюсь.

Гофреди недовольно поморщился, но вынужден был согласиться, что его легко узнают, если он пойдет вместе с хозяином и если Шантлу описал книготорговцу своего преследователя. Итак, старый рейтар обещал укрыться в каком-нибудь темном уголке на площади, откуда он сможет наблюдать за лавкой.

Книготорговцы старались селиться в университетском квартале, чтобы пользоваться теми же правами, что и профессора. Многие устроились на улице Сент-Андре-дез-Ар, где находилась их цеховая церковь, прочие держали свои лавки на улице Сен-Жак. С начала века некоторые добились привилегии открыть торговлю в большой галерее дворца. Это удалось Пьеру Роколе, владельцу лавки «Под эгидой Города» и Гийому Лоисону под вывеской «Имя Иисуса».

Книжная лавка «Под эгидой Рима» была единственной на площади Мобер, ибо место это пользовалось скверной репутацией после того, как судьи Университета приговорили к сожжению Этьена Доле за то, что он печатал книги, признанные еретическими. Несколько лет спустя здесь сожгли троих протестантов, которым предварительно отрезали язык. С тех пор площадь стала местом наказания для книготорговцев или издателей, осужденных Университетом.

Входя в лавку, Луи подумал, что книготорговцы платят очень высокую цену за то, что распространяют знания. По какой такой странной ассоциации утонченные и изысканные дамы, приятельницы мадам де Рамбуйе, хозяйки известного в Париже литературного салона, именовали книжные лавки кладбищами живых и мертвых?

Лавка состояла из двух смежных комнат, и стены только частично были закрыты книжными полками. На свободных местах висели картины. Преимущественно на библейские и религиозные сюжеты.

Хозяин вышел из задней комнаты, услышав, как входит посетитель. Бывший нотариус удивился. Он ожидал увидеть мужчину в годах, похожего на знакомых ему книготорговцев, а перед ним стоял молодой человек крепкого сложения, с завитыми волосами, живым искрящимся взглядом, с квадратными усами и бородкой, постриженными по итальянской моде.

— Мсье, — произнес книготорговец с легким поклоном, означавшим как уважение к клиенту, так и нежелание демонстрировать раболепие.

— Мсье, — ответил Луи с таким же поклоном, — я нотариус и о вашей лавке услышал в галерее дворца. Мне рассказали о ней много хорошего. Вы знаете, я очень люблю книги и уже собрал большую библиотеку.

— Я вновь открыл лавку моего отца несколько месяцев назад, — более приветливо пояснил молодой человек. — Я узнал о его смерти, когда был в Италии.

— В Риме? — спросил Луи, рассматривая лежавшую на столике книгу «Жизнь знаменитых людей», которую напечатал Себастьен Крамуази.

— Да. И я привез из Вечного города множество разных сочинений, а также картины, которые вы можете видеть на стенах.

— Превосходное издание, — сказал Луи, оторвавшись от томика и обратив взор на полотна. — Вы не покажете мне другие книги, привезенные из Рима?

— Это главным образом церковные тексты, мсье. Библии, часословы, молитвенники. Посмотрите, вот здесь у меня совсем маленькие книжечки для мессы по очень низкой цене, я их продаю в огромных количествах жителям квартала, потому что такие издания легко сунуть в карман и помолиться в любой момент.

— Я вижу, у вас есть и прекрасная книга мсье Крамуази. Вы с ним знакомы?

— Я иногда захожу в его лавку на улице Сен-Жак, когда клиенты просят современные греческие или латинские издания. Томик, что вы держите в руках, был напечатан в королевской печатне Лувра, которую он возглавляет.

Луи кивнул. Он задавал эти вопросы лишь для того, чтобы выяснить, разбирается ли молодой человек в книготорговле. Похоже, так оно и было.

— Моя жена читает преимущественно романы, — небрежно заметил он. — Этих приятных лжецов, как называют их в салоне Артенисы. У вас они есть?

— Очень мало, но я могу достать и принести вам домой.

— Я хотел подарить жене книгу мадемуазель де Скюдери.

— Она любит романы такого рода?

— Очень.

— Тогда могу предложить вам нечто гораздо лучшее, чем мадемуазель де Скюдери. Показать?

Он поднялся по лесенке и спустился с тремя томами инкварто.

— Вот два романа Шарля Сореля, сеньора де Сувиньи. В книге «Экстравагантный пастух» мсье Сорель говорит о придуманных им магических зеркалах, которые позволяют видеть на расстоянии и следить за частной жизнью соседей! Какое воображение! Словно такие приспособления и в самом деле могли бы существовать! А в другой книге и того лучше! Смотрите, роман называется «Истинный гонец». Сорель рассказывает здесь о путешествии в южные земли и о племенах, у которых имеются губки, помогающие общаться на расстоянии!

Заинтригованный Луи взял книгу, выпущенную в печатне Туссена дю Бре на улице Сен-Жак, и прочел короткий отрывок:

«Некоторые губки удерживают звуки и голоса, подобно тому, как губки, известные нам, впитывают жидкость. Когда туземцы хотят попросить или сообщить что-то тем, кто находится далеко от них, они просто говорят в эту губку, а затем посылают ее своим друзьям. Те же, получив и мягко сжав губку, извлекают содержащиеся в ней слова и узнают столь замечательным способом, чего хотят их друзья».

— И в самом деле, удивительно, — воскликнул Фронсак. — Если бы такие губки действительно существовали, как изменилась бы наша жизнь! Например, не пришлось бы тратить время на письма!

— У меня есть также «Галантные похождения герцога д'Оссона, вице-короля Неаполя» мсье Мэре, издание Пьера Роколе. Многим клиентам книга очень понравилась, хотя это всего лишь комедия в стихах.

— Какова ваша цена? — осведомился Луи, не в силах преодолеть соблазн.

— Весьма разумная, я могу доставить эти три книги к вам на дом. Ваша супруга сделает выбор, и вы вернете мне те, что ей не приглянулись. Тогда же мы произведем окончательный расчет.

— Вы необыкновенно любезны. Могу ли я получить книги в субботу вечером?

— Разумеется.

— Тогда, пожалуйста, принесите. Меня зовут Луи Фронсак, контора моего отца находится на улице Катр-Фис. В нашем квартале ее все знают, она — одна из старейших в Париже.

Молодой книготорговец остался бесстрастен при этих словах и просто склонил голову в знак согласия.

Луи на мгновение задержался, чтобы осмотреть другие издания. Он втайне пытался найти книги пророчеств или пособия для смутьянов, которые издавались теми, кто стремился разжечь мятежи, но ничего подозрительного не обнаружил. Потом он задал еще несколько вопросов и убедился, что хозяин лавки — действительно книготорговец и притом превосходно знает свое ремесло. Бреш явно не принадлежал к числу тех дешевых полуграмотных торгашей, что продавали на улицах альманахи и памфлеты. Значит, он не был шпионом, и набожный Шантлу зашел к нему купить книжечку для мессы, чтобы иметь возможность «помолиться в любой момент»!

Позвав Гофреди, Фронсак вернулся на улицу Катр-Фис, более или менее успокоившись насчет книготорговца. Во дворе отцовского дома его поджидал сюрприз: он увидел свою карету и братьев Бувье, выгружавших багаж. Жюли только что приехала.

Он нашел жену в библиотеке в обществе матери и управляющего Клода Ришпена. Тот распорядился принести из кладовки стол, а также большой сундук для вещей и полный туалетный набор.

— Я не могла больше ждать, — со смехом объяснила Жюли. — Мы выехали сегодня утром, но, увы, не так рано, как хотелось бы. Столько надо было сделать перед отъездом, главное же — подготовить вещи для долгого пребывания. А ты, оказывается, купил себе сапоги?

— Да, я тебе расскажу. Где Мари?

— Мадам Малле показывает ей чердак, где она будет спать. Потом она выложит и разберет наши вещи. А Никола занимается лошадьми.

— Дети, — сказала мадам Фронсак, — мы ждем вас к ужину через два часа. Накрыто будет в соседней комнате. А пока устраивайтесь поудобнее.

Она знаком показала Ришпену, что пора уходить. Молодоженам многое надо было сказать друг другу.

Луи поведал супруге, как идет расследование и что удалось раскрыть за эти два дня (успех принадлежит Гастону, уточнил он с некоторой досадой). Естественно, предстоящий визит мужа в игорный дом мадемуазель де Шемро не вызвал восторга у Жюли де Вивон, поскольку Луи не утаил от нее, что это, возможно, бордель. Но она успокоилась, узнав, что он пойдет туда с Гастоном.

Луи также сообщил, что один книготорговец пришлет ей несколько книг. Для него это была всего лишь последняя проверка лавки, однако Жюли настолько любила романы, что с радостью согласилась сыграть свою роль и выбрать один из них.

В субботу Гастон явился около полудня, и кое-кто мог бы назвать его искателем полдня в одиннадцать, как именовали тех, кто приходил слишком рано, получив приглашение на обед. Гастону так нравились застолья мадам Фронсак, что он никак не мог позволить себе опоздать.

Комиссар принес с собой шелковый камзол Луи и шляпу его отца. Жюли тут же отдала вещи горничной, чтобы та тщательно вычистила их к моменту, когда ее супруг отправится в игорный дом Прекрасной Блудницы.

За обедом Гастон сообщил Луи и Жюли, что барон де Монтозье два месяца назад попал в плен в Германии.

Шарль де Сент-Мор, барон де Монтозье, молодой человек двадцати восьми лет, был женихом Жюли д'Анжен, дочери маркизы де Рамбуйе. Он ухаживал за Жюли уже несколько лет. Помолвка состоялась лишь после того, как умер его старший брат, за которого девушка должна была выйти замуж. Луи был очень привязан к барону де Монтозье, хотя тот ненавидел как Венсана Вуатюра, так и маркиза де Пизани — двух его лучших друзей из окружения маркизы де Рамбуйе. Фронсак так и не узнал причины вражды между Пизани и Монтозье. Возможно, это было связано с воинской славой сына мадам де Рамбуйе: все восхваляли его доблесть и подвиги, совершенные на полях сражений в армии герцога Энгиенского. Зато источник ненависти между Вуатюром и Монтозье был ему прекрасно известен: оба были страстно влюблены в Жюли д'Анжен, принцессу Жюли, как называл ее Вуатюр. И обоих она отвергла.

В сущности, Луи был одним из немногих друзей барона, который славился своим тяжелым характером. Действительно, Монтозье обладал ярым духом противоречия, крайне раздражавшим всех, кто имел с ним дело. Ему нравилось оспаривать любое суждение, и часто он отстаивал свою точку зрения даже ценой разрыва с теми, кто считался его друзьями, полагая, что истина важнее личных отношений.

Но этот недостаток ничего не значил в глазах Луи, ценившего душевные качества молодого человека: честность, верность своим принципам и своему королю, главное же, великодушие. Разве не он первым дал Луи совет просить руки Жюли де Вивон, когда тот был всего лишь нотариусом и считал, что у него нет никаких шансов добиться руки племянницы маркизы де Рамбуйе?

Монтозье обладал еще одним достоинством — солидными научными познаниями, чрезвычайно редкими в среде знати, которые позволяли ему выступать арбитром в ученых спорах, часто происходивших в парижских салонах.

— Что случилось? — тревожно спросил Луи. — В последний раз я видел Шарля в конце января. Мы вместе ходили в театр, ты помнишь, Жюли?

— Конечно! Мы смотрели тогда фарс мсье Поклена «Врач-рогоносец» в зале для игры в мяч Метейе. Мы так хохотали!

— Барон очень хотел принять участие в новой кампании армии Гебриана, — объяснил Гастон. — Несомненно, с целью получить хоть толику воинской славы, которая позволила бы ему завоевать благосклонность Жюли д'Анжен. И в конце весны он отправился в Германию. Ему страшно не повезло. Вы же помните…

Весной Энгиен летел от победы к победе. Мы ведь тоже сыграли небольшую роль в битве при Рокруа, верно, Луи? Однако наша вторая армия в Германии таких успехов не имела! Ты знаешь, что стоит на кону: мы хотим укрепить наши позиции в Эльзасе и окончательно отобрать Лотарингию у герцога Шарля, предавшего нас. Для этого следовало перенести военные действия за Черный Лес. Такова была роль армии Гебриана. К несчастью, в конце прошлого года она была отброшена в Эльзас австрийскими войсками, которыми командовал Мерси д'Аржанто. Чтобы выбраться из западни, Гебриан попросил подкрепления, и летом Энгиен прислал ему пять тысяч человек во главе с генералом Рантцау. Именно к этому отряду присоединился Монтозье, вместе с герцогами де Витри и де Нуармутье, командовавшими пехотой.

Вот только противостояли Гебриану и Рантцау — отнюдь не гениям в военном отношении — Мерси д'Аржанто и, главное, подлинный гений Иоганн фон Верт. Осенью у раненого Гебриана началась гангрена, от которой он только что скончался. Рантцау, приняв командование, решил, что легко захватит Тютлинген на берегу Дуная. Он был убежден, что принял все необходимые меры предосторожности для победоносного штурма, однако недооценил Иоганна фон Верта. Тот обнаружил неохраняемый проход и, пользуясь туманом, неожиданно напал на наши войска. Произошла жуткая резня, за которой последовало паническое отступление. Мы потеряли две тысячи человек, наша армия бежала. Те, кто сражался — Монтозье, Витри, Нуармутье, — попали в плен и были переданы герцогу Карлу Лотарингскому. Я знаю, что Мазарини ведет тайные переговоры об их освобождении. Разумеется, за выкуп. Говорят, барону придется заплатить десять тысяч экю.

— Монтозье ранен? — забеспокоилась Жюли.

— Это мне неизвестно.

— Я должна навестить кузину и тетушку, — объявила она. — Наверное, они страшно встревожены!

— Почему бы тебе не отправиться к ним днем? — предложил супруг. — Для визита в «Азар» мы возьмем маленькую карету отца, а Никола сядет на козлы. Гофреди или один из братьев Бувье мог бы отвезти тебя во дворец Рамбуйе…

— Конечно, дорогой, — промолвила Жюли. — Я скажу тетушке, что ты навестишь ее немного позже.

— Ты и в самом деле можешь обещать это. Только не называй ей истинную причину моего приезда в Париж.

Гастон и Луи приехали в «Азар» ближе к вечеру. На всякий случай оба оделись весьма элегантно, поскольку не знали, как можно проникнуть в этот роскошный игорный дом. Если среди завсегдатаев «Азара» был суперинтендант финансов, значит, посетители его принадлежали к самым высшим кругам — кого попало туда явно не пускали. Конечно, Гастон мог предъявить свои права как комиссар, но им этого не хотелось — на сей раз они желали сойти за обычных игроков.

Никола высадил их недалеко от дверей. Несколько карет уже стояло в переулке, полностью перекрыв его.

Ступая по обочине немощеной улицы, чтобы не слишком запачкать туфли, они подошли к лакею, который пропустил их, ни о чем не спросив, как и трех других человек, незнакомых Луи.

Они оказались в большом холле, откуда начиналась парадная мраморная лестница с перилами из кованого железа. На потолке тысячью огней сверкала хрустальная люстра. Стены были целиком расписаны — над фресками с мифологическими сюжетами работал, судя по всему, одаренный ученик Симона Вуэ.

В этом роскошном вестибюле находилось трое или четверо слуг внушительного телосложения, несколько женоподобный мажордом с парадной шпагой и фатоватый господин с тяжелым взглядом. Всю правую щеку его пересекал шрам, частично скрытый густыми усами и бородкой, постриженной в форме утиного хвоста.

Одновременно с Гастоном и Луи в холл вошли дама с кавалером и мужчина без пары. Мажордом приветствовал их глубоким поклоном, и эти трое сразу поднялись по лестнице — несомненно, в игорные залы.

Гастон и Луи собирались последовать их примеру, но тут щеголь со шрамом кошачьей походкой приблизился к ним, преградив путь. Он был одет в камзол с кожаной шнуровкой, на боку висела тяжелая шпага с гардой. Звеня медными шпорами на сапогах, он встал перед ними, не посчитав нужным снять шляпу с большим плюмажем.

— Господа, не имею чести вас знать, — сказал он, едва склонив голову.

Манера говорить у него была напыщенной и слегка угрожающей.

— Меня зовут Гастон де Тийи, — произнес комиссар сухим тоном человека, разговаривающего с подчиненным, — а это мой друг маркиз де Вивон. Нам рассказали об «Азаре», и мы пришли из любопытства.

Бретер надменно оглядел их и заявил:

— Мне неловко, что вы напрасно побеспокоились, господа. — Было видно, что он отнюдь не испытывает подобных чувств. — Однако моя сестра принимает только друзей, с которыми лично знакома.

Значит, это и есть Шарль де Барбезьер, шевалье де Шемро! — подумал Луи. Человек этот ему сразу не понравился. Он подавил желание резко осадить его, ибо им следовало притворяться, если они хотели попасть в игорный дом.

— Вы брат мадемуазель де Шемро? — любезно осведомился Фронсак.

— Вы знакомы с моей сестрой? — спросил бретер, сощурив глаза, чтобы скрыть растерянность.

— Не имею такой чести, шевалье, но здесь, несомненно, есть мои друзья, которые ее высоко ценят и уважают.

— Что ж, приходите в другой раз вместе с ними, — предложил бретер саркастическим тоном.

— Нам было бы весьма желательно приступить к игре сегодня вечером, мсье, — с преувеличенной вежливостью ответил Луи.

Сделав паузу, он осведомился:

— Почему бы нам не подождать здесь какое-то время? Несомненно, мы увидим кого-либо из наших друзей, которые смогут поручиться за нас, коль скоро вы нуждаетесь в рекомендациях.

Шарль де Барбезьер ничем не выдал своих чувств. Человек он был подозрительный, но расчетливый. Возможно, эти незнакомцы — полицейские осведомители или шпионы, нанятые врагами его сестры, но велика вероятность и того, что они люди знатные, способные помочь сестре вернуться ко двору. В таком случае ссориться с ними не следовало.

— Почему бы и нет? — медленно произнес он. — Здесь есть банкетки. Вы можете посидеть.

Гастон дерзко вздохнул и посмотрел на Луи с гримасой неодобрения. Ему совсем не улыбалось просиживать штаны в прихожей заведения, принадлежавшего женщине с сомнительной репутацией. Но Луи с лучезарной улыбкой взял его под руку и заявил:

— Хорошо, мы подождем.

Оба гостя устроились на обитой кордовской кожей банкетке, которая стояла под углом к входной двери. Отсюда они могли наблюдать за всеми передвижениями. Многие посетители входили, но никто не покидал игорный дом. Гастон узнал нескольких финансистов, магистратов и чиновников Дворца правосудия. Появлялись также иностранные дипломаты и итальянские кондотьеры, которые выделялись своим акцентом и пестрой одеждой. Женщин было совсем мало.

Порой бретер оборачивался к ним и быстро их оглядывал, не зная, как с ними поступить.

Через полчаса Гастон, внутренне кипевший от негодования, дал понять Луи, что они теряют время. Комиссар всегда был нетерпелив. Луи неохотно поднялся, соглашаясь уйти.

В это мгновение вошел Венсан Вуатюр в сопровождении маркиза де Пизани, сына маркизы де Рамбуйе.

Венсану Вуатюру было около сорока пяти лет. Простолюдин, сын виноторговца, он стал самым модным поэтом при дворе. Королева часто принимала его. Гастон Орлеанский предложил ему должность мажордома сестры короля и пенсию (в десять тысяч ливров. Вуатюр стал человеком богатым и респектабельным. Однако, невзирая на свое состояние и славу), этот остроумный поэт подружился с Луи, когда тот был еще безвестным нотариусом. Именно он, явившись однажды в контору его отца, чтобы подписать контракт, предложил Луи отправиться вместе с ним к маркизе де Рамбуйе, в знаменитую Голубую комнату. И это благодаря ему Луи познакомился со своей будущей супругой Жюли де Вивон.

Невысокий, но хорошо сложенный, с приветливым и всегда напудренным лицом, тщательно завитыми и надушенными волосами, Вуатюр являл разительный контраст со своим спутником, маркизом де Пизани, хотя последний тоже отличался маленьким ростом. Но сын мадам де Рамбуйе был скрючен, горбат и уродлив. Несмотря на эти физические изъяны, Леон д'Анжен был лучшим из людей. Он обладал и сердцем и умом. И был самым смелым воином в «Белом Штандарте» герцога Энгиенского, поражая боевых товарищей тем, что абсолютно не ведал страха.

Увидев Фронсака и Тийи, оба устремились к ним, чтобы нежно обнять их. На брата мадемуазель де Шемро они не обратили никакого внимания.

— Что ты здесь делаешь, Луи? — спросил Пизани.

— Мы с Гастоном собирались поиграть, но нас не впустили.

Пизани нахмурился. Сам он и Вуатюр считались завзятыми игроками, однако ему было известно, что Луи не играет никогда. О Гастоне же он знал одно — тот полицейский! Маркиз сразу понял, что этот необычный визит имеет какую-то особую причину.

Он повернулся к бретеру:

— Шарль, почему эти люди ожидают в холле?

— Моя сестра просит впускать только своих друзей, — ответил заметно смущенный шевалье де Шемро. — Я не знал, что эти господа принадлежат к числу ваших.

Он поклонился.

— Не только к числу наших, — сказал Пизани, не скрывая гнева, — мсье де Вивон входит в ближайшее окружение герцога. Я имею в виду мсье д'Энгиена. Он также верный слуга монсеньора Мазарини и королевы, а прежде столь же верно служил покойному королю. Мсье де Вивон лично знает всех, кто имеет вес при дворе.

Бретер слегка порозовел. Осознав свой промах, он склонился еще ниже и отступил в сторону, освобождая проход.

На лестнице Луи спросил, есть ли у Пизани какие-нибудь известия о Монтозье.

— Я только что узнал, что его взяли в плен. Он не ранен? Жюли, должно быть, в отчаянии.

— Моя сестра? Чтобы потревожить ее сердце, нужно что-то более существенное, — иронически произнес Пизани. — Но успокойся. Монтозье прекрасно себя чувствует, хотя и не добился столь желанной ему славы. По просьбе матушки, сицилиец выторговал его возвращение в обмен на несколько мешков с полновесными и звонкими монетами. Наверное, он вернется в Париж на следующей неделе. Впрочем, именно поэтому Энгиен отпустил меня пораньше. Сам он и его дворяне лишь через две недели переберутся на зимние квартиры.

На просторную площадку выходили две двери с двойными створками. Все четверо на мгновение остановились.

— Вы не покажете нам это место? — спросил Луи. — Мы тут ничего не знаем.

— Полагаю, ты не только играть пришел сюда, Луи? — с лукавой улыбкой осведомился Вуатюр.

— Я тебе потом расскажу. К твоей матушке я заеду на будущей неделе, — добавил Фронсак, повернувшись к Пизани. — Если ты будешь у нее, я и тебе объясню причины этого визита. Пока могу вам сказать одно: мы хотим посмотреть, что здесь происходит, и познакомиться, если возможно, с мадемуазель де Шемро.

— С самой Прекрасной Блудницей! Какие претензии! — усмехнулся Вуатюр. — Беседовать с ней — необыкновенная и редчайшая привилегия! Даже если вам это удастся, вы оба не будете разочарованы: она женщина очень простая, очень приятная… и очень ловкая. Утверждают, будто у нее ничего нет, зато я считаю, что она имеет десять тысяч ренты в купюрах ума! Богатство, которым не завладеет ни один кредитор.

— О ней много чего рассказывают, — осторожно вставил Гастон.

— В самом деле. Некоторые полагают ее добродетель суровой, другие весьма податливой, — игриво пошутил Пизани. — Но, раз вы хотите все осмотреть, следуйте за нами! Тут все очень просто, на втором этаже лишь два салона: справа играют в карты и кости, слева — в фортунку, триктрак и рулетку.

Они вошли в салон справа. Это была просторная комната с дюжиной столов, накрытых камчатными скатертями. Занята была только половина, причем за каждым столом сидели трое или четверо человек, игравших в басет или ландскнехт. Среди них было лишь три женщины. Внутреннее убранство сводилось к зеркалам. В большом камине потрескивал огонь. Несколько лакеев на первый взгляд занимались свечами, но по их телосложению, напоминавшему ярмарочных борцов, Гастон угадал, что они главным образом присматривают за игроками.

Пизани и Вуатюр стали ходить от стола к столу, приветствуя знакомых, но игроки большей частью отвечали лишь простым кивком, настолько поглощала их партия. Перед некоторыми возвышались горки золотых монет, в основном испанских пистолей, составлявших целое состояние. В зале царила тяжелая тишина, поскольку игроки переговаривались почти шепотом. Напряжение было ощутимым, давящим.

Внимание Пизани привлекла одна партия, а Вуатюр, взяв Луи под руку, увлек его к окну, подальше от столов.

— Здесь много профессиональных шулеров, — объяснил он, — из рук в руки переходят крупные суммы денег; прерывать игру или мешать нельзя. Что именно ты хочешь узнать?

В этот момент Гастон, задержавшийся у столов, подошел к ним и знаком предложил Луи посмотреть в один из углов залы. Послушавшись его, Фронсак увидел, как две служанки разливали из кувшинов вино четырем игрокам, сидевшим за карточным столом. Взяв стакан, один из них, прежде склоненный над картами, поднял голову. Это был Клод Абер, сейчас никак не походивший на рассеянного математика, — совсем наоборот.

— Человек с большими ушами, который пьет вино вон там. Худой, с бледным болезненным лицом…

Тут Луи заметил, что Клод Абер был роскошно одет в отлично сидевший на нем камзол из блестящей ткани.

— Ты его знаешь? — спросил он у Вуатюра.

— Нет, но я его уже видел здесь. Думаю, это родственник мсье де Барбезьера.

— Брата мадемуазель де Шемро…

— Да, того, что отказался впустить вас.

— Слуги наблюдают за игроками? — спросил Гастон.

— Конечно! Это необходимо, поскольку некоторые прячут карты в поясах или рукавах. Кроме того, по окончании игры именно они подзывают распорядителя игр, который забирает десять денье из выигрыша. Разумеется, все это идет в карман семейству де Шемро.

Луи еще немного осмотрелся, тщетно пытаясь обнаружить какой-то знак, имеющий отношение к шифрованным депешам. Гастон следовал его примеру. Иногда слышались негромкие восклицания, возгласы досады или радости.

— Здесь можно проиграть крупную сумму? — задал еще один вопрос Луи.

— Да, зато другие загребают горы золота, — пошутил поэт. — Правда, со мной такого никогда не случалось.

Луи вновь посмотрел на стол, за которым сидел рассеянный. Там был юный простофиля — несомненная жертва Абера и его партнера, искоса метнувшего встревоженный взгляд на Фронсака. Какой-то знакомый?

— Полагаю, мы увидели все, — объявил Луи Венсану Вуатюру. — Может, перейдем в другой зал?

Естественно, они не знали, что через щель, скрытую в резной раме одного из зеркал, из смежной комнаты за ними внимательно следил маленький скрюченный человечек.

— Они не играть пришли, — решил он, увидев, как необычные посетители выходят из залы. Голос у него был скрипучий, неприятный.

— Я не хотел их впускать, мсье маркиз, — объяснил шевалье де Шемро. — Но когда пришел маркиз де Пизани и пригласил их войти, я уже не мог помешать.

— Жаль, — проскрипел скрюченный карлик в шелковом камзоле. — Особенно жаль мсье Фронсака, который вновь оказался на моем пути. Но как он сумел подобраться к нам? Чего он ищет? Он не может знать, что Абер…

— Мне это неизвестно, мсье маркиз.

— А вы знаете, что сопровождающий его человек — это Тийи, полицейский комиссар в Шатле?

— Нет, мсье. Возможно, они все-таки пришли просто поиграть.

— Может статься, но нужно все выяснить. Позовите вашу сестру, пусть она ими займется и проведает их секреты. Ей это прекрасно удается.

Левая зала была больше правой, и там находились столики для игры в шашки и триктрак, один бильярд, две большие фортунки и одна рулетка. В алькове три музыканта исполняли на виолах приятную пьесу.

Пизани остался в зале для игры в карты. Вуатюр и Луи с Гастоном подошли к фортунке. Небольшая группа очень возбужденных игроков оживленно обсуждала ход партии. Каждый поочередно посылал плоский камушек в нумерованные ячейки. Они имели право на три серии бросков. Слышались громкие восклицания и смех, которые явно мешали играющим в триктрак и в шашки. Некоторые из них время от времени протестовали, требуя соблюдать тишину.

Один из лакеев принимал ставки. Другой обслуживал рулетку: именно здесь было больше всего женщин. Когда шар останавливался в одной из луз, раздавались гневные или радостные возгласы. Луи и Вуатюр поклонились кузине Марты дю Вижан, которую несколько раз видели у мадам де Рамбуйе.

Они расхаживали между столами, остановившись на мгновение перед партией в триктрак, где зрители заключали пари на исход игры. На доске из двадцати четырех клеток были расставлены черные и белые шашки. Быстро катились кости. Луи не знал никого за этим игровым столом, тогда как Вуатюр, похоже, был очень популярен!

— Тут можно заключать пари на партии и на игроков, — объяснил поэт Гастону. — Именно поэтому здесь так много народу.

Внезапно с лестничной площадки донеслись громкие голоса и смех. В залу с шумом вошла большая группа людей. Вуатюр повернулся к вновь прибывшим. Узнав того, кто возглавлял шествие, он устремился навстречу.

— Мсье граф, — сказал поэт, поклонившись и сняв шляпу.

— Венсан! Как приятно увидеть тебя здесь! Ты-то мне и нужен!

Гастон и Луи также приблизились. Узнал графа Гастон, а не Фронсак, который никогда с ним не встречался. Комиссар шепнул:

— Это мсье д'Аво, суперинтендант финансов.

Д'Аво! Мюнстерский переговорщик! Он уже побывал здесь накануне, в то же время, что шифровальщик Россиньоля, подумал Луи. И вернулся сегодня? Неужели это простое совпадение?

Кланяясь графу, он украдкой изучал его. Д'Аво был чрезвычайно элегантен. Из-под широкого плаща с галунами и бахромой выглядывал замшевый камзол, расшитый золотой нитью. Рубашка с многочисленными цветными бантами виднелась в разрезах на рукавах. Светло-коричневые штаны были из шелка, а большие сапоги с отворотами — из русской кожи.

Свита министра — друзья или клиентура — рассеялась по различным столикам.

— Мсье граф, — сказал Вуатюр, — могу ли я представить вам двоих из числа моих лучших друзей?

— Конечно, Венсан! Твои друзья — теперь и мои друзья!

Министр обратился к Луи и Гастону:

— Я знаком с Венсаном целую вечность! Мы вместе учились в коллеже Бонкур. Это благодаря мне он добился столь редких милостей от мадам де Сенто.

Граф д'Аво засмеялся.

Он производил впечатление человека поверхностного, тщеславного прожигателя жизни. Каким образом ему удалось стать таким известным дипломатом? — спросил себя Луи.

— Мсье маркиз де Вивон и мсье де Тийи, — сказал Вуатюр, представляя своих друзей.

— Вивон? Вы родственник мадам де Рамбуйе?

— Я женат на ее племяннице Жюли, мсье граф.

На мгновение лицо д'Аво окаменело, затем он посмотрел на Луи с возросшим интересом, и на губах его заиграла приветливая улыбка.

— Неужели вы мсье Фронсак?

— Так и есть, мсье граф.

Дипломат бросил на него пронизывающий взгляд. Улыбка его стала еще более любезной.

— Я хотел познакомиться с вами, мсье. Мне много рассказывал о вас граф де Бриен, а также монсеньор Мазарини. Оба высоко вас ценят.

— Надеюсь и в дальнейшем не разочаровать их, мсье граф.

— Мсье д'Аво! Какое удовольствие и какая честь! — раздался внезапно звонкий голос.

Граф обернулся; Луи с Гастоном безмолвно созерцали великолепную женщину, вошедшую в зал. Очень молодая — ей не исполнилось еще и двадцати лет, — она поражала своими роскошными светлыми кудрями и совершенно невероятной красотой. За ее скромницей едва виднелась плутовка, хотя многие дамы бесстыдно демонстрировали даже скрытницу. Впрочем, пышные округлые груди отнюдь не таились под корсажем со слишком глубоким вырезом.

Гастон оцепенел при виде этих прелестей.

— Мадемуазель, — проворковал д'Аво, собираясь поцеловать ручку красавицы, — вы еще ослепительнее, чем всегда! Я вновь говорил о вас с королевой, не далее как вчера.

— С королевой? — робко улыбнулась молодая женщина. — Слишком много мне чести, я этого не заслуживаю. Не компрометируйте себя. Вы же знаете, насколько королева предубеждена против меня.

— Пустяки, мадемуазель! Я сумею убедить ее, чтобы она разрешила вам вновь появиться при дворе!

Франсуаза де Шемро ответила лишь печальной улыбкой, опьянившей Гастона своей скромностью, а затем спросила:

— Могу ли я предложить вам прохладительные напитки, мсье граф, и вашим друзьям тоже?

— Почему бы нет? — ответил д'Аво, взглядом вопрошая Фронсака.

— Предлагаю пройти в салон на верхнем этаже, — улыбнулась она.

— Мадемуазель, вы взяли в плен мое сердце, — с поклоном ответил граф.

Они вышли следом за ней. Д'Аво шел рядом с Прекрасной Блудницей, нашептывая ей по пути нежные слова, которые Луи с Гастоном не могли слышать. Вуатюр с озабоченным видом замыкал шествие.

На площадку выходило несколько дверей, и мадемуазель де Шемро, открыв правую, провела их в большую комнату, украшенную картинами на библейские сюжеты и венецианскими зеркалами с канделябрами. Паркет устилали турецкие и персидские ковры. Из мебели в гостиной были круглые столики на одной ножке, резные или инкрустированные, на которых стояли масляные лампы и корзинки с фруктами.

У камина, где полыхал большой огонь, были расставлены стулья с прямыми спинками и табуреты. Две служанки и верный ожидали распоряжений своей хозяйки.

— Устраивайтесь, господа, перед резиденцией Вулкана, — сказала та, знаком приказав им подать стулья и табуреты.

Лакей и служанки тут же придвинули сиденья гостям. Д'Аво получил право на самый удобный стул, тогда как мадемуазель де Шемро выбрала простой табурет.

— Мне сказали, что вы вернулись из Мюнстера, мсье граф, — заметила она. — Должно быть, это было утомительное путешествие…

Жестом она велела служанкам подать вино.

— Вестфалия хуже варварской страны, мадемуазель. Но я мог бы там быть счастлив, если бы не разлука с вами…

— Умоляю вас, мсье, вы мне льстите, я этого не заслуживаю. Расскажите же нам…

Д'Аво взял протянутый служанкой бокал легкого вина.

— Начать с того, что это ужасное путешествие длится от двух до трех недель. После границы одни только сожженные и разоренные деревни. Нужно пересечь разлившийся Мёз, затем дикие арденнские леса, где полно волков, медведей и кабанов. Дорог больше нет, мостов нет, еды нет. Только разбойники и руины постоялых дворов. Путешественники, если их не сопровождает эскорт, попадают в полную власть грабителей, останавливаться можно лишь в городах, где приходится вступать в мучительные переговоры, чтобы получить кров над головой и пропитание. Разумеется, за полновесные пистоли и дукаты!

— А Мюнстер? — спросил Луи. — Что собой представляет город?

— Этот город следовало бы назвать Мюнстером Варварским, мсье, как я уже вам сказал. Улицы там чудовищно грязные, повсюду бродят свиньи да крысы, которые пожирают все, даже детей. Что до жителей, то это настоящие дикари. Мужчины похожи на зверей, а женщины просто отвратительны и воняет от них невыносимо!

— Мне сказали, что конференция начнется в декабре. Вы собираетесь туда вернуться? — задал еще один вопрос Луи с любезной улыбкой, в то время как Прекрасная Блудница поднесла к лицу надушенный платок.

Д'Аво бросил на него пронизывающий взгляд.

— Конечно, вместе с мсье Сервьеном, поскольку мы должны работать сообща. — Подняв глаза к потолку, он сделал гримасу. — Но прежде мне придется посетить Соединенные провинции. Поэтому мы отправимся в путь по отдельности, что не так уж плохо.

Граф помолчал, словно размышляя над тем, что собирался сказать.

— Итак, я уезжаю через неделю, и поэтому мне так хотелось встретиться с тобой, друг мой, — обратился он к Венсану Вуатюру. — Завтра я устраиваю прием в моем дворце, который, увы, еще строится. Приходи ко мне — кто знает, когда в моем доме снова будет прием, ведь меня не будет в Париже несколько месяцев. Я желал бы также видеть у себя и вас, мадемуазель, равно как и вас, господа.

— Мсье граф, даже не знаю, могу ли я принять ваше приглашение, — сказала Прекрасная Блудница, стыдливо потупившись. — Там будет, конечно, множество знатных и прелестных дам…

— Но ни одна не сравнится очарованием с вами, мадемуазель, — заверил граф, поцеловав ей руку. — Что касается вас, мсье Фронсак, то если вы придете, я смогу поближе узнать вас, что для меня, несомненно, большая честь. Наверняка вы сможете меня многому научить.

Луи послышались в этих словах просительные нотки, чуть ли не мольба, что привело его в смущение.

Именно в это мгновение мадемуазель де Шемро устремила на него свой взор:

— Нужно признать, мсье Фронсак, о вас здесь ничего не знают! — шутливо произнесла она.

— Так и узнавать особенно нечего, — ответил он, машинально завязывая черный бант на запястье. — Мы с другом просто хотели посетить ваше заведение, о котором слышали много хорошего.

— Вы нашли себе игру по душе?

— Конечно, мадемуазель, но для нас это всего лишь первый визит, в следующий раз мы задержимся подольше.

— Это будет приятно.

Потупившись, она продолжила невинным тоном:

— Мой брат сообщил мне, что вы состоите на службе у монсеньора Мазарини. И близки к монсеньору д'Энгиену.

— Он рассказал вам об этом? — удивился Луи. — Впрочем, я ничего и не скрываю. Кардинал Мазарини — государственный муж, в котором нуждается королевство, и я очень многим обязан Людовику Бурбонскому. Мой долг навсегда останется неоплатным.

При этих словах д'Аво поджал губы, но сохранил бесстрастное выражение лица.

— Мсье д'Энгиен, возможно, посетит нас по приезде в Париж, — вновь заговорила Прекрасная Блудница. — Вы тоже знакомы с ним, мсье?

Она с заинтересованным видом обратилась к Гастону. Луи взглянул на своего друга, который пока не произнес ни слова.

Комиссар словно оцепенел, не сводя глаз то с лица молодой женщины, чьи слова он словно впитывал в себя, то с ее подушечек любви. На губах его застыла глуповатая улыбка, которую Луи уже несколько раз замечал: она означала, что Гастон находится в плену страсти.

Мадемуазель де Шемро уловила тревогу во взгляде Луи и внезапно поднялась с места:

— Господа, теперь я должна оставить вас. Благодарю за приглашение, мсье граф. Я приду с большим удовольствием.

Д'Аво также встал и с нежностью поцеловал ей руку. Она поклонилась Вуатюру, затем Луи и перед уходом одарила томным взглядом Гастона.

Д'Аво выждал, пока она не исчезла, и пробормотал:

— Мадемуазель обладает умом и очарованием, к несчастью, как в добродетелях, так и в пороках.

— Что вы хотите сказать, мсье граф? — резко спросил Гастон, который наконец-то вышел из оцепенения после ухода своей пассии.

— Судить вам самому, мсье, — с усмешкой произнес дипломат. — Господа, буду с нетерпением ждать вас завтра.

Сделав едва заметную паузу, он добавил уже совершенно серьезным тоном и явно обращаясь к Луи:

— Я не предлагаю вам сыграть со мной, ибо догадываюсь, что вы пришли сюда по другим делам. Венсан, не составите мне партию в басет?

Они вместе направились к выходу, а Луи спросил:

— На этом этаже не играют, мсье граф?

— А вы не знали? — осведомился Аво с плотоядной улыбкой. — Значит, Венсан вам ничего не сказал? Этот этаж отдан в распоряжение компаньонок мадемуазель де Шемро. Молодых женщин, обладающих весьма малой добродетелью и очень высокой ценой…

 

5

Воскресенье, 8 ноября 1643 года

Жюли вернулась от тетушки, более-менее успокоившись. Барон де Монтозье обрел свободу, и его со дня на день ждали в Париже. Кроме того, она передала приглашение маркизы, которая желала собрать по этому случаю друзей в своей Голубой комнате.

Луи не предложил супруге сопровождать его во дворец Аво. Он оправдывал себя тем, что визит этот был чреват неожиданностями и, быть может, неприятностями. Чего хотел от него граф? Кого он там встретит? Ему придется следить за Прекрасной Блудницей и еще больше за своим другом Гастоном, который явно поддался чарам мадемуазель де Шемро. Луи знал, что любовные приступы такого рода длились у него недолго, но сейчас это могло осложнить расследование. В таких условиях присутствие жены только стесняло бы его, и Жюли это поняла. В любом случае ее не слишком привлекали подобные приемы.

Гастон и Луи условились встретиться во дворце Аво. Хотя улица Катр-Фис была недалеко от улицы Тампль, Никола отвез своего хозяина в карете.

За обедом отец объяснил Луи, куда ему предстоит отправиться:

— В прошлом году граф д'Аво купил четыре частных особняка на улице Тампль. Я занимался продажей одного из них. Ты знаешь, что это человек чрезвычайно влиятельный, его старший брат — председатель парламента. Его род получил дворянство в 1480 году; отец, сеньор де Руасси, входил в Финансовый и Государственный советы; дед, Анри де Мем, был одним из главных министров Генриха Третьего. Семейство обладает значительным состоянием. Мне говорили, что граф готов истратить больше пятисот тысяч ливров на свой новый дворец!

— Бриен особо подчеркивал, что д'Аво блестящий дипломат, — заметил Луи.

— Так оно и есть. Совсем молодым, еще, будучи государственным советником, он получил назначение послом в Венецию. Кстати, граф бегло говорит на латинском и итальянском. Он был посланником во всех крупнейших столицах, а в июне этого года сменил Клода Бутийе на посту суперинтенданта финансов. Эту должность он делит с Никола Ле Байелем.

Мсье Фронсак умолк, пока мадам Малле накладывала ему рагу из козлятины.

— Несмотря на его громадное богатство, — продолжил он, когда она отошла, — граф д'Аво имеет репутацию честного человека. Я знаю, что он платит пенсию рабочим, которые покалечились на строительстве его дворца. Итак, он купил четыре дома, прилегающих к фамильному дворцу, который перешел в его владение в прошлом году. Он хочет все их снести и построить новый большой дворец в глубине улицы, с передним двором, почти как у мсье де Сюлли. Я знаю, что он попросил Пьера Ле Мюэ — чью книгу вы, кажется, прочли, дорогая Жюли, — нарисовать планы.

— Это так, вы же знаете, что я интересуюсь архитектурой, как и моя тетушка, — сказала Жюли, — и мне показалось очень увлекательным его сочинение «Способ хорошо строить для людей всякого рода».

— Но как же он собирается устраивать прием, если затеял все снести? — спросил Луи.

— Старый дворец начнут разрушать через несколько дней. Похоже, он приказал снести только три смежных дома, а в четвертом велел пробить проход, чтобы получилось больше пространства, — объяснил нотариус. — Все эти временные сооружения будут уничтожены, когда он поедет в Мюнстер.

— Ужасные расходы, — заметил экономный Ришпен.

— Для него незначительные, — возразил нотариус, жестом подкрепляя свои слова. — Суперинтендант, прежде всего меценат и тратит деньги без счета. Покупка домов и дополнительного участка земли для строительства нового дворца обошлась ему в двести пятьдесят тысяч ливров!

— Неужели этот человек лишен недостатков? — шутливо спросила Жюли.

— Злые языки утверждают, что их у него два. Во-первых, он будто бы слишком любит женщин, хотя не желает вступать в брак, и промотал целое состояние на любовниц. Во-вторых, он парадоксальным образом является главной опорой партии святош и ярым сторонником сближения нашей страны с Испанией.

Никола направил карету в узкий проход, ведущий в бывший задний двор старого дворца Мемов. Огромный прямоугольный участок земли был расчищен после сноса нескольких домов.

Выровненная почва уже приобрела очертания будущего большого двора. Старый фамильный дворец частично закрывали леса, необходимые для работ по сносу. К нему примыкал небольшой и совсем покосившийся двухэтажный дом, чьи стены были укреплены брусьями. С левой стороны двора возвышались массивные укрепления Филиппа-Августа.

Место это уже было заполнено экипажами. Луи, запахнувшись в свой шерстяной плащ, оставил Никола при карете и направился к крыльцу. Он поднялся по ступенькам и вошел в элегантный вестибюль, где стоял толстый, преисполненный самодовольства мажордом, окруженный несколькими лакеями, которые явно умели лучше орудовать дубиной, чем снимать нагар со свечей. Луи назвал свое имя, и мажордом, сверившись со списком приглашенных, показал ему на лестницу, ведущую на второй этаж.

Там оказалась небольшая лестничная площадка. Постепенно сужавшаяся лестница, несомненно, вела к жилым помещениям.

На площадке громко разговаривали около дюжины гостей, которые, как и сам Фронсак, только что приехали. Луи узнал нескольких человек из окружения мадам де Рамбуйе, которых ему случалось видеть в Голубой комнате, и почтительно поклонился им.

Первая зала справа была заполнена народом. Здесь стоял оглушительный гомон. Луи поискал взглядом Гастона, но не обнаружил его. Зато он заметил Ломени де Бриена в обществе двух других приглашенных и решил немедленно поздороваться с ним. Маленькая группа расположилась у камина, где был разведен адский огонь. Луи снял плащ и, свернув его, связал шнурком, как уже сделали почти все присутствовавшие здесь мужчины.

— Мсье шевалье, — любезно произнес Бриен, увидев его. — Вот не ожидал встретить вас здесь! Вы не говорили, что знаете графа д'Аво…

— Это верно, мсье граф, я с ним познакомился лишь вчера, случайно… — Луи улыбнулся: это прозвучало так, как если было сказано — в «Азаре». — И он любезно пригласил меня.

Бриен пристально посмотрел на него. Министр давно перестал верить в случайные совпадения. По какой причине Фронсак решил познакомиться с суперинтендантом финансов? Несомненно, это было связано с делом о шпионаже, которое ему поручили расследовать. Если Фронсак так проницателен, как утверждал монсеньор Мазарини, означает ли это, что суперинтендант имеет какое-то отношение к сему скверному делу? Если да, то это могло бы иметь чрезвычайно серьезные последствия, ведь граф д'Аво — полномочный представитель Франции в Мюнстере.

Два других гостя — Луи их не знал, — вероятно, задавались тем же вопросом, ибо смотрели они на него со смесью интереса и подозрительности.

Когда он завершил свои объяснения, повисло тяжелое молчание. Наконец Бриен заговорил и назвал своих спутников, представляя каждого взмахом руки.

— Шевалье, вы знакомы с мсье Сервьеном и его племянником, мсье Югом де Лионом, секретарем монсеньора кардинала?

Луи поклонился, краем глаза наблюдая за Абелем Сервьеном. Вот он, второй полномочный представитель в Мюнстере.

У Сервьена было одутловатое лицо, словно бы перечеркнутое тонкими усиками. Он был совсем не похож на блистательного графа д'Аво. По виду его можно было принять за мелкого провинциального чиновника. Один глаз у него был неподвижен и меньше другого. Позднее Луи узнал, что Сервьен слеп на один глаз, и поклонники говорили о нем в связи с его поразительной работоспособностью: «У Сервьена один глаз, зато две руки!» Однако злоязычные люди использовали ту же фразу, чтобы намекнуть на его алчность.

Что до племянника, это был очень молодой человек, одетый по последней моде, завитой, надушенный и усыпанный разноцветными бантами. Он походил скорее на придворного. Легко можно было понять, почему его так приблизил к себе Кольмардуччо! Позднее Луи узнал, что он долго жил в Риме.

— Большая честь для меня, — сказал Луи с поклоном, — в один день встретиться с двумя полномочными представителями в Вестфалии.

— Тем лучше для вас! Но могу вас заверить, что я это нарочно не подстраивал! — отрывисто произнес Сервьен. — Меня не слишком привлекает страсть мсье д'Аво демонстрировать свое богатство.

Жестом он обвел комнату, показывая на картины Симона Вуэ, украшавшие стены, расшитые золотом покрывала и инкрустированную мебель.

— Однако пришлось прийти сюда, — продолжал он, — ибо этого желал монсеньор Мазарини, который дал мне знать, что заглянет вечером, дабы выказать уважение мсье д'Аво и его брату.

Мимо проходил лакей с подносом, и каждый из них взял по бокалу легкого вина.

— Как идут ваши дела? — любезно спросил Бриен, желая докопаться до причин визита Фронсака.

— Полагаю, продвигаются, мсье, — осторожно ответил Луи, не зная, до какой степени Лион и Сервьен посвящены в суть его задания.

Оба никак не отреагировали на эти слова.

— Мы как раз обсуждали еще одно удивительное дело, — продолжал граф де Бриен, вежливо кивнув головой. — Хотите послушать, шевалье? Это могло бы вас заинтересовать.

— Я весь обратился в слух, мсье граф.

— Мсье де Лион расскажет вам, поскольку именно он следит за этой странной историей по поручению монсеньора.

Лион заговорил. У него был гнусавый и высокий, совершенно искусственный голос, который вырабатывали щеголи, посещавшие прециозные салоны.

— Вы слышали о Ферранте Паллавичино, мсье Фронсак?

Луи отрицательно покачал головой.

— Это молодой человек из хорошей семьи, который вступил в религиозное братство и вскоре обрушился на церковь, ругая за злоупотребления. Он написал несколько сочинений, объявленных папой подстрекательскими. В последней своей книге, «Развод на небесах», по сути, протестантского характера, он объявил об окончательном разрыве между Господом нашим и Церковью. Святой престол осудил этот памфлет, и Ферранте Паллавичино, чтобы избежать костра, укрылся в Венеции, своем родном городе. Оттуда он хотел перебраться во Францию, поскольку монсеньор Мазарини намеревался использовать его таланты.

Лион на мгновение умолк и заговорщицки улыбнулся. Луи кивнул с пониманием дела. Он уже достаточно знал Кольмардуччо, чтобы угадать побудительные мотивы действий министра: конечно же, Мазарини хотел привлечь на свою сторону сильного полемиста с целью оказать давление на папу во время переговоров в Мюнстере!

— А потом Ферранте Паллавичино исчез. Его стали искать и обнаружили, что некий Карло Морфи предложил помочь ему с въездом во Францию. Оба они были арестованы в Оранже отрядом Федериго Сфорца, вице-легата Авиньона, по распоряжению Урбана Восьмого. Произошло это в декабре прошлого года, и с тех пор Ферранте будто бы находится в тюрьме в Авиньоне. Однако нам удалось выяснить, что речь идет о западне, подстроенной Карло Морфи, который на самом деле является шпионом Святого престола.

— Полагаю, в делах такого рода все удары парировать невозможно, — вздохнул Луи, не понимая, какое отношение имеет к нему печальная судьба Ферранте Паллавичино.

— Совершенно верно! — резко вмешался Сервьен. — Вот только монсеньор Фабио Чиджи, который должен быть посредником Рима в Мюнстере, на днях приехал в Париж и поселился в резиденции нунция. По дороге он сделал остановку в Авиньоне и имел беседу с Федериго Сфорца.

Луи вновь из вежливости кивнул. Бриен и Ле Телье уже говорили ему об этом Фабио Чиджи, но он не мог догадаться, куда клонят его собеседники.

— Фабио Чиджи сегодня вечером будет здесь, шевалье, — пояснил граф де Бриен равнодушным тоном.

Внезапно Сервьен знаком подозвал пару, которая приближалась к ним. Мужчина, очень высокий и крепкий, лет сорока с лишним, был одет просто, в черном с головы до ног, и все в нем выдавало сурового гугенота. Его спутница, тридцатилетняя женщина в самом расцвете, также была подчеркнуто серьезна, и даже ее несомненная красота словно бы меркла под маской преувеличенной сдержанности.

— Мадам де Шанкур, вы знакомы с мсье Фронсаком? — мягко спросил Сервьен.

Луи был поражен, увидев, как изменились манеры полномочного представителя в Мюнстере. Исчезло столь заметное ранее выражение строгости, смешанной с беспокойством. Даже тон его стал совершенно другим. В голове бывшего нотариуса мелькнула мимолетная мысль: неужели эта женщина его любовница? Однако сама мадам де Шанкур смотрела на Абеля Сервьена лишь с вежливым вниманием.

Быстро взглянув на Луи, она слегка склонила голову.

— Не имею чести, мсье, — ответила она.

— Мсье Фронсак человек очень таинственный, поэтому не удивительно, что вы его не знаете. Однако он пользуется полным доверием и уважением монсеньора Мазарини.

Тут Абель Сервьен повернулся к Луи.

— Мсье Этьен Жирардо де Шанкур — лесоторговец, а его жену Луизу я знаю уже много лет. Луиза прекрасно рисует и подписывает свои картины девичьей фамилией: Луиза Муайон.

Фронсак ощутил легкую дрожь. Эта женщина, несомненно, сестра шифровальщика Симона Гарнье! Не могло быть в Париже нескольких лесоторговцев, носящих фамилию Жирардо де Шанкур и женатых на художнице по имени Луиза!

— Кажется, я видел одно из ваших полотен в кабинете мсье Россиньоля, — осторожно предположил он. — Великолепный натюрморт.

— Благодарю вас, мсье, — ответила она, и лицо ее осветилось улыбкой. — Действительно, я подарила эту картину мсье Россиньолю. Вы любите живопись?

— Чрезвычайно люблю, мадам.

— Я не знал, что вы знакомы с мсье д'Аво, — небрежно спросил граф де Бриен, обращаясь к Жирардо ле Шанкуру.

— Мсье д'Аво поручил мне сделать все деревянные перекрытия в своем будущем дворце, — ответил торговец, который явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Это крупная сделка, и я уже поставил часть строительных лесов, а также опоры, необходимые для того, чтобы пробить проход в смежном здании.

Он ткнул пальцем в том направлении, где возвышался еще не снесенный дом.

— Граф беспокоился, что для этого приема во дворце не хватит места. Поэтому в смежном здании открыли еще одну залу, убрав все внутренние перегородки. Разумеется, многое пришлось укрепить с помощью брусьев и балок. Отчасти поэтому мы и пришли сюда, — заключил он.

Сервьен в это время расспрашивал Луизу о картинах, над которыми она работала. Пока они разговаривали, Луи наблюдал за дипломатом. Почему тот проявляет такой явный интерес к этой женщине? Конечно, Сервьен считался первым членом Французской академии. У него был вкус к искусству и литературе. Поговаривали также, что он заклятый враг святош, а эта женщина была кальвинисткой, как и ее супруг. Несомненно, подобные обстоятельства способствовали сближению. Но все эти резоны не могли служить объяснением столь теплых отношений.

В конце концов, Фронсак решил не думать больше о манерах Абеля Сервьена. Ему следовало найти Гастона.

— Я должен извиниться, — сказал он. — Мне нужно встретиться с другом, которого я пока не видел.

Никто его не удерживал. Он поклонился и быстро направился в следующую комнату.

Как и соседняя, она была заполнена гостями, и многочисленные лакеи разносили напитки. На возвышении два музыканта наигрывали на виолах какую-то томную мелодию.

Луи стал пробираться между группами людей. Здесь Гастона также не оказалось.

— Мсье Фронсак! — позвал властный голос.

Он обернулся и увидел Мишеля Ле Телье в обществе молодого Кольбера.

Насколько лицо военного министра выражало удовольствие от встречи с ним, настолько же физиономия клерка мгновенно окаменела.

— Не знал, что вы будете здесь, шевалье, — продолжил Ле Телье, и в голосе его прозвучала легкая нотка подозрительности.

— Я познакомился с мсье д'Аво вчера, мсье маркиз. Он любезно пригласил меня на свой прием.

Они стояли у самого края комнаты, и сквозь отверстие в стене виднелась винтовая лестница, несомненно, ведущая в угловую башенку. По ней можно было пройти как на третий этаж, так и на первый, где находились кухни дворца. Этим путем лакеи доставляли вино и закуски.

Ле Телье явно собирался задать еще один вопрос, но тут на лестничной площадке появился Венсан Вуатюр.

— Венсан, рад тебя видеть! — воскликнул Луи. — Ты, случайно, не встречал Гастона?

— Гастона? Да, я с ним разминулся минуту назад. Похоже, он искал тебя.

И Венсан Вуатюр повернулся к министру:

— Мсье маркиз, я к вам с поручением от графа д'Аво, который сейчас работает в своем кабинете на верхнем этаже. Граф желает переговорить с мсье Фронсаком. Могу ли я похитить его у вас?

Ле Телье не стал скрывать раздражения, однако не смог отказать в просьбе хозяину дома.

— Мсье Фронсак, — пробурчал он, — до скорой встречи. Луи поклонился ему и Кольберу, который словно бы не заметил этого. Вуатюр пропустил его вперед, и они поднялись по лестнице, ведущей в большую парадную спальню.

Здесь Вуатюр остановился и обратился к Луи с серьезностью, которой тот от него не ожидал:

— Мсье Ле Телье, похоже, недоволен тем, что я пришел за тобой, Луи. Прежде чем ты встретишься с графом, я хотел бы сказать тебе, что думаю о нем. Некоторые могли порассказать тебе всякие гадости. Они ошибаются или просто клевещут. Если не считать отдельных завистников, граф д'Аво любим всеми, кто его знает. Я знаком с ним еще с тех времен, когда мы вместе были в коллеже Бонкур. Там все разделяло нас. Мой отец был виноторговцем, а он принадлежал к дворянству, к богатой и старинной семье. Дед его был министром короля Генриха, тогда как моему отцу с трудом удавалось оплачивать мое обучение. Однако, невзирая на все наши различия в положении и происхождении, он предложил мне дружбу и никогда своему слову не изменил. Это человек добрый, терпимый, редкого ума и проницательности. Возможно, ты не знаешь, но он говорит на нескольких языках. Добавлю еще, что он очень великодушен, щедро тратит свое богатство на литераторов и особенно на художников. Тебе известно, что он попросил Клода Ле Сюёра расписать все стены в новом дворце? Когда ты познакомишься с ним поближе, обязательно полюбишь его.

— Однако не все его любят, не так ли, Венсан? Ты это хочешь сказать? — спросил Луи.

— Это так, у него есть могущественные враги…

Поэт на мгновение умолк, словно сомневаясь, следует ли ему идти дальше в своих откровениях.

— Я только что был внизу, искал тебя. А когда нашел, ты был не один. Мне не хотелось вмешиваться в разговор… ведь ты беседовал именно с его врагами.

— Это граф де Бриен?

— Нет, вовсе не он. Графа д'Аво ненавидит молодой Юг де Лион, а также его дядя Абель Сервьен. Они завидуют ему. Его богатствам, талантам, непринужденности. Быть может, есть и что-то другое, чего я не знаю. Не доверяй им.

— Граф по-прежнему живет в этом дворце? — спросил Луи, желая сменить тему.

— Да, он занимает все комнаты на втором этаже и на этом, а домочадцы разместились выше. Для своего приема он велел вынести всю большую мебель со второго этажа в прилегающий дом, который еще не снесли и который служит кладовой.

Понимая, что Фронсак не желает продолжать разговор, Венсан Вуатюр направился к одной из дверей и тихонько стукнул четыре раза.

Дверь отворилась. Это был Клод де Мем, граф д'Аво собственной персоной, а не его слуга.

— Спасибо, Венсан, — просто сказал он. — Шевалье, вы не могли бы уделить мне несколько минут?

Луи кивнул и вошел. Клод де Мем с бесстрастным выражением лица закрыл дверь и повернул ключ в замке.

Они находились в элегантном салоне с очень дорогой обстановкой. Паркет был покрыт шелковым ковром, на окнах висели тяжелые портьеры, обшитые галуном. Большой огонь приятно потрескивал в камине.

На удобной банкетке восседал еще один человек, которого Луи сразу узнал, поскольку уже видел во Дворце правосудия. Это был Анри де Мем, председатель одной из палат парижского парламента, брат Клода.

— Вы знакомы с моим братом?

— Да, мсье граф.

— Пожалуйста, присядьте на минутку.

Луи взял стул, а граф устроился в кресле. Председатель не шелохнулся. Этот человек настолько упивался важностью своего положения, что никогда не вставал даже перед братьями, как было известно Луи. Если он соизволил посетить Клода, это означало, что у обоих имеется какой-то общий и сильный интерес, несомненно, семейного свойства.

— Вы принадлежите к числу людей весьма загадочных, мсье Фронсак, — объявил вдруг председатель парламента. — Я знал вас как блестящего нотариуса, потом в один прекрасный день становится известно, что покойный король даровал вам дворянство. И даже сделал вас кавалером ордена Святого Михаила. Подобное отличие — большая редкость для простолюдина. Его величество также даровал вам поместье, принадлежавшее короне, а вы внесли в парламент прошение об утверждении титула маркиза де Вивон, который принесла вам супруга.

— Мое прошение пока не рассматривалось, мсье председатель.

— Вам известно, что подобное утверждение в парламенте всегда предполагает долгую юридическую баталию. Но ваше прошение будет рассмотрено, не сомневайтесь. Я лично прослежу за этим.

На лице его мелькнуло подобие улыбки, которую сам он считал теплой.

— Хотя все это мне известно, я до сих пор не знаю, по какой причине наш король решил так возвысить простого нотариуса, который даже не был представлен ему…

Он не договорил. Оба брата пристально смотрели на Луи.

— Допустим, что я оказал Его величеству важную услугу, мсье. Но это возвышение является также платой за мою скромность, — после секундного колебания заявил Луи.

— Пусть так! Я узнал, что вы были при Рокруа, в штабе д'Энгиена. Странное место для нотариуса — нотариусы обычно ничего не смыслят в военном искусстве! Весь город слышит, как герцог возносит хвалу вашей храбрости и верности.

— Действительно, я был при Рокруа, — подтвердил Луи.

— Наверное, вам рассказали, что у меня много друзей среди священнослужителей, — с сарказмом произнес граф д'Аво, в свою очередь вступив в разговор. — Даже среди францисканцев. Один из них поведал мне, как однажды утром вы, раненный, явились к ним в монастырь, а по пятам за вами гнались убийцы мадам де Шеврез. Вам оказали помощь, и вы снова ушли, приняв обличье бродячего солдата…

Он на мгновение умолк и, не дождавшись ответа, продолжил:

— В начале сентября Главный казначей передал мне — не забывайте, я суперинтендант финансов! — записку монсеньора Мазарини со следующими словами, я цитирую по памяти: «Вручите шевалье де Мерси сумму в тридцать тысяч ливров». Как раз тогда был арестован герцог де Бофор, а герцогиня де Шеврез покинула Париж.

Луи по-прежнему молчал.

— Мсье Фронсак, я не глупец, пусть даже совсем не разбираюсь в финансах. Кроме того, я расспросил моего друга Вуатюра. Вы были вместе с ним в Нарбонне, когда там арестовали мсье Сен-Мара.

Суперинтендант говорил все более язвительным тоном, однако Луи упорно не раскрывал рта. Д'Аво вздохнул:

— В чем я уверен, мсье, так это в том, что вы очень ловкий человек. (Он вытянул палец по направлению к Луи.) Именно вы, не знаю, каким образом, провалили заговор обер-шталмейстера. И вы же одержали победу над Важными. Возможно, благодаря вам монсеньор Мазарини стал первым министром.

Луи опустил глаза, желая скрыть смущение.

— Ваше безмолвие означает согласие. Вместе с тем я ценю вашу сдержанность. Итак, после всех этих приключений вы вернулись к себе, в свое поместье. Впрочем, мне рассказали, что вы отказались от должности офицера на службе монсеньора. И вот вчера я вижу вас в Париже, у Прекрасной Блудницы, вместе с вашим другом-полицейским. Мне кажется, я уже говорил вам, что я не глупец, мсье Фронсак, поэтому позволю себе высказать догадку, что у вас новое задание. Буду откровенен. Я знаю, что у меня есть враги в ближайшем окружении королевы. Вы ведете расследование, связанное со мной? Это интрига направлена против меня? Или даже против нашей семьи?

Луи не знал, что ответить. Д'Аво обо всем догадался, хотя ни в чем не был уверен. Что сказать ему? Уж конечно, правду говорить нельзя. Он не знал, кто заказал кражу депеш, хотя это не мог быть граф д'Аво, поскольку он обладал всеми кодами, позволявшими расшифровать направленные ему послания.

— Вы совершенно правы, мсье граф, — сказал он, наконец. — Кардинал Мазарини действительно поручил мне провести тайное расследование. Большего я вам сказать не могу. Расследование касается нашей дипломатии, а также конференции в Мюнстере. Но оно не затрагивает ни вас, ни вашу семью.

Произнося последние слова, Луи повернулся к председателю де Мему и уловил его явное облегчение.

— В шифровальной службе происходят утечки, — холодно заявил д'Аво. — Вы полагаете, что я мог не знать этого, в моем-то положении? Значит, вы расследуете это скверное дело.

Бесполезно отрицать, подумал Луи. В конце концов, так будет проще.

— Вы совершенно правы, мсье граф. Ваша догадка верна, — вздохнул Луи и развел руками, признавая свое поражение.

Он счел совершенно бесполезным просить графа хранить тайну. Этот человек был дипломатом и хранил в тайне все, что знал, — с того самого момента, как поступил на службу.

Д'Аво с улыбкой встал:

— Благодарю вас, мсье Фронсак. Я предоставлю вам любую помощь, которая будет необходима. Ни о чем больше не буду спрашивать, но окажете ли вы мне любезность и раскроете ли мне истину, когда исполните свое поручение?

Луи на мгновение заколебался, потом энергично кивнул:

— Я это сделаю, мсье граф. Обещаю вам.

Он тоже встал, но председатель так и не двинулся с места. Луи поклонился, а затем д'Аво проводил его до дверей.

Они поклонились друг другу, и Луи вышел.

Вуатюра на лестничной площадке уже не было.

Фронсак стал спускаться, решив непременно отыскать Гастона.

Кольбер исчез, равно как и Ле Телье, зато он увидел Анну Корнюэль с мужем Гийомом Корнюэлем, военным казначеем. Спутницей ее была поразительно красивая девушка, которую Луи уже встречал в Голубой комнате. Внешне обе женщины отличались друг от друга разительно. Анна Корнюэль приближалась к сорока годам. Это была миниатюрная блондинка, тонкая, почти плоская, — она хвасталась, что у нее вообще нет груди! — угловатая, ярко накрашенная, с искрящимся, колким и лукавым взглядом. Спутница же ее, Мари де Рабютен-Шанталь, очаровательная восемнадцатилетняя брюнетка, привлекала внимание каждого нежным личиком, а еще более — пышными формами, которые подчеркивал кружевной корсаж с глубоким декольте.

Луи счел своим долгом подойти и поклониться дамам.

Анна Корнюэль, казалось, была очень рада встрече и сделала попытку удержать Луи. Он немного встревожился, поскольку любовников этой дамы уже давно перестали считать, а он чувствовал, что она жаждет затащить его в постель.

Мари де Рабютен-Шанталь представила ему своего будущего мужа, маркиза Анри де Севинье: молодой человек взирал на Фронсака с нескрываемым высокомерием.

Конечно, тогда Луи не подозревал, что пройдет несколько лет и Мари де Рабютен-Шанталь, ставшая маркизой де Севинье, попросит его расследовать смерть мужа.

— Мы обитаем по соседству с мсье д'Аво, — со смехом пояснила мадам де Корнюэль, взяв его под руку.

Она жила на улице Фран-Буржуа, а Мари де Рабютен-Шанталь — на Королевской площади.

— А вы-то разве не заметили здесь вашего прославленного соседа? — фыркнув, добавила Анна.

Луи обвел взглядом комнату, но никого из знакомых не увидел.

— Вон тот молодой человек, окруженный поклонницами, вы разве его не знаете?

Он отрицательно покачал головой.

— А ведь это ваш сосед: Генрих Лотарингский, герцог де Гиз.

Луи задержал взор на улыбающейся, дерзкой и самовлюбленной физиономии бывшего архиепископа Реймского. Длинные каштановые волосы, завитые железными щипцами; одет по последней моде, а кружевной воротник усыпан бриллиантами.

Должно быть, Генрих де Гиз заметил, что на него смотрят, и их взгляды скрестились. Фронсак прочел в глазах герцога странную смесь простодушия и самодовольства.

— Мадам, мсье казначей, мсье барон, прошу меня извинить, — сказал Луи, осторожно высвободив локоть из-под руки мадам де Корнюэль. — Я должен найти одного из моих друзей, у меня к нему важное дело.

Поклонившись, он удалился в смежную комнату, где находились Лион, Сервьен, Ле Телье и Бриен.

Гастона не было и здесь. Луи начинал тревожиться.

Луиза Муайон по-прежнему находилась в обществе министра, Абеля Сервьена и Юга де Лиона. Она увидела его, и ему показалось, что в ее взгляде мелькнуло понимание.

Луи вернулся в вестибюль, где встретил своего крестного, Филиппа Бутье, который беседовал с только что появившимся канцлером Сегье.

— Гастон де Тийи? — переспросил Бутье, после того как Луи поклонился им обоим. — Я его видел, он здесь уже довольно давно. И был вместе с мадемуазель де Шемро. Они прошли туда.

Он кивнул в направлении комнат, в которые Фронсак еще не заходил. Успокоившись, Луи извинился и устремился в салон, показанный крестным.

Тут народу было не очень много, и он быстро обошел все группы гостей, но друга своего не обнаружил. Зато увидел Антуана Россиньоля, который вел оживленную беседу с незнакомым прелатом, говорившим с сильным итальянским акцентом. Россиньоль его не заметил, и Луи прошел в соседнюю комнату. Здесь почти никого не было. Но имелась винтовая лестница, ведущая как на верхний, так и на первый этажи. Точно такая же находилась на другом конце дворца.

Однако эта комната не была последней, далее следовал еще один салон, пятый по счету, со слегка наклонным полом. Несомненно, это была комната в прилегающем доме, о которой рассказывал муж Луизы Муайон.

Луи вошел в нее. Гастона он вновь не увидел, но обнаружил маленького смуглого человечка с приплюснутым носом и темными, слегка взбитыми волосами. Он грел руки у большой голландской печки, выложенной фаянсовыми изразцами. Фронсак с удовольствием подошел к тому, кого в Клермонском коллеже прозвали Дон Морико: это был его прежний однокашник, Поль де Гонди, новый коадъютор Парижа.

Гонди несколько раз с удивлением моргнул при виде Луи. Тот знал, до какой степени бывший аббат Бюзэ подслеповат, чем и объяснялось, конечно, не сходившее с его лица выражение некоторой оторопи.

Коадъютор был, прежде всего, особой высокого ранга и никогда не появлялся на людях без многочисленной свиты, состоявшей из дворян. Раз уж он укрылся в этом салоне, значит, у него имелась важная причина, подумал Луи. Конечно же, Гонди кого-то поджидал. Возможно, даму. Всем было известно, что коадъютор не способен обойтись без женщин. Но могли существовать и другие причины подобного уединения. Луи прекрасно знал бунтарский характер человека, написавшего «Заговор Фиески» и издавна питавшего ненависть к Мазарини. Быть может, Поль де Гонди поджидал сообщника по новой интриге против своего врага.

Между тем коадъютор не стал скрывать, что ему приятно увидеть старого товарища. Они не встречались уже несколько лет.

— Луи! Я узнал о твоем возвышении: кавалер ордена Святого Михаила! Я сердечно рад за тебя и за твоего отца. Должно быть, ты оказал королю необыкновенную услугу… Мне рассказали также, что ты женился на племяннице мадам де Рамбуйе…

В словах Гонди звучали любезность и дружелюбие — так он всегда говорил с людьми ниже его по положению. Надменность и высокомерие были ему чужды, если только он не сталкивался с теми, кто стоял на общественной лестнице выше его.

— А я узнал, что вы стали коадъютором, монсеньор. Предпоследний шаг на пути к кардинальскому сану!

— Ни слова больше, Луи! Мазарини этого не желает. У нас имеются разногласия, хотя мы оба итальянцы, и я не участвовал в том жалком заговоре Важных. Кстати, мне дали понять, что ты сыграл там некую роль и отныне пользуешься расположением сицилийца…

— Действительно, я очень уважаю этого человека и искренне восхищаюсь им.

— В данном пункте мы не сходимся, Луи, — сурово произнес Гонди.

— Мы часто расходились и в коллеже, монсеньор, — улыбнулся Луи, вспомнив былые теологические споры.

— Это верно, но мы всегда оставались друзьями. Так не будем ссориться и по поводу сицилийца. Дело того не стоит. Мне показалось, ты кого-то ищешь?

— Гастона. Вы его помните?

— Конечно! Рыжий и злой! Комиссар округа Сен-Жермен-л'Оксеруа, полагаю. Значит, он сегодня вечером здесь? Я его не заметил, но ты же знаешь, у меня плохое зрение!

Луи не сумел скрыть разочарования.

— Я продолжу поиски, — вздохнул он. — Но вы, монсеньор, наверняка знаете всех прелатов… не могли бы сказать мне, кто этот человек?

Сквозь открытую дверь он показал на того, кто по-прежнему беседовал с Антуаном Россиньолем.

— Этот? Разумеется! Вчера я встречался с ним в резиденции нунция. Монсеньор Фабио Чиджи, посредник Урбана Восьмого на переговорах в Мюнстере. Весьма искусный дипломат.

Значит, вот кто это! Человек, который так беспокоил графа де Бриена, подумал Луи. Но что делает Россиньоль в обществе итальянца? Какие отношения могли связывать главу шифровального бюро с полномочным представителем папы?

По телу его прошла дрожь.

Он ни на мгновение не допускал мысли, что предателем, которого ему поручили разыскать, мог быть сам Антуан Россиньоль.

Луи собирался задать еще один вопрос Полю де Гонди, но тут он увидел, что к ним направляется Прекрасная Блудница.

— Монсеньор, прошу прощения, мне нужно поговорить с мадемуазель де Шемро, которая только что появилась. Возможно, она знает, где Гастон.

Он быстро распрощался со своим другом и устремился навстречу молодой женщине.

Франсуаза де Шемро выглядела еще более блистательной, чем обычно. Ее корсаж изумрудного атласа, обрамленный тонкими кружевами, не столько прятал, сколько открывал пышную грудь, на бархатной юбке сходного оттенка подол был слегка стянут шнурком. Это одеяние выглядело скромным — из украшений были только кружевные манжеты и жемчужное колье. Свои чуть рыжеватые волосы, заплетенные в косу, она изящно уложила на затылке. На плечах у нее был легкий плащ того же изумрудного цвета.

— Шевалье, — звонким голосом обратилась она к нему, — какое счастье так скоро увидеть вас вновь!

— Это счастье и для меня, мадемуазель. Я ищу своего друга Гастона, который вчера был со мной у вас. Мне сказали, что вы его видели?

— Мсье де Тийи? В самом деле, я как раз иду к нему. Он ждет меня на верхнем этаже. Хотите пойти со мной?

— С удовольствием, мадемуазель.

Она направилась к винтовой лестнице и стала подниматься. Луи, уже собравшись последовать за ней, вдруг заметил Луизу Муайон, которая наблюдала за ним. Неужели эта женщина выслеживает его?

Гастон прибыл во дворец Аво в портшезе незадолго до Луи. Очень быстро разыскав мадемуазель де Шемро, он был польщен тем, что она оставила брата и устремилась к нему. Во взгляде ее светилась любовь.

Гастон не был мужланом, несмотря на свой грубоватый вид. Он тоже посещал салоны — пусть с недавнего времени — и начал читать «Кассандру» Готье де ла Кальпренеда, которая считалась лучшим романом после «Астреи». Недаром сам герцог Энгиенский похвалил эту книгу.

Комиссар склонился перед молодой женщиной и прошептал:

— Мадемуазель, любовь острым плугом вспорола мое сердце.

Казалось, ей польстили эти слова, и она улыбнулась.

— Вы заставляете меня краснеть, мсье, — ответила она таким страстным и глубоким голосом, что он пришел в восторг.

— Увы, я знаю также, мадемуазель, что добродетель ваша непреклонна…

— Слишком много людей вокруг нас, чтобы мы могли излить друг другу душу, вы не находите, мсье?

— Конечно, мадемуазель. Быть может, нам лучше пройти в один из этих салонов?

Он показал на идущие анфиладой комнаты.

— Нам не избежать толпы и там, мсье. На верхнем этаже есть гостиная. Вы не хотите проводить меня туда?

Гастон понял, что Прекрасная Блудница готова уступить ему. И здравый смысл покинул его.

— С радостью, мадемуазель!

Она направилась в расположенный слева салон, пересекла его под восхищенными взорами гостей, затем прошла в следующий и стала подниматься по винтовой лестнице. Гастон с бьющимся сердцем шел за ней.

Лестница выходила в парадную спальню, где стояла громадная кровать с балдахином, несколько столиков и обтянутые тканью табуреты. Дверь, несомненно, вела в другие комнаты на верхнем этаже. Гастона здесь не было, и Луи удивился.

— Ваш друг ждет вас там, — сказала молодая женщина, приподняв один из ковров справа.

Тяжелая ткань скрывала темный коридор. Очевидно, это был проход, недавно пробитый в смежном доме. Из отверстия потянуло ледяным сквозняком. Ковер, конечно, понадобился для защиты от холода, поскольку двери не было.

— Это смежный дом? — изумился Луи. — Мне сказали, что его используют как кладовую для мебели, которую граф д'Аво приказал вынести, чтобы она не мешала приему.

— Вы знаете об этом? — улыбнулась она. — Впрочем, говорят, будто вы знаете все! Неужели это правда? — добавила она с простодушной улыбкой.

— Просто я недавно встретился с графом, и он сам мне сказал об этом, — холодно возразил Фронсак. — Но где же Гастон?

— Он здесь, шевалье. Тут есть пустая комната, я попросила его подождать меня там.

Она двинулась в зловещий коридор, заполненный паучьей паутиной и освещенный лишь двумя оконцами, пробитыми в стене. Справа Луи увидел пять или шесть дверей. В глубине смутно различался вход на узкую лестницу для слуг. Слева, должно быть, находилась другая комната: примерно в середине коридор расширялся в большой прямоугольник с деревянным полом. Наверное, раньше здесь находилась большая лестница, которую разобрали, чтобы высвободить место в нижней зале, а отверстие закрыли обыкновенными досками.

Луи чувствовал, как его охватывает непонятная тревога. Какого дьявола Гастон потащился в мерзкий полуразрушенный дом? Все это сильно походило на западню. Он встретил Прекрасную Блудницу в обществе брата и заметил, что тот вышел из дворца, пока они разговаривали. Не заберется ли он сюда по этой лестнице в глубине? Луи колебался. Ему не хотелось идти по коридору. Вернуться назад? Но что тогда произойдет с Гастоном?

Прекрасная Блудница, казалось, не замечала его колебаний. Остановившись у первой двери, она открыла ее и предложила ему войти.

Он осторожно двинулся вперед, сожалея, что не взял с собой шпаги, как всегда советовал ему Гофреди.

Это была громадная ледяная комната, в которой еще осталось несколько стульев, стол и кровать. Из двух окон проникал слабый свет. На улице уже начинало темнеть.

Луи огляделся. Никаких следов Гастона.

Он повернулся к молодой женщине, устремив на нее вопрошающий и одновременно подозрительный взгляд. Она была так близко, что он ощущал ее горячее дыхание и пьянящий аромат духов.

Мадемуазель де Шемро потупилась. Длинные ресницы делали ее еще более соблазнительной и очаровательной.

— Мне стыдно, — всхлипнула она, словно бы подавив рыдание. — Я обманула вас, шевалье.

— Обманули?

— Вашего друга нет здесь. Я действительно видела его совсем недавно. У нас произошел неприятный разговор. Он вообразил обо мне бог весть что. Мне пришлось сказать, что никаких чувств я к нему не испытываю, он же стал грубо упрекать меня. И ушел в ярости. Полагаю, он уже покинул дворец. Я не хотела говорить вам внизу, перед всеми. Это так мучительно для меня. Я предпочла рассказать вам все здесь.

Она подняла к нему глаза, полные слез.

Луи не знал, что сказать. Неужели это правда? Он знал влюбчивый и вспыльчивый характер своего друга, поэтому не мог отрицать, что такое возможно.

— Я отвергла вашего друга, мсье, но вам должна сказать всю правду. Сердце мое столь же глубоко затронуто… с тех пор как я увидела вас.

Луи почувствовал, как сердце у него сжимается от тревоги. Эта женщина признается ему в любви?

— Любовь не подчиняется приказам, мсье, — прошептала она, схватив его за руки.

Он ошеломленно смотрел на нее. Она ломает комедию? Ему так не казалось. Она и в самом деле очень красива, подумал он. И внезапно ощутил себя в плену ее глаз.

— Я готова отдаться вам, мсье, прямо сейчас, — прошептала она. — В этой комнате.

Отпустив его, она резким движением открыла корсаж, обнажив подушечки любви. Луи оцепенел от изумления.

В это мгновение он услышал, как за его спиной открывается дверь.

Чары развеялись, и он обернулся с бешено бьющимся сердцем. Его заманили в ловушку! Как Гастона! Это была Луиза Муайон.

Похоже, ее ошеломил вид мадемуазель де Шемро с голой грудью. Затем взгляд у нее изменился, на смену удивлению пришел гнев. Луи не знал, что делать. Никогда еще он не попадал в столь затруднительное положение. Он посмотрел на Прекрасную Блудницу. Омерзительная ярость исказила ее черты.

Обе женщины на мгновение скрестили взоры, затем Прекрасная Блудница принужденно улыбнулась и медленно застегнула корсаж.

— Положительно, мсье Фронсак, вы пользуетесь большим успехом у женщин.

Луи, с комком в горле и мертвенно-бледный, ответил поклоном. Повернувшись к Луизе Муайон, которая направилась к выходу, он последовал за ней.

— Мы еще увидимся, мсье Фронсак, — улыбнулась Прекрасная Блудница.

Луи еще раз поклонился, перед тем как закрыть дверь. Ключ был в замке. Сам не понимая почему, он повернул его.

В коридоре Луиза Муайон, пунцовая от смущения, хриплым голосом произнесла:

— Я крайне огорчена, мсье Фронсак. Я вас искала, вы сказали мне, что интересуетесь моими картинами. Я видела, как вы уходите, и подумала, что смогу поговорить с вами вдали от толпы. Если бы я знала… Я проявила крайнюю дерзость.

— Напротив, я должен поблагодарить вас, мадам. Вы могли бы появиться в еще более постыдный для меня момент.

Он застыл на месте.

— Вы меня не проводите? — спросила она. — Здесь оставаться нельзя.

Ее взгляд быстро скользил от одной двери к другой, как у попавшего в капкан зверя.

Он показал ей на ковер слева:

— Всего несколько шагов, и вы окажетесь на лестнице, мадам. Я на мгновение задержусь здесь.

Словно бы заколебавшись, она с вызовом взглянула на него:

— Вы хотите вновь увидеть ее?

— Нет, мадам, — холодно улыбнулся он. — Но я разыскиваю друга. Мадемуазель де Шемро обещала провести меня к нему. И я не удивлюсь, если он окажется в одной из этих комнат.

Он показал на другие двери.

— Это может быть опасно, — вполголоса заметила она. — Вы не знаете, что там внутри.

— Что вы хотите сказать?

— Этот дом в плохом состоянии. Могут посыпаться камни…

Она провела языком по губам и добавила скороговоркой:

— Вы и в самом деле надеетесь отыскать там своего друга?

— Возможно, — медленно ответил Луи.

Эта женщина странно себя вела. Что ее так заинтересовало?

— Вы никого не найдете здесь, разве что брата мадемуазель де Шемро или кое-кого из их друзей, которые разыскивают вас. Они могут выскочить в любой момент. Нам лучше уйти отсюда. И побыстрее.

— Не могу, я должен найти своего друга.

Ручка двери начала со зловещим скрипом поворачиваться. Ее пытались открыть.

Луиза Муайон сразу же схватила его за руку и указала на лестницу в глубине. Он пошел за ней, сам не зная почему. Казалось, она колеблется, в каком направлении двинуться, потом решительно пошла на верхний этаж. Если там не окажется выхода и за нами бросятся преследователи, подумал Луи, мы погибли.

Едва они стали подниматься по узкой прямой лестнице, как услышали яростный стук в дверь. Одновременно послышались громкие возгласы. С бьющимся сердцем они остановились и стали прислушиваться. Луи узнал голос Шарля де Барбезьера, потом Прекрасной Блудницы, в чем-то упрекавшей брата, но слов разобрать не сумел. Луиза Муайон, по-прежнему сжимавшая его руку, заставила Луи идти вверх.

Они вышли в громадный салон, освещенный только окнами без занавесок и ставней. Перегородок никаких не было, и комната оказалась пуста. Деревянные брусья подпирали потолок. Несомненно, выше находились лишь чердак и крыша. Туда можно было подняться по лестнице.

— Никого и ничего, — разочарованно пробормотал Луи.

— Вы действительно надеялись отыскать здесь своего друга? — шепотом спросила она.

С нижней лестничной площадки вновь послышался какой-то шум. Раздались чьи-то голоса, потом опять воцарилась тишина.

— Его видели вместе с ней, — ответил Луи, показывая на нижний этаж.

— Зачем бы он пошел с этой женщиной?

— Думаю, он был… влюблен. Вы же видели, как она вела себя со мной? Я хорошо знаю Гастона, его легко соблазнить подобной игрой.

— А вы тоже влюбились в нее?

— Разумеется, нет! — оскорбился он.

— Я проявила нескромность, извините меня.

Она помолчала, понимая, что он рассердился на нее.

— Больше ничего не слышно. Вы не хотите осмотреть комнаты внизу?

Луи безмолвно кивнул. Она задела его больное место. Одновременно он начинал сознавать, какой опасности избег. Внезапно силы оставили его, словно он лишился всякой возможности что-либо предпринять. Он догадывался, какая участь ожидала Гастона, если тот попал в руки шевалье де Шемро.

При мысли о гибели друга он с трудом удержался от слез.

Луиза Муайон начала спускаться.

— Подождите, — шепнул он ей, — я сейчас осмотрю чердак. Он пересек комнату, стараясь ступать так, чтобы половицы не скрипели, затем поднялся по лестнице. Чердак освещали крохотные оконца. Отсюда был хорошо виден трухлявый остов здания. Он быстро обошел все помещение.

Естественно, никого тут не было. Он вновь спустился и последовал за Луизой. Его охватила растерянность.

Сойдя с последней ступеньки, Луиза быстро оглядела пустой коридор, затем подошла к первой двери и открыла ее. Луи держался за ее спиной. Комната была заполнена сваленной в кучу мебелью, коврами, занавесками и сундуками.

Не было ни живого Гастона, ни его тела, однако Луи со сжавшимся сердцем подумал, что труп могли попросту спрятать в этой груде.

Луиза Муайон уже перешла в другую комнату. И обнаружила такие же завалы.

Все прочие комнаты также были забиты вещами.

— Его здесь нет, — решила она, и в голосе ее прозвучал испуг. — Вернемся в залу для приемов. Мой супруг, должно быть, ищет меня.

Она устремилась к занавесу, скрывавшему вход в коридор.

— Подождите, куда ведет эта лестница?

— На уровне нижней залы она закрыта. Но по ней можно спуститься на кухню и в конюшню — они расположены на уровне двора. Там есть выход.

— Откуда вы знаете? — спросил он с растущей подозрительностью.

Этой женщине слишком многое было известно. Кто же она на самом деле?

Она пожала плечами и приняла простодушный вид.

— Я приходила сюда несколько дней назад, вместе с мужем. Он хотел проверить все опоры. Пока ему было не до меня, я прогулялась по стройке.

— Я спущусь здесь. Возвращайтесь к мужу, — твердо произнес он.

Не дожидаясь ответа, Луи начал спускаться. Было абсолютно темно, и он держался за стену, чтобы не упасть. Лестница была прямой и крутой. В какой-то момент возникла маленькая площадка, он ощутил под правой рукой шероховатое дерево. Должно быть, это уровень залы для приемов, до Луи доносились голоса гостей. Он продолжал спускаться. Внизу появился слабый свет. Фронсак заторопился.

Последняя площадка выходила на очень темную кухню. Одно из оконных стекол было разбито. Многочисленные факелы освещали двор, отбрасывая пугающие тени и отблески в комнату.

Должно быть, эту старую кухню использовали как винный погреб, ибо здесь были расставлены бочки. На полу валялось несколько щербатых кувшинов. Он разглядел отверстие колодца в одном из углов и подошел к нему.

Неужели Гастона сбросили туда?

Тут Луи с радостью убедился, что отверстие забрано крепкой ржавой решеткой. За спиной его послышался легкий шорох, идущий с лестницы. Он испугался и бросился к камину, где в золе лежал крюк для котла. Это было смехотворное оружие, но он готовился дорого продать свою жизнь.

На лестничной площадке возникла темная тень. Он с облегчением узнал платье Луизы Муайон.

— Зачем вы пошли за мной? — гневно спросил он, едва она вошла на кухню.

Луи тут же пожалел об этой вспышке и дал себе слово сдерживаться.

— Из любопытства, — ответила она, пожав плечами.

Не выпуская из рук железный обломок, Луи направился к двери и осторожно открыл ее. Перед ним была конюшня. Там еще сохранились стойла и везде валялась солома. Он двинулся вперед. На полу, среди клочьев соломы, лежало тело.

Луи ринулся вперед, хотя уже узнал рыжие волосы. Это был Гастон.

Фронсак склонился над телом. Его друга связали и заткнули рот кляпом, но открытые, бешено вращающиеся глаза свидетельствовали, что он жив!

Уже и Луиза, подбежав к нему, встала на колени. Луи попытался выдернуть кляп, однако тот был перехвачен кожаной лентой, завязанной узлом, который никак не удавалось развязать. Гастон стонал от ярости или боли. Луи осмотрел путы — все они оказались кожаными.

Сердце Фронсака билось как сумасшедшее. У него не было ничего, чтобы освободить друга! И в любой момент могли появиться их враги. Тогда он решил бежать за помощью к Никола, но вдруг заметил, что Луиза, присевшая на корточки, выпрямилась. Она подняла подол своей скрытницы, открыв лодыжку. К ее ножке — совершенно прелестной! — был привязан охотничий кинжал в ножнах из черной кожи. Вынув его, она вновь наклонилась и одним точным движением рассекла ленту, державшую кляп.

— Луи, — задыхаясь, пролепетал Гастон, — как… как ты меня… нашел?

— Потом, — сухо прервала его Луиза.

Она быстро перерезала другие путы. Луи помог другу встать. Гастон тут же споткнулся, настолько закоченели у него ноги.

Они помогли ему сделать несколько шагов, потом он стал прыгать, чтобы согреться.

— Мне холодно, — сказал он, дрожа и смеясь одновременно.

Они подошли к большим дверям конюшни.

— Идти сможешь?

— Да, я справлюсь. Надо поскорее выбираться отсюда.

— Слушай, Гастон, я должен отвести в залу для приемов эту даму…

Луи показал на Луизу, которая снова вложила кинжал в ножны, привязанные к лодыжке. Гастон кивнул и с сожалением отвел взгляд от соблазнительной ножки мадам Муайон, которая возбуждала его, несмотря ни на что.

— Супруг, должно быть, ищет ее. Во дворе стоит карета моего отца, Никола находится при ней. Иди к нему, я скоро присоединюсь к вам.

Они приоткрыли ворота конюшни.

Луи ткнул пальцем в сторону кареты. Кучера и лакеи развели костер из обломков строительных лесов. Никола грелся вместе со всеми.

Фронсак наскоро стряхнул солому с одежды друга.

— Иди к Никола неторопливым шагом, — сказал он, — и попроси проводить тебя к карете. Забирайся внутрь. Обычно отец всегда оставляет пистолет и шпагу под вторым сиденьем. Возьми их. Я скоро приду.

И вот уже они видели, как Гастон подошел к Никола, а потом направился к карете.

Луи, успокоившись, повернулся к Луизе:

— Мадам Муайон, разрешите мне проводить вас.

Она улыбнулась ему, и оба вышли вслед за Гастоном.

— Кто вы, мадам? — жестко спросил он, пока они направлялись к крыльцу.

— Я? Вы прекрасно знаете. Мадам Жирардо де Шанкур.

— Должно быть, я туго соображаю, мадам, но мне кажется, что в семействе Шанкур не принято, чтобы жены носили привязанный к лодыжке нож.

— Галантный кавалер всегда отводит глаза, когда честная женщина поднимает подол юбки, — с нежным упреком сказала она, взяв его за руку.

— Вы не хотите отвечать? — сухо спросил он, отстраняясь от нее.

— Должно быть, вы предубеждены против меня, мсье, и мне это горько. Вы плохо знаете жизнь. Кинжал необходим мне в целях безопасности, — с грустью произнесла она. — Такой женщине, как я, в Париже нужно остерегаться.

Он со вздохом пожал плечами, и они вошли в вестибюль, а затем направились в комнату, где Луи в первый раз увидел Бриена.

Тот по-прежнему был здесь вместе с Абелем Сервьеном, Югом де Лионом и мсье де Шанкуром. Но теперь к ним присоединился Ле Телье.

Сервьен с тревогой взглянул на Луизу. Она улыбнулась ему.

— Где же вы были, мсье Фронсак? — спросил Ле Телье.

— Я встретил мадам де Шанкур и проводил ее к вам, мсье. Мсье де Шанкур сохранял полное бесстрастие. Похоже, он не стремился выяснить, чем занималась его жена в обществе этого мужчины в течение целого часа. Но Луи ощущал на себе тяжелые взгляды остальных. Сейчас они забросают его вопросами.

— Прошу вас извинить меня, господа, — сказал он, поклонившись.

И тут же удалился. Гастон важнее правил вежливости, рассудил он.

Он внимательно осмотрел вестибюль. Больше всего его страшила встреча с братом Прекрасной Блудницы. Тут он заметил саму мадемуазель де Шемро. Она стояла в соседней комнате, спиной к нему, и с кем-то разговаривала. Он застыл на месте. В какой-то момент группа вокруг нее распалась. Собеседником молодой женщины оказался не кто иной, как Жан-Батист Кольбер.

Отвернувшись, он направился во двор.

Стало быть, Кольбер знаком с этой женщиной? Неужели она и его соблазнила?

Положительно, за вечер произошло слишком много непонятных событий. Ему надо было подумать и привести свои мысли в порядок.

Подойдя к карете, он увидел закутанного в плащ Никола, сидевшего на козлах.

— Едем к Гастону, на улицу Верри.

— Слушаюсь, мсье.

В карете Луи увидел погруженного в раздумья Гастона. Пистолет он держал на коленях, а шпагу положил на переднее сиденье.

— Я велел Никола отвезти тебя домой.

— Ты правильно сделал. Эта чертова шишка, вот здесь, зверски болит. — Он ощупал затылок. — Пару минут назад я бы отказался. Я собирался отправиться в Гран-Шатле и взять отряд караульных лучников, чтобы арестовать мадемуазель де Шемро. Потом одумался и решил, что не стоит превращать графа д'Аво во врага.

— Ты, верно, рассудил, это невозможно. Расскажи мне лучше, что случилось…

— Она соблазнила меня. Предложила подняться на верхний этаж, в спальню. Я словно ума лишился. Женщины делают из меня дурака!

— Вовсе нет! — сказал Луи, забавляясь, поскольку опасность уже миновала.

— Да! Уж я-то знаю! Мы вошли в спальню, и больше я ничего не помню. Должно быть, меня ударили сзади. Когда сознание ко мне вернулось, я лежал связанный на соломе в конюшне, где ты меня и нашел. Я провел там два часа и промерз до костей, потому что потерял плащ в этой западне.

— Ты уверен, что именно она завлекла тебя в ловушку?

— Кто же еще? Она была со мной. Разве что и на нее напали те же люди?

— Нет, на нее никто не нападал.

— Откуда ты знаешь, ты что — видел ее?

— Да, сейчас я тебе все объясню…

Луи поведал другу о том, что с ним произошло, не умолчав о важной роли мадам Муайон.

Когда он завершил рассказ, Гастон надолго задумался.

— Кто же эта женщина, которая привязывает кинжал к ноге на манер итальянских бретеров?

— Не знаю, Гастон. Ее вмешательство не было случайным, я уверен. Думаю, она следила за мной, чтобы защитить.

— Ангел-хранитель? Иезуиты учили меня, что у ангелов нет пола. Однако у твоего имеются весьма соблазнительные женские прелести! Это очень красивая женщина.

— Действительно, она не ангел, совсем наоборот, — угрюмо возразил Луи. — Более того, она гугенотка! Главное, не влюбись в нее, дружище, поскольку она не только замужняя дама, но еще вооружена и опасна.

— С чего бы ей защищать тебя?

— Полагаю, я угадал причину. Она состоит на службе у Абеля Сервьена.

— Ничего не понимаю! Почему Абель Сервьен интересуется тобой? И как он узнал, что тебе грозит опасность? И отчего они меня не защитили? — шутливо осведомился он, ощутив наконец радость от того, что остался в живых.

— Я тоже ничего не понимаю. Мне нужно поразмышлять о том, что случилось этим вечером.

— Они не убили меня, Луи, — произнес Гастон, помолчав.

— Что ты хочешь сказать?

— Почему они меня не убили?

— С какой стати им было убивать тебя? Полагаю, они хотели узнать, что известно тебе, что известно мне, почему мы пришли в «Азар». На нас напали именно содержатели этого игорного дома или борделя. Нет даже намека на то, что это как-то связано с нашим шпионом.

— Наверное, ты прав. Они пришли бы за мной позже, возможно, вместе с тобой. Но после допроса нас бы точно убили, — содрогнулся Гастон.

— Несомненно.

Карета остановилась у дома комиссара.

— Проводить тебя?

— Нет, мне гораздо лучше. Завтра утром я буду в Гран-Шатле. В пять часов. В шесть я вместе с моими лучниками захвачу игорный дом «Азар». Прекрасной Блуднице придется дать объяснения. Я не люблю терзать женщин, но для нее без колебаний потребую предварительного допроса с пристрастием.

Однако этому случиться было не суждено.

 

6

Понедельник 9 ноября 1643 года

Ночью подморозило. Когда Луи проснулся, в библиотеке камин уже давно потух. Было еще темно, но он не смог снова заснуть. Накануне он вернулся, когда весь дом спал глубоким сном. Гийом Бувье оставил приоткрытыми ворота и зажег два сальных факела во дворе. Сам он и Гофреди бодрствовали на кухне, коротая время за игрой в кости и не забывая о кувшинчике с вином.

Луи присоединился к ним, когда Никола ставил карету в сарай. Дядя пошел помогать племяннику, и Луи остался наедине со старым рейтаром.

Луи был не слишком доволен собой. Он рассказал Гофреди, которому полностью доверял, о событиях во дворце Аво.

— Эта западня стара как мир, мсье, — иронически молвил бывший наемник. — Не понимаю, как вы могли попасться! Когда же вы поймете, что люди злы по своей природе? Пусть это послужит вам уроком: никогда больше не выходите из дома без оружия.

— Я иду спать, Гофреди, — сказал Луи, поднимаясь с места. — Ни слова об этом моей жене и, разумеется, никому другому. Мне надо немного подумать, осмыслить все, что я видел и узнал. Не знаю, куда отправлюсь завтра, но ты обязательно пойдешь со мной.

Луи подложил дров в камин. Накануне Гийом Бувье притащил целую охапку поленьев. Луи снял ночную рубашку и оделся, натянув несколько пар чулок, как делал Малерб в период сильных холодов. Поэт приказал вышить на каждой паре букву алфавита и в один морозный день дошел до буквы L!

Затем Луи надел длинный камзол на короткий, из толстой шерсти, и подошел к постели. Жюли спала. Он поцеловал ее в лоб и, спустившись по винтовой лестнице в старой угловой башне, оказался на кухне. В руке он держал подсвечник, на плечи накинул плащ.

Он услышал, как прозвонили к всенощной в монастыре Милосердия. Мадам Бувье была уже на кухне и разводила огонь в очаге.

— Вы сегодня рано, мсье, — удивилась она.

— Никак не мог заснуть, Жаннета.

— Поедите, мсье?

— С удовольствием, вчера вечером я не ужинал.

— У нас осталась пулярка от обеда. Могу подогреть бульон, а через минуту будет готов суп, я готовлю его для мужчин, которые работают во дворе.

Поеживаясь, Луи уселся на скамью перед огнем, пока мадам Бувье хлопотала. Очаг пока не давал тепла, и он следил, как языки пламени постепенно охватывают поленья.

Несколько раз за ночь он просыпался, не в силах отрешиться от того, что произошло накануне. В одном он был уверен: Россиньоль действительно беседовал с полномочным представителем папы. До сих пор Луи не допускал мысли, что шпионом может быть глава шифровального бюро — такое предположение казалось слишком невероятным. Но теперь отвергать его никак нельзя.

Кроме того, он видел Кольбера с мадемуазель де Шемро. Кто знает, чего пыталась добиться от него эта колдунья? Получить ключ от сейфа? Он с горечью одернул себя: одной беседы на приеме явно недостаточно, чтобы подозревать клерка в предательстве. Разве сам он не зашел с Прекрасной Блудницей слишком далеко?

Но больше всего занимала его мысли Луиза Муайон. Теперь он не был уверен, что ее послал за ним Сервьен. Возможно, она сказала правду: ей захотелось поговорить с ним о живописи, а помогла она ему из чистого любопытства. Что до кинжала, привязанного к ноге, ее объяснение было не столь уж неправдоподобным. В конце концов, гугеноты и особенно гугенотки пережили столько мучений, что у них были причины соблюдать особую осторожность.

Разве Гофреди не советовал ему всегда выходить из дома вооруженным?

Мадам Бувье поставила перед ним миску с дымящимся бульоном.

Кухня была большой, и всю стену занимал огромный камин, где на нескольких крюках висели котелки с водой. Служанки, как только встанут, нальют воду в кувшины и понесут хозяевам.

Почти всю кухню занимал длинный дубовый стол длиной в два туаза и четыре скамьи. Обычно тут и питались обитатели дома, поскольку первый этаж предназначался лишь для торжественных семейных обедов или приемов.

Скамья Луи стояла у очага. Кроме миски с бульоном, мадам Бувье подала половину пулярки и два ломтя черного хлеба. Луи оторвал руками большой кусок птичьего мяса и положил на хлеб. Есть хотелось зверски.

Покончив с пуляркой, он дожевывал хлеб, обмакивая его в бульон. В этот момент вошел Гофреди.

Старый рейтар не выказал никакого удивления, застав Луи одного с кухаркой в столь ранний час, когда хозяева обычно еще спят. Он положил на стол рапиру, а также пистолет с колесиком, который торчал у него из-за пояса, и уселся напротив своего господина, оставив на месте привязанный к груди шнурком охотничий нож.

— Мсье шевалье не вооружен? — осведомился он со свирепой иронией.

— Я же дома, Гофреди, — примирительно заметил Луи.

— Именно так и позволяют себя убить, мсье, — мрачно сказал старый солдат.

Мадам Бувье поставила перед ним тарелку с супом, а вторую подала хозяину.

Появился Антуан Малле, привратник конторы, вместе с Никола и его отцом. Антуан жил с супругой на чердаке. Она заправляла всем на кухне и командовала горничными. Он занимался также очагом и дровами, помогал ему Жак Бувье, отец Никола.

Каждый из троих мужчин нес охапку дров, которые были затем сложены в поленницу на большой кухне.

Почтительно поклонившись Луи, они уселись рядом с Гофреди. Всем им также подали по тарелке с дымящимся супом.

— Я открыл ворота, мсье, — сказал Антуан Луи. — Гийом придет помочь нам. Нужно занести много дров, при таких-то холодах!

Гийом, брат Жака, занимал вместе с женой Антуанеттой две крошечные комнатки в доме, сложенном из глины с соломой и стоявшем чуть дальше по улице.

— Сегодня утром мы обязательно посетим Тальмана, — объявил Луи, как если бы ему хотелось сменить тему.

Он задумался. Его друг Жедеон Тальман, который жил на улице Пти-Шан, был одним из директоров самого крупного протестантского банка во Франции. Жедеон был одного возраста с Луи и больше интересовался сплетнями, чем финансами. Он обожал рассказывать — не без некоторого самодовольства — о придворных скандалах и злоключениях буржуа. Будучи гугенотом, он должен был знать Луизу Муайон. Наверняка у него имелись сведения о Прекрасной Блуднице, Абеле Сервьене и графе д'Аво. У Луи накопилось столько вопросов!

Затем он отправится в Гран-Шатле. Гастон, вероятно, уже арестовал Прекрасную Блудницу с братом и начал их допрашивать. Несомненно, дело значительно прояснится.

В этот момент вошла мадам Малле с двумя горничными, Бертрандой и Марго, а также Мари Готье, служанкой Жюли.

— Мужчины, — сказала она, не слишком церемонясь, — нужно наполнить кувшины водой.

Антуан с Жаком сразу поднялись и пошли к очагу. Надев толстые кожаные перчатки, они сняли два котелка с горячей водой и начали сливать ее в фаянсовые кувшины, поданные Бертрандой и Марго.

Их нужно было шесть: один для Байоля и его сестры, один для Ришпена, два для супругов Фронсак и один для Жюли.

В это время мадам Малле наливала в глиняные кувшины воду из колодца в углу кухни, который заполнялся из цистерны, находившейся в подвале.

Когда все было готово, служанки взяли по два кувшина — с холодной и горячей водой, — а также маленькие терракотовые светильники и поднялись на верхний этаж.

Антуан и Жак в свою очередь сходили к колодцу, чтобы заполнить опустевшие котелки, и снова подвесили их на крюки. На кухне всегда следовало иметь горячую воду. Лишь после этого они доели свой суп и отправились за дровами, которые предстояло разнести по всем этажам.

Кухня частично опустела, но Луи знал, что это ненадолго. Горничные придут, чтобы поесть горячего супа, затем явится Гийом с женой Антуанеттой.

Антуанетта, Жаннета и мадам Малле начнут готовить еду для всех обитателей дома. Немного позже к ним присоединятся мадам Фронсак и Клод Ришпен с целью обсудить, что нужно закупить на рынке. По средам и субботам за провизией ходили на Центральный рынок. Сегодня пойдут сначала на рынок у кладбища Сен-Жан, а потом — на Большой мясной рынок. Один или двое мужчин будут сопровождать женщин, чтобы нести покупки и защищать от уличных воришек.

Затем появятся Жан Байоль и его сестра, а также мсье Фронсак. Наконец придут клерки, как обычно голодные. Перед ними также поставят тарелки с супом и хлебом, а потом они поднимутся наверх и примутся за труды. Они всегда начинали работу с восходом солнца, чтобы сократить расходы на освещение.

Луи ощущал блаженную истому от того, что вновь оказался в этом маленьком мирке, где провел столько лет. В какой-то момент он даже задремал, забыв о Прекрасной Блуднице и проблемах Ломени де Бриена. Ему хотелось, чтобы время остановилось.

Он налил себе и Гофреди вина. В соседнем монастыре кармелиток прозвонили к утренней мессе.

В это мгновение вошел Гийом Бувье вместе с лучником Ла Гутом.

При неожиданном появлении сержанта Гастона Луи понял, что случилось нечто серьезное. Он сразу вскочил с места:

— Что происходит, Ла Гут?

— Вам надо спешить, мсье! Только что Шарля Мансье нашли мертвым.

Луи обошел стол и схватил Ла Гута за плечо.

— Мадам Малле, мы перейдем в смежную комнату. Принесите сержанту миску бульона с хлебом, горячего вина и остатки пулярки. Гофреди, пошли с нами!

Он знал, что лучник живет скудно и всегда голоден.

Вестибюль, через который проходили на кухню, вел в длинную общую залу. Ее использовали домашние слуги или приходившие в дом люди в замызганной грязью одежде, которым мадам Малле не разрешала входить на кухню в таком виде. Там были лишь стол и скамьи. Братья Бувье, когда для них не находилось работы, приходили сюда и, опустошив изрядное количество кувшинчиков с вином, частенько засыпали на скамье.

Именно туда Луи повел Ла Гута и Гофреди. Он не хотел, чтобы кто-нибудь услышал рассказ лучника.

Мадам Малле последовала за ними. Поставив на стол бульон, вино, хлеб и птицу, она вышла из комнаты. Тогда Ла Гут заговорил:

— Вот что привело меня к вам, мсье шевалье. Час назад я собирал в большом вестибюле Шатле лучников, приходивших заступить в караул. Вы знаете, что мсье де Тийи собирался нагрянуть в игорный дом…

— Да.

— Я увидел, как вошла женщина с совершенно растерянным видом. Ее лицо показалось мне смутно знакомым, и я заговорил с ней. Она плакала. Оказалось, она только что обнаружила своего хозяина висящим в петле.

Вот тут я и понял, что видел ее в доме человека, за которым вы велели мне следить. Это была его служанка. Мы сразу поднялись к мсье комиссару, и женщина рассказала, что поднялась рано, между четырьмя и пятью, чтобы развести огонь в очаге. Она спит в мансарде. Спустившись на кухню, главную комнату в доме, она увидела хозяина висящим на балке. Она страшно испугалась и не знала, что делать. Наконец взяла фонарь и побежала в Гран-Шатле. Это не слишком далеко от улицы Жевр.

Мсье те Тийи отменил облаву в игорном доме и сразу отправился туда, где повесился тот человек. Мне он велел предупредить вас и попросить приехать как можно скорее.

— Едем, — просто сказал Луи. — Гофреди, ты отправишься с нами. Скажи Никола, чтобы приготовил карету.

Ла Гут успел выхлебать бульон и покончить с курицей, а хлеб он взял с собой, чтобы съесть по дороге.

Улица Тампль была уже сильно забита, и Никола пришлось направить карету по улице Сен-Мартен через улицу Нёв-Сен-Мерри, которую называли также Сен-Медрик. Невзирая на новые заторы перед Большим мясным рынком, они, в конце концов, добрались до моста Нотр-Дам.

Лавки уже начинали открываться, и карета двигалась очень медленно, поскольку всю проезжую часть занимало стадо овец — их гнали на убой на Большой мясной рынок. Ла Гут, ехавший верхом, указал дом Шарля Мансье. Перед дверью стоял маленький черный экипаж. Такими пользовались комиссары в Шатле.

Гофреди и Луи вышли из кареты. Было условлено, что Никола подождет их на улице Жюиври, в таверне «Сосновая шишка», недалеко от книжной лавки «Под изображением святого Петра». Расположенная напротив приходской церкви Сент-Мадлен таверна, которую некогда посещали Франсуа Вийон и Рабле, примыкала к конюшне — там Никола мог оставить карету.

Дом Шарля Мансье оказался невелик, на каждом этаже имелась только одна комната. Дверь была не заперта, и Ла Гут двинулся внутрь, оставив свою лошадь под присмотром кучера Гастона. Луи последовал за Ла Гутом.

Они вошли в большую кухню, занимавшую весь первый этаж. Два лучника рылись в сундуках и шкафах. Старая женщина рыдала, сидя на табурете.

Но первое, что бросилось в глаза Луи, было тело на крюке, вбитом в одну из балок потолка. Красный распухший язык вывалился изо рта. Голова Мансье была как-то странно вывернута. Он походил на тех толстых серых крыс, которых привешивали к вывеске лавок, торгующих мышеловками.

На полу валялся опрокинутый табурет. Должно быть, Мансье встал на него, чтобы вдеть голову в петлю, а затем оттолкнулся. На других балках висели медные тазы, окорок и даже высушенные цветы. Вместе они составляли удивительный ансамбль.

Луи решил осмотреть труп. Мансье был в кружевной рубашке и камзоле черного бархата с разрезами на рукавах, которые Луи видел на нем в Пале-Рояле. Вонь от испражнений казалась невыносимой.

— А, вот и вы! — воскликнул Гастон, спускаясь по лестнице, которая, несомненно, вела в спальню на верхнем этаже. — Как видишь, я попросил ничего не трогать, но дело ясное — самоубийство! Можно теперь снять труп? Вид у него не слишком приятный, да и запах тоже. Кишечник был опорожнен.

— Подожди минутку, — сказал Фронсак, изучая комнату.

Гастон велел зажечь все свечи. Из мебели здесь были круглый стол, покрытый плотной скатертью, кресло и три стула, а также посудный шкаф, где лежали фаянсовые тарелки.

— Сколько комнат наверху? — спросил Луи служанку.

— Только спальня хозяина, — ответила она. — Мой соломенный матрас на чердаке. Есть также винный погреб. Лестница вон там. — Она указала пальцем на отверстие в углу.

— Я уже осмотрел верхний этаж и винный погреб, — заверил Гастон. — Сейчас покажу тебе все, что нашел.

Луи знал, что комиссару можно доверять. Гастон ничего не упустит. Однако он не обратил внимания на одно важное обстоятельство.

— Ла Гут, вы мне сказали вчера вечером, что видели мсье Мансье в домашнем халате.

— Да, мсье.

— А сейчас он в камзоле.

— В самом деле.

— В котором часу вы его видели?

— Колокола Нотр-Дам прозвонили четыре.

— Мадам, ваш хозяин выходил вчера из дому после четырех?

— Да, мсье. Чуть позже семи какой-то мальчишка принес записку. Мы ужинали за этим столом. Он прочел и сказал, что ему нужно уйти — его ждут в «Сосновой шишке». В восемь он еще не вернулся, и я пошла спать.

— Такое часто случалось?

— Чтобы он выходил? Да, бывало. Он же хозяин!

— А когда он вернулся?

— Не знаю, мсье. Я спустилась сегодня утром, и он был здесь. Повешенный за шею.

Она разрыдалась.

Луи с Гастоном поднялись наверх. Спальня занимала весь этаж. Она была красиво обставлена. Кровать с балдахином стояла в углу, между ней и стеной оставлен небольшой альков. На одной из стен висел выцветший фландрский гобелен: можно было различить только очертания лошадей. Напротив — камин с поперечной перекладиной для крюков, медные подставки для дров, два котелка и даже вертел. Перед очагом лежали глиняные кувшины и таз. На маленьком столике — ночной горшок.

Два обтянутых тканью стула и сосновый стол занимали остальную часть комнаты. На столе — чернильницы и перья, а также два медных канделябра, в которых Гастон зажег свечи. Дополняли меблировку шкаф и резной буковый сундук. Луи открыл шкаф. В нем находились многочисленные полотняные и шелковые рубашки, камзолы из саржи и дамаста, несколько пар туфель с пряжками и домашние тапки. Все вещи — чистые и аккуратно разложены по своим местам.

Обстановка свидетельствовала о достатке, соответствующем уровню зажиточного буржуа.

В сундуке лежали бумаги и папки. Луи открыл первую из них.

Это был договор по продаже десяти должностей чиновников-мерильщиков и контролеров древесного угля.

Он просмотрел другие бумаги. Вновь договора, все небольшой ценности, но одобренные Финансовым советом.

Значит, Мансье участвовал в коммерческих сделках. Для этого требовалось состояние.

— Я был удивлен так же, как ты, когда обнаружил эти бумаги, — сказал Гастон, стоявший у него за спиной. — Договора не слишком крупные, речь идет о продаже незначительных должностей — винных глашатаев, мерильщиков леса, — однако в целом они должны были принести ему кругленькую сумму.

— Тем не менее, для участия в таких делах нужны значительные накопления, — сказал Луи. — Откупщик должен оплатить наличными, в луидорах и экю, выставленные на продажу должности. Откуда у Мансье деньги?

— Взгляни на дно сундука, — иронически предложил Гастон.

Приподняв папки, Луи обнаружил большую железную шкатулку. Он вынул ее и открыл.

Шкатулка была заполнена золотыми луидорами.

В конторе Луи привык иметь дело с крупными суммами денег. Он прикинул, что здесь около двадцати тысяч ливров.

Закрыв шкатулку, он положил ее обратно в сундук, а затем подошел к окну. Уже рассвело, и было видно, как под мостом яростно перекатываются волны. Из-за дождей Сена сильно поднялась. Лопасти мельниц, установленных под арками, крутились с большой скоростью.

Почему Мансье не выбросили в реку из окна? — спросил он себя.

— Мне надо тебе кое-что показать, Гастон, — сказал он, наконец. — Спустимся вниз.

Они вернулись к трупу. Луи еще раз осмотрел его. Лучники, Гастон и Гофреди молча наблюдали за ним.

— Вы не знаете, живет ли на этой улице врач? — спросил Луи старуху.

Все с изумлением переглянулись. Мансье не производил впечатление человека, которому нужен врач. Ответил Луи один из лучников:

— Я живу недалеко, на Гревской площади, и там есть врач.

— Вы не сходите за ним?

Лучник тут же вышел.

— Что ты задумал, Луи? — спросил Гастон.

— На ногах у Мансье сапоги. Его комнатные туфли в спальне. Человек он был очень аккуратный — вспомни, как уложены вещи в шкафу! Обрати внимание, что сапоги заляпаны грязью и навозом. Взгляни на каблуки: здесь слой очень толстый, сильно воняет.

Все кивнули, не скрывая некоторого удивления. Луи продолжил, обратившись к старой женщине:

— Мадам, ваш хозяин всегда ходил по дому в сапогах?

— Никогда, мсье! Он снимал их при входе, и я приносила ему комнатные туфли.

— Так я и думал. А теперь восстановим сцену: Мансье встает на табурет, привязывает к крюку веревку и засовывает голову в петлю, затем отталкивает ногой табурет. Согласны?

Все кивнули.

— Посмотрите на табурет, — вновь заговорил Луи. — Ни малейших следов грязи. Ничего! Мансье не стоял на нем. Значит, стулья? Тоже чистые. Вывод: он не сам повесился, ему помогли это сделать. Теперь подойдите сюда.

Он подозвал их к сосновому столу, стоявшему недалеко от табурета.

— А теперь посмотрите на пол, здесь следы грязи. Очевидно, тот же самый навоз, что и на сапогах, но он тянется двумя полосами, как если бы тащили тело в грязных сапогах. А сейчас подойдите сюда.

Он приподнял скатерть. На столешнице были хорошо видны навозные следы.

— Вот что произошло, — продолжал Луи. — Мансье убили, затем поставили стол под крюк. Сняли скатерть, подняли на стол тело и повесили. После чего вернули стол на место и опрокинули табурет, чтобы смерть выглядела самоубийством.

Все изумленно переглядывались. То, что рассказал Луи, казалось теперь очевидным. Гастон поскреб голову:

— Слишком сложно. Зачем имитировать самоубийство?

— В этом-то вся проблема. — Луи подошел к окну и показал на реку. — Они могли бросить тело в Сену. Однако они так не сделали. Почему?

Выдержав красноречивую паузу, он заговорил вновь:

— Убийство Мансье должно было выглядеть самоубийством, поскольку у него будто бы имелись причины покончить с собой.

— Например, если он думал, что его подозревают в шпионаже, — продолжил Гастон, начиная понимать.

— Вот именно. Убийцы хотели, чтобы мы поверили: Мансье был виновен и, поняв, что его подозревают, испугался наказания. Потому и повесился — чтобы избежать тюрьмы, пыток и эшафота.

— Но ведь его не подозревали! — живо возразил Ла Гут.

— Какое это имеет значение? Самоубийство выглядело бы как признание, — отрезал Луи, разводя руками. — Разумеется, это послание адресовано мне. Иными словами, убийцы знали, что я решил проверить служащих шифровального бюро. Смерть Мансье должна была убедить меня прекратить расследование. Раз виновный мертв, к чему продолжать?

— Но в чем же подозревали моего хозяина? — спросила старуха.

— Ни в чем, мадам, — сказал Гастон с непроницаемым лицом. — Он был честный человек. Я найду его убийц, и они понесут наказание.

Луи собирался что-то добавить, но тут вернулся лучник в сопровождении согбенного седовласого старца, на носу которого сидели очки.

Старик оглядел комнату и направился к повешенному.

— Вот врач, о котором я говорил, — объявил лучник. — Мсье де л'Этуаль.

— Благодарю вас, что вы так быстро пришли, мсье, — сказал Луи. — Это мсье де Тийи, полицейский комиссар округа Сен-Жермен-л'Оксеруа. Нам нужно выслушать ваше заключение относительно этого человека.

Он показал на повешенного.

Врач с усмешкой покачал головой:

— Полагаю, он в моей помощи уже не нуждается.

Все засмеялись, и напряжение слегка ослабело. Луи обратился к Ла Гуту:

— Вы не могли бы снять мсье Мансье и уложить его на стол?

Двое лучников принялись за дело, и вскоре окоченевшее тело оказалось на столе.

— Теперь, мсье де л'Этуаль, пожалуйста, осмотрите труп и скажите, отчего умер этот человек? Крюк и веревка не должны влиять на ваше заключение.

Врач подошел к столу и начал внимательно осматривать тело, шею и голову. Через несколько минут он объявил:

— Трудно дать однозначный ответ. Априори нет другой видимой причины смерти, кроме удушения.

Луи поморщился, всем своим видом выражая недовольство.

— Однако, — добавил врач, — на затылке имеется небольшая вмятина, словно от удара. Вполне возможно, что этого человека сначала оглушили, а затем повесили.

«Сосновая шишка» занимала узкий дом, чьи стены были укреплены брусьями. Он стоял как раз напротив церкви Сент-Мадлен. Две ступеньки спускались от дверей в общую залу, сразу за которой начиналась кухня. Комната, вытянутая в длину, была не очень большой, в глубине виднелась довольно крутая лестница, ведущая на второй этаж. Каменный пол был засыпан сосновой стружкой.

В таверне царила почти полная темнота. Матовые квадратики единственного окна совсем не пропускали свет, и сальные свечи на столах с трудом позволяли разглядеть содержимое тарелки. Луи, Гофреди и Гастон стали осматриваться в тщетных поисках Никола. Первым увидел его Гофреди: Никола сидел за столом, который занимали чиновники Дворца правосудия, все в черных одеяниях.

Один из магистратов узнал Гастона и подвинулся, давая им место.

Перед очагом в углу поваренок следил за вертелами, на которых были нанизаны куропатки и голуби. Жир поджариваемой дичи, стекая на раскаленные угли, приятно потрескивал. Луи внезапно ощутил голод. А Никола взял только миску горячего бульона, чтобы согреться. Луи сказал ему, что они все пообедают здесь, поскольку Гастон хочет задать несколько вопросов хозяину заведения.

Женщина лет тридцати с некрасивым лицом и толстым носом, в полотняном, заляпанном жиром фартуке, подошла к ним и спросила, что они хотят на обед. Гастон, который, подобно Луи, почувствовал аппетит от запаха жаркого, заказал фрикасе из голубей. Гофреди последовал его примеру, но Луи с Никола предпочли круглый пирог с начинкой из щуки, выловленной в Сене. К этим блюдам подали вино из Бона, к несчастью, кислое.

Пирог выглядел столь хрустящим и соблазнительным, что Гастон отчасти пожалел о своем выборе. Насытившись, они вытерли тарелки кусочком хлеба, а пальцы об одежду.

Гастон подозвал служанку.

— Желаете ли варенье? — спросила она, подперев бока руками, с доброй улыбкой, которая сделала ее почти красивой.

Гастон кивнул, а когда она двинулась на кухню, удержал за руку. Неверно истолковав этот жест, она смерила его гневным взглядом и резко вырвала руку.

— Вы знаете мсье Мансье, довольно элегантного человека, который живет на мосту Нотр-Дам? — все же спросил Гастон.

— Не знаю! — сердито ответила она. — К хозяину обратитесь.

Гастон вздохнул:

— Я полицейский комиссар на постоянной службе в Сен-Жермен-л'Оксеруа.

Она сразу перепугалась, и Луи поспешил успокоить ее:

— Мсье Мансье живет на мосту, — объяснил он. — У него скошенный подбородок, лоб с залысинами, завитые шатеновые волосы, желтоватые глаза. Он носит обычно рубашки с кружевными манжетами и воротником под черным камзолом с разрезами на рукавах.

— Я его и в самом деле знаю, — смягчившись, проговорила она. — Иногда он заходит ужинать. Очень любезный человек. Что вам от него нужно?

— Нам от него уже ничего не нужно, мадемуазель, — сказал Гастон, понизив голос, ибо соседи начали проявлять интерес к их разговору. — Вы не могли бы присесть на минутку?

Она подчинилась, но села на самый край скамьи, напротив Луи.

— Мсье Мансье был убит сегодня ночью, — объявил тот. Во взгляде ее отразился ужас, и она подавила крик, закрыв рот рукой.

— Он заходил сюда вчера вечером, — сказал Луи. — Вы его видели?

— Да, — выдавила она. — Он был с друзьями.

— Сколько было друзей?

— Двое.

— Вы можете их описать? — спросил Гастон.

В течение нескольких секунд она собиралась с мыслями, затем отрицательно покачала головой.

— Они были в широких плащах и не снимали шляп. Кажется, они потушили свечу на своем столе. Мне очень жаль, но я не разглядела их лиц. Мсье Мансье заказал вина, но они ничего не ели, просто разговаривали. Мсье Мансье был изрядно навеселе, когда они все вместе вышли. Наверное, они просидели целый час, может быть, больше.

— Ни одного лица не видели? Ничего не заметили? Усы, борода?

— Не помню. Возможно, у одного из них была короткая квадратная бородка. Но я не уверена. Знаете, за исключением постоянных клиентов, которых я хорошо знаю, все прочие посетители для меня на одно лицо. Особенно вечером, когда окна совсем не дают света.

Луи взглянул на соседа и убедился, что его черты действительно почти неразличимы. Служанка права. Вечером, если особо не приглядываться, когда посетители не снимают шляп и плащей, все похожи друг на друга.

Женщина встала и отправилась на кухню, вернувшись затем с вареньем для Гастона. Луи расплатился, сунув ей в руку несколько солей.

Когда Гастон завершил свое пиршество, Луи предложил другу отвезти его в Шатле. По дороге в карете они смогут спокойно поговорить, а лучники позаботятся о его экипаже.

Гастон согласился. Но по пути они сделали остановку у дома Мансье — забрали шкатулку и договора: комиссар решил хранить их в своем кабинете.

По его приказу лучники не впускали в дом никого, за исключением священника, который только что пришел. Служанка обряжала покойника для похорон. Гастон забрал то, что хотел, и они сразу уехали.

В карете Луи объяснил своему другу и Гофреди:

— Возможно, убийца — один из трех шифровальщиков или даже двое из них. Мансье знал тех, кто пригласил его в «Сосновую шишку», или хотя бы одного из них, иначе не пошел бы на эту встречу.

— Зачем они убили его именно таким образом? Неужели лишь для того, чтобы мы подумали, будто он и есть шпион?

— Но ты же не можешь отрицать, что его смерть связана с нашим расследованием.

— А если шпион на самом деле Мансье? Наниматель обнаружил, что за ним следят, и решил убить его, чтобы он не проговорился.

— Тогда наниматель швырнул бы тело в реку. Он не стал бы устраивать эту инсценировку. Кроме того, это означало бы, что наниматель выследил Ла Гута, который шел за Мансье. Ты считаешь это возможным?

— Нет, — признал Гастон. — Ла Гут очень ловок.

— Убежден, что целью убийцы было уверить нас, будто наш шпион — именно Мансье. Тогда бы я прекратил расследование. Итак, убийца — тот, кто заметил слежку. Иными словами, это либо Гарнье, либо Шантлу, либо Абер.

— Либо один из тех, кому известна твоя роль, — дополнил список Гастон. — Россиньоль или даже — а почему нет? — этот субъект Кольбер.

Луи ответил не сразу. Он уже думал об этом.

— Может быть, — сказал он, наконец. — В таком случае «Азар» никак не связан с нашим расследованием. Но тогда почему эти Шемро захватили тебя и попытались проделать то же самое со мной?

Гастон на мгновение задумался.

— Быть может, у них на совести что-то другое. Мы разберемся. И очень скоро. Я сейчас же отправляюсь в «Азар» с моими лучниками. Арестую мадемуазель де Шемро. Допросив ее, я буду знать больше. Ты пойдешь со мной?

— Нет, я должен повидаться с Россиньолем, чтобы известить о смерти родственника. Заодно расспрошу о деятельности Мансье в качестве откупщика и о его состоянии. Кроме того, хочу повидаться с шифровальщиками. Посмотреть, как они отреагируют на смерть своего коллеги.

Гастон вышел из кареты в Шатле, а Луи с Гофреди продолжили свой путь в Пале-Рояль.

Луи отправился в кабинет Россиньоля один. Гофреди и Никола остались возле кареты. Глава шифровального бюро, похоже, удивился его приходу.

После обмена вежливыми приветствиями Фронсак по приглашению Россиньоля сел на стул.

— Мсье Россиньоль, — начал Луи, — должен сообщить вам очень печальную новость.

Глава шифровального бюро, слегка побледнев, спросил:

— Это связано с мсье Мансье?

— Да, откуда вы знаете?

— Он не пришел сегодня утром. Такого с ним никогда не случалось, и, признаюсь, я встревожен.

— Он умер. Покончил с собой.

— Это… это невозможно!

— Почему?

— Мсье Мансье не из тех людей, которые совершают самоубийство. — Россиньоль покачал головой. — Конечно, вы его не знали, но это был человек очень ловкий, а также очень упорный. Разумеется, красотой он не блистал, но ему все удавалось.

— Я знаю только, что он тратил много денег на одежду. И владел домом, который стоит не меньше ста тысяч ливров. И мы нашли у него крупную сумму наличными. Возможно, двадцать тысяч ливров, в луидорах. Какое у него было жалованье здесь?

— Как трое других служащих, он получал в год четыре тысячи ливров.

— Деньги неплохие, но их мало для покупки дома на мосту Нотр-Дам.

— Верно. Я не говорил вам, поскольку считал, что это не имеет отношения к вашему расследованию, но Мансье принимал участие в покупке договоров на торгах.

— Давно ли?

— Как я вам уже говорил, он был банковским клерком, прежде чем стал работать здесь. Несколько раз он разрешал друзьям воспользоваться своим именем, а потом сам начал покупать небольшие договора. Он был ловок и вместе с тем осмотрителен, ему удавалось получать хорошие комиссионные в Финансовом совете. Мало-помалу он скопил изрядную сумму.

Бывший нотариус Луи Фронсак прекрасно разбирался в этих делах. Государство наполняло казну посредством прямых и косвенных налогов. Из прямых налогов древнейшей была талья, подушная подать, собираемая со всех, кто обязан был выплачивать ее сообразно величине своего состояния. Изначально она являлась феодальной повинностью, и взимали ее сами сеньоры. В силу этого факта знать от уплаты тальи освобождалась.

Среди косвенных налогов самым важным был габель, пошлина на соль. Но существовали также городские ввозные сборы и всякого рода отчисления с продаж — такие, как наценка оптовикам, куртажный или комиссионный процент, выплаты за обмер или привилегию торговать мясом и спиртными напитками.

Слабым местом этой налоговой системы был сбор, который могла осуществить только сильная администрация. Чтобы упростить дело и сократить персонал, монархия ввела обычай передавать право взимания податей казначеям или финансовым контролерам. Эти должностные лица уплачивали предполагаемую сумму сбора, а затем сами взыскивали налоги, кладя разницу себе в карман.

Подобная практика мало-помалу распространилась на все налоги, и Финансовый совет регулярно доверял частным лицам — или объединениям частных лиц — свои фискальные обязательства, которые продавались на торгах. Обладателей этих прав называли «откупщиками».

Откупщики должны были передавать в казну, иногда путем нескольких взносов, общий объем налоговых поступлений. Затем они взимали подати, получая обычно значительную прибыль. Такие сборы именовались «обеспеченными», и большинство косвенных налогов, подобных габелю, включались в большие аренды, которые находились в ведении генеральных арендаторов. Они создавали за свой счет собственную администрацию и, естественно, частные полицейские силы, чтобы взыскивать налоги со строптивых плательщиков.

Но всех этих отчислений не хватало королевской власти, которая влезала в непомерные расходы, особенно во время войны. Поэтому Финансовый совет использовал дополнительные ресурсы: заключал всякого рода мелкие договора по продаже новых должностей, удваивал уже существующие должности, вводил новые экстраординарные обложения.

В отношении аренд применялся тот же принцип, но на более гибкой основе. Королевский совет принимал решение ввести новый налог, отдаваемый в откуп, о котором объявляли публично и устраивали торги. Подобно арендаторам, эти откупщики имели право прибегать к административным мерам, чтобы реализовать свой договор, или даже завести собственные полицейские подразделения.

Откупщик или группа откупщиков, принимавшие обязательство обеспечить сбор, должны были внести первый платеж наличными и покрыть остаток путем нескольких взносов. Разумеется, исполнение обязательств приносило значительную прибыль, если договор был должным образом утвержден парламентом соответствующей провинции.

Откупщики могли легко разбогатеть, однако деятельность эта была связана с риском. Во-первых, следовало внести первоначальную сумму в золотых и серебряных монетах, а не банковскими векселями. Между тем наличных денег не хватало, и в обращении с ними возникали трудности. Кражи были довольно частым явлением. Серебряный экю номиналом в три ливра весил семь граммов: откупщик, подписавший обязательство на сто тысяч ливров, должен был раздобыть, привезти и передать в казну более двухсот килограммов серебра!

С другой стороны, откупщикам не всегда удавалось собрать предусмотренную сумму. В этом случае они разорялись. Наконец, они сталкивались с яростным сопротивлением плательщиков и, хуже того, с подозрительностью короля, который облагал их доходы особым налогом, если считал, что они обогащаются, слишком, быстро!

— В последнее время, — вновь заговорил Россиньоль, — Шарль совершил очень выгодную сделку, выкупив часть договора на взыскание новой пошлины с владельцев постоялых дворов и таверн Парижа. До этого он успешно осуществил продажу десяти должностей мерильщиков и контролеров древесного угля.

Луи промолчал, услышав ожидаемое им объяснение. Возможно ли, что смерть Мансье связана просто с разногласиями между партнерами по договору? Что ж, вполне вероятно. Откупщики порой сильно рисковали, пытаясь собрать налоги с плательщиков, которые наотрез отказывались вносить новые подати, изобретенные суперинтендантом финансов. Но когда такое происходило, их осыпали оскорблениями, в худшем случае избивали, убийства же были редкостью. В любом случае ни один строптивый плательщик не стал бы затруднять себя имитацией самоубийства.

Итак, Луи решил пока придерживаться версии, что смерть Мансье связана с его работой в шифровальном бюро. Тем не менее, он выдвинул еще одно предположение:

— Быть может, он потерял деньги или не сумел заплатить в срок и решил покончить с собой, чтобы избежать бесчестья и тюрьмы?

— Это невозможно! Несколько дней назад Шарль сказал мне, что последний откуп принес ему значительную прибыль и он подыскивает теперь партнеров для будущего договора. Речь шла о продаже должностей по сбору габеля. Он объявил мне, что уже есть люди, готовые купить эти должности, но общая сумма платежей в казну превышает его возможности. Он был осмотрителен, как я говорил вам, и брал только те откупы, которые мог легко реализовать.

— Признаю себя побежденным, — сказал Луи. — И потому скажу вам правду. Мсье Мансье был убит и лишь после этого повешен неизвестными, которые хотели инсценировать самоубийство.

— Вы хотите сказать, что смерть его была насильственной? — с ужасом воскликнул Россиньоль.

— Вот именно. Причем убийц было двое. Но я не сумел установить их личность.

— Когда это случилось?

— Вчера вечером. Тело нашли сегодня утром.

И Луи изложил события, которые последовали за приглашением двух незнакомцев, заманивших Мансье в «Сосновую шишку».

— Какого рода отношения были у вас с ним? — осведомился Луи, завершив свой рассказ.

— Он — дальний родственник моей сестры, точнее говоря, старшей дочери моего отца. Но я очень любил Мансье и уважал. Он пользовался полным моим доверием.

— Могу ли я спросить, какое у вас жалованье, мсье Россиньоль?

— Как глава шифровального бюро и секретарь министра, я получаю около десяти тысяч ливров в год, но есть также дополнительные денежные вознаграждения. Меня это вполне устраивает. Шарль несколько раз предлагал мне стать его партнером, но я отказался. Я слишком занят своей работой.

— Еще один вопрос. Реестры находятся не только здесь, но и у тех, кто получает депеши: послов, полномочных представителей.

— Это так.

— Утечка могла исходить от них.

— Это следует проверить, — осторожно ответил Россиньоль. — Но в большинстве своем они состоят на службе так давно! И все чрезвычайно осмотрительны. Я не склонен их подозревать.

— Господа Сервьен и д'Аво также получат в свое распоряжение реестры?

— Конечно. Впрочем, мсье д'Аво уже пользовался ими, в бытность свою послом.

— Вы знаете монсеньора Фабио Чиджи?

— Я познакомился с ним вчера, на приеме у мсье д'Аво, он знаток в области криптографии, мы обменялись с ним некоторыми соображениями на сей предмет, — улыбнулся Россиньоль.

— Вы знакомы также и с мсье Кольбером?

— Это неизбежно, он очень близок к мсье Ле Телье.

— Он женат?

— Еще нет.

— Я видел его в обществе мадемуазель де Шемро. Между тем мне сообщили, что она в скором времени выйдет замуж за мсье де Ла Базиньера, Главного казначея.

— Я об этом ничего не знаю, — смущенно произнес Россиньоль.

Луи на мгновение задумался. Ему хотелось как можно точнее сформулировать следующий вопрос.

— Вам известно в точности, сколько было украдено шифрованных депеш с полным переводом?

— Нет, однако, не больше дюжины, я в этом уверен.

— А также, вероятно, некоторые элементы реестров…

— Да.

— Обладая этими данными, талантливый человек вроде Томаса Филипса или, почему бы и нет, вас смог бы восстановить реестры полностью?

На сей раз паузу сделал заметно растерянный Россиньоль.

— Не думаю, — сказал он, наконец. — Но исключить этого также не могу. Шифр Марии Стюарт был гораздо проще моего.

— Конечно, но, полагаю, шифровальщики часто используют ваши реестры, и, если у них хорошая память, они могут запомнить кодировку некоторых слов. Если наши противники завладели частью реестров, они способны, двигаясь на ощупь, разобраться с другими депешами, где используется уже знакомый им отчасти шифр. Мы оказываемся тогда в положении, сходном с заменой букв, когда достаточно определить, какие из них чаще всего встречаются.

— К несчастью, вы правы. Чтобы избежать этого, следовало бы менять реестры при каждой шифровке.

Луи подумал несколько секунд. Можно ли прибегнуть к такому способу? Он обещал себе поразмыслить позже над этим.

— Благодарю вас за откровенность, мсье. Мой друг Гастон де Тийи, полицейский комиссар Сен-Жермен-л'Оксеруа, забрал деньги вашего племянника, а также его договора. Они находятся в Гран-Шатле. Вы его единственный родственник?

— Да. Я займусь похоронами и улажу все его дела. У нас с ним общий нотариус.

Луи кивнул:

— Теперь я хотел бы сообщить вашим служащим о смерти их коллеги. Чтобы посмотреть, как они отреагируют.

— Вы думаете, кто-то из них связан с этим преступлением? — с тревогой спросил Россиньоль.

— Об этом пока рано говорить.

Россиньоль встал и направился к двери, ведущей в рабочую комнату шифровальщиков.

— Они будут страшно огорчены этой ужасной новостью. Шарля очень ценили. Могу я сказать им, кто вы?

— Да, можете.

Россиньоль открыл первую дверь, затем вторую. Луи последовал за ним. Он решил сказать служащим правду — объяснить, что смерть их коллеги была имитацией самоубийства. Если один из шифровальщиков имеет к этому отношение, он поймет, что его хитрость не удалась, и, несомненно, попытается предпринять что-нибудь другое.

— Господа, — объявил Россиньоль, — позвольте мне представить вам мсье Фронсака, который только что сообщил мне о страшном происшествии.

Три лица поднялись, внимательные взгляды устремились на Луи.

Тот выступил вперед. Шляпы на нем не было. Он больше не хотел скрывать свою внешность.

— Господа, — начал он, — сегодня утром полицейский комиссар вызвал меня в жилище мсье Мансье. Было, похоже, что ваш коллега покончил с собой.

Явно изумленный Симон Гарнье замер с открытым ртом.

Шантлу вытаращил глаза, и Луи заметил, как он с силой сжал перо, которое держал в правой руке, отчего ручка сломалась. Лицо Клода Абера, казалось, стало еще бледнее, чем при первом знакомстве с ним.

— Но это не было самоубийством, господа, — продолжал Луи. — Мансье повесили — повесили два человека, желавшие скрыть свое преступление. Я вышел на след убийц, и они от меня не уйдут. Если вы вспомните какую-нибудь деталь, которая может способствовать расследованию, сообщите мсье Россиньолю или же зайдите в Гран-Шатле. Дело ведет полицейский комиссар Гастон де Тийи. Впрочем, он, наверное, вызовет вас на допрос.

Фронсак умолк, ожидая вопросов, но таковых не последовало. Симон Гарнье с искаженным лицом не сводил с него глаз — похоже, именно молодой гугенот был потрясен больше всех. Шантлу отбросил сломанное перо и положил ладони на стол. Клод Абер опустил глаза.

Луи поклонился им и знаком показал Антуану Россиньолю, что закончил.

Час спустя он вновь встретился с Гастоном в Гран-Шатле. Его друг вернулся из «Азара» в самом отвратительном настроении.

— Дом Шемро опустел, — проворчал он. — Там остались только привратник и двое слуг. Мадемуазель Прекрасная Блудница будто бы покинула Париж, чтобы отдохнуть за городом вместе с братом. Привратник не знает, куда они отправились! Поэтому я отослал своих людей в Гран-Шатле, а сам в сопровождении Ла Гута решил заглянуть на постоялый двор «Голландия». У меня предчувствие, что это место играет важную роль в нашей шпионской сети. И знаешь, кого я там увидел за столом, в компании двух голландцев? Нашу подругу Луизу Муайон и молодого человека, очень на нее похожего. Вероятно, это второй брат. Она меня узнала и не смогла скрыть сначала изумления, потом недовольства. Я поклонился ей издали, но подходить не стал.

— Что она там делала? — пробормотал Луи. — В обществе двух голландцев? Ты уверен?

— Этих людей легко опознать по острым бородкам, большим плоским шляпам, длинным фаянсовым трубкам и кружкам теплого пива. Как бы там ни было, ее тоже придется допросить. Возможно, ты прав и брат ее как-то замешан в этом деле.

— А как же Прекрасная Блудница? Что еще можно предпринять?

— Ничего! На нынешнем этапе расследования я не могу просить у генерального прокурора ордера на арест. Подождем, пока она вернется в Париж.

Луи вернулся в контору ближе к вечеру. Жюли пришла чуть позже и застала супруга за чтением письма, только что доставленного курьером. Она провела день у мадам де Рамбуйе, которая завтра ожидала их обоих у себя. Маркиза не хотела устраивать большой прием — она позвала только близких друзей, чтобы отпраздновать освобождение Шарля де Монтозье из плена.

Озабоченный Луи протянул ей послание.

Оно было подписано Туссеном Розом и содержало лишь несколько слов:

Шевалье,

Его преосвященство монсеньор Мазарини пришлет за вами карету в среду утром. Ему угодно переговорить с вами.

 

7

Вторник, 10 ноября 1645 года

Жюли внимательно просмотрела книги Шарля де Бреша и в конечном итоге остановилась на «Экстравагантном пастухе». Ее прельстили описанные автором магические зеркала, позволяющие видеть все на расстоянии и следить за частной жизнью соседей.

— Вот изобретение, которое принесло бы большую пользу, — со смехом сказала она мужу. — Мы могли бы установить такое зеркало у моста Изьё и узнавать заранее, кто едет к нам в гости. А твой отец мог бы поставить его у входа в контору и прямо из кабинета наблюдать за посетителями. Я уж не говорю о том, что мы с тетушкой, будь у нас такое зеркало, виделись бы каждый день!

— Конечно, это замечательное изобретение, — улыбнулся Луи, — но никто и никогда не сможет создать такое зеркало, подобное не под силу даже лучшим мастерам-оптикам, сведущим в искусстве механики.

— А вот я убеждена, что все это когда-нибудь обязательно будет, — решительно возразила она.

Луи не ответил. Он не хотел вступать с ней в спор, однако твердо верил, что эпоха великих научных открытий уже завершилась.

Ближе к полудню Фронсак в сопровождении верного Гофреди отправился верхом к Шарлю де Брешу. Когда они подъехали к площади Мобер, перед книжной лавкой стояла черная карета без гербов, запряженная в четверку столь же черных лошадей.

Заинтригованный Луи предложил Гофреди подождать немного, чтобы узнать, кто этот богатый клиент.

Через мгновение они увидели, как из лавки выходит кавалер со шпагой. За ним следовал слуга с двумя книгами в руках.

Кавалер поднялся в карету, слуга устроился рядом с кучером, и лошади тронулись с места.

Луи на мгновение застыл, озадаченный и огорченный. Он узнал дворянина со шпагой и попытался привести в порядок мысли, прежде чем зайти к книготорговцу.

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной, — наконец сказал он Гофреди.

И они вместе направились в лавку. Шарль де Бреш был на верхней ступеньке лестницы, ставя на место взятую с полки книгу.

— Мсье Фронсак! — радостно воскликнул он, увидев посетителя. — Вы не пожалели времени, чтобы вернуть мне эти романы! Ваша супруга выбрала что-нибудь?

— Она решила взять «Экстравагантного пастуха». Итак, возвращаю вам «Истинного гонца» и «Галантные похождения герцога д'Оссона». Но я, вполне возможно, еще приду к вам за другими книгами.

— Буду счастлив, — заявил книготорговец, расточая улыбки и спускаясь с лестницы.

— Теперь я должен расплатиться с вами. Какова ваша цена?

— Экю за три книги вас устроит?

Луи кивнул и вынул кошель из-под плаща. Он протянул серебряный экю книготорговцу и заметил притворно небрежным тоном:

— Я видел, как из вашей лавки только что вышел монсеньор Фабио Чиджи. Несколько дней назад я встречал его во дворце д'Аво.

— В самом деле, — ответил Шарль де Бреш. — Я его хорошо знаю с тех времен, как находился на службе у кардинала Франческо Барберини, библиотекаря Ватикана. Я тогда занимался его личным собранием, и он уступил моему господину несколько книг на греческом языке. Монсеньор сейчас проездом в Париже. Узнав, что я вновь открыл отцовскую лавку, он посетил меня и даже купил прекрасное издание для подарка нунцию, а также историю Вестфалии. Кстати, он сказал, что скоро уезжает в Мюнстер.

Луи счел это объяснение удовлетворительным и не стал задавать других вопросов. Он еще задержался в лавке, копаясь в книгах — это было его любимейшее занятие, — потом распрощался с книготорговцем и ушел.

После обеда Жюли и Луи отправились к мадам де Рамбуйе. На козлах кареты сидел Никола.

— Это не будет одним из тех больших приемов, которые порой устраивает тетушка, хотя ей совсем не нравится большое скопление народа, — объяснила Жюли. — Сегодня приглашены только ближайшие друзья. Она так рада возвращению барона де Монтозье, что просто хочет разделить с ними свое счастье.

Действительно, когда они вошли в большую спальню с потолком, затянутым голубой и золотой парчой, Луи обратил внимание, что здесь было не больше двадцати завсегдатаев — друзей, родственников или приближенных Артенисы.

Огромная парадная кровать с балдахином стояла почти в центре комнаты, так что альковы были широкими и могли вместить всех приглашенных.

Жюли и Луи сразу направились к маркизе, которая возлежала на постели с голубым атласным покрывалом, обшитым золотым и серебряным позументом. Мадам де Рамбуйе, подобно идолу, была окружена лучшими подругами, сидевшими на полукруглых стульях или табуретах, обтянутых голубым бархатом с золотым отливом. В большом алькове Луи увидел Анну Корнюэль, дочь маркизы Жюли д'Анжен, молодую герцогиню де Лонгвиль — сестру герцога Энгиенского — и кузин герцогини Изабеллу и Анжелику де Монморанси. Стоявший перед ними Венсан Вуатюр смешил их до слез, читая свою новую бурлескную поэму. Увидев вошедших супругов Фронсак, он остановился.

В малом алькове, предназначенном для самых близких или для тех, кому хотели выказать особое уважение, восседали в удобных креслах, покрытых коврами, принцесса де Конде — мать герцогини де Лонгвиль — и мадам де Комбале, герцогиня д'Эгийон, племянница Ришелье. В третьем кресле сидела молодая женщина с проницательным взором и серьезным выражением лица. Она едва улыбалась шуткам Вуатюра. Луи не знал ее и был заинтригован. Черт возьми, кто же эта особа, допущенная в малый альков наряду с двумя дамами, которые входили в ближайшее окружение регентши?

Действительно, принцесса де Конде была давнишней подругой королевы, а герцогиня д'Эгийон завоевала расположение Анны Австрийской после смерти своего дяди. Теперь она часто принимала регентшу в замке Рюэль, который поэты Двора Дворов именовали жилищем фей.

— Милые мои, — радостным тоном возгласила мадам де Рамбуйе, — вы все знаете мою племянницу, но, быть может, не знакомы с ее супругом, мсье Фронсаком.

Луи поклонился каждой из них, особо почтив принцессу де Конде, герцогиню д'Эгийон и девушку с серьезным выражением лица.

Одновременно он с грустью отметил, что его жена, хоть и надела лучшее свое платье, выглядела весьма скромно на фоне пышно разодетых дам. Принцесса щеголяла черной атласной накидкой, мадам де Комбале — тяжелыми фижмами на старинный манер из тафты цвета сухих листьев и кружевным корсажем. Герцогиня де Лонгвиль и ее кузина были в расшитых парчовых платьях с бахромой, усеянных кисточками, помпонами и жемчугом. Только туалеты Анны Корнюэль и Жюли д'Анжен были попроще — юбки из ложной парчи, надетые на несколько нижних, и корсажи из того же материала. Но все блистали новыми или почти новыми платьями из шелковистых и ярких тканей, тогда как бархатное одеяние Жюли казалось слегка полинявшим.

Он ощутил стыд, унижение от своей бедности.

Следуя моде на скромность, которую ввела королева, ни одна из этих женщин не была чрезмерно накрашена, за исключением Анны Корнюэль, всегда покрывавшей лицо толстым слоем пудры, но их пальцы, шею и запястья украшали золотые или бриллиантовые кольца, подвески, ожерелья.

Опустив глаза, Луи заметил также, что туфли у всех этих женщин были из мягкой кожи и с высокими каблуками. Герцогиня де Лонгвиль даже позволила себе странные, открытые с одной стороны туфли, которые были зашнурованы шелковыми ленточками, завязанными бантами. Луи поклялся, что, когда у него будет чуть больше денег, он оденет свою жену, как королеву.

— Луи, — обратилась к нему маркиза де Рамбуйе. — Возможно, вы не знакомы с мадам Франсуазой де Мотвиль?

— Не имею чести, — ответил он, догадавшись, что речь идет о серьезной молодой женщине, и одновременно начиная понимать, почему она находится в обществе принцессы де Конде и герцогини д'Эгийон.

Жюли и Тальман несколько раз рассказывали ему о ней. Дочь одной из подруг королевы, Франсуаза де Берто в двадцать лет вышла замуж за мсье де Мотвиля, которому было восемьдесят! Она очень быстро овдовела и получила должность первой фрейлины королевы. Это была важная должность, предназначенная лишь для представительниц высшей знати, поскольку фрейлина входила в ближайший круг королевы: давала ей советы, утешала ее, ухаживала за ней и принимала участие во всех беседах.

Сдержанная, наблюдательная, скромная Франсуаза де Мотвиль стала необходима Анне Австрийской. Она была глубоко привязана к своей благодетельнице, не имела личных амбиций и отличалась здравостью суждений. О ней говорили, что она знает все секреты королевства.

— Мой супруг несколько раз воздавал вам хвалу, мсье Фронсак, — вежливо обратилась к Луи принцесса де Конде.

При этих словах герцогиня д'Эгийон осталась холодна как мрамор. Она судилась с принцем де Конде в связи с разделом наследства своего дяди, и близкий дому Конде человек не мог интересовать ее — к тому же ей было известно, что Луи не одобрял политику Ришелье.

— Мой брат также высоко ценит вас, мсье, — с очаровательной улыбкой произнесла Женевьева де Лонгвиль.

Луи каждой из них ответил поклоном. Женевьева Бурбонская, белокурая и с прозрачной кожей, была, по общему мнению, самой прекрасной, самой изящной и самой любезной дамой при дворе. Бывший нотариус всегда ощущал волнение, когда она заговаривала с ним. Но сейчас он подумал, что, пожалуй, Прекрасная Блудница красивее герцогини.

— Благодарю вас, мадам. Я искренне восхищаюсь герцогом.

— Похоже, вы очень таинственный человек, мсье Фронсак, — важно добавила принцесса. — Говорят, вы оказали неоценимые услуги Его преосвященству…

— Королю, мадам, — уточнил Луи, вновь поклонившись. — Прежде всего, я слуга короля.

Тут он заметил, что мадам де Мотвиль не спускает с него глаз. Смутившись, он повернул голову и взглянул на Анну Корнюэль, уловив ее гневный жест в сторону Анжелики де Монморанси. Кузина Женевьевы Бурбонской пристально смотрела на него, и мадам де Корнюэль поддалась чувству ревности.

— Жюли, возьмите же табурет, а вы, мсье Вуатюр, уже раздумали развлекать нас пением своих стихов? — спросила маркиза де Рамбуйе.

— Ну что вы, мадам, — сказал поэт. — Быть может, одна из этих очаровательных дам положит на музыку мое рондо?

Он указал на группу молодых женщин. Две из них играли на лютне в амбразуре окна. Несомненно, это были компаньонки принцессы или ее дочери или же герцогини д'Эгийон. В их обществе пребывал Шаплен, как всегда грязный и одетый в старье. Добиваясь милости от них, он предлагал им загадки собственного сочинения, а юные красавицы, давясь от смеха, притворялись, будто млеют от восхищения.

Пока поэт объяснял играющим на лютне, как они должны аккомпанировать ему, маркиз де Рамбуйе, который все это время оживленно беседовал с принцем де Марсийаком, подошел к парадной кровати и обратился к принцессе де Конде:

— Мадам, вы разрешите мне на минутку похитить у вас мсье Фронсака? Обещаю вернуть его через мгновение.

Принцесса с улыбкой кивнула, и маркиз, обняв Луи за плечи, повлек его к Франсуа де Ларошфуко, стоявшему в нескольких шагах, рядом с сервировочным столиком, на котором стояли вазы с печеньем, засахаренными фруктами и миндальными пирожными.

Принц расцеловался с Фронсаком самым сердечным образом. Это публичное изъявление дружеских чувств смутило Луи, ибо он близко общался с мсье де Ларошфуко лишь один раз, когда тот пришел предупредить о покушении на него, замышляемом маркизом де Фонтраем.

— Мсье Фронсак, искренне рад вновь увидеть вас после всех этих ужасных событий, — тепло сказал Ларошфуко.

Луи вежливо поклонился, не зная, что ответить. Конечно, Ларошфуко спас ему жизнь, однако он не мог забыть, что принц де Марсийяк был очень близок к герцогине де Шеврез и маркизу де Фонтраю — тем двоим, которые несколько раз пытались расправиться с ним.

Одновременно он украдкой присматривался к одежде вельможи, как прежде изучал подруг маркизы де Рамбуйе. Ларошфуко был весь в кружевах: большой кружевной воротник расшитого золотой нитью камзола, кружевные манжеты и даже кружевные отвороты на сапогах. Такие отвороты были в моде, их называли венчиком для сапог.

Маркиз де Рамбуйе, угадав смятение Луи, принялся весело расспрашивать его о причинах приезда в Париж. Маркиз больше не занимал никаких должностей при дворе, но в качестве бывшего посла знал очень многих людей из окружения государственного секретаря по иностранным делам.

— Мне сказали, Луи, что вас принимал мсье де Бриен.

— В самом деле, у нашего министра возникла небольшая проблема, и мсье Ле Телье посоветовал ему обратиться ко мне. Но это совсем не важно и не слишком интересно.

— Постарайтесь на сей раз не забывать о себе, — смеясь, пошутил маркиз. — Мсье де Ларошфуко не сможет каждый раз вытаскивать вас из беды! Надеюсь, это хотя бы не связано с конференцией в Мюнстере?

— Абсолютно не связано, мсье маркиз, — солгал Луи.

Он не мог сказать больше, особенно в присутствии друга герцогини де Шеврез. Впрочем, ему показалось, что Ларошфуко уже не слушает их разговор. Принц выглядел рассеянным, и Луи заметил, что взгляд его обращен к мадам де Лонгвиль.

В этот момент в Голубую комнату вошел маркиз де Пизани. Дружеским жестом приветствовав отца, он направился к матери и ее подругам. Поклонившись им и обменявшись вежливыми фразами, он устремился к Луи как человек, исполнивший долг вежливости.

— Отец, мне столько нужно сказать мсье Фронсаку, что я вынужден похитить его у вас, — сказал он маркизу де Рамбуйе.

Одновременно Пизани холодным кивком приветствовал Ларошфуко, который ответил ему столь же сдержанно.

Пизани обнял Луи за плечи и увлек его к амбразуре одного из тех окон без рамы, которые доходили до самого пола, — их придумала его мать.

— «Азар» закрыт, Луи. Ты к этому как-то причастен?

— Возможно, Леон…

Фронсак поколебался, но затем решил сказать правду:

— Я должен быть откровенен с тобой, друг мой. Гастон хочет допросить мадемуазель де Шемро и ее брата, но они ударились в бега.

— Что же там происходит?

— Мне хотелось бы это знать, Леон. Пока я в полном тумане, как и Гастон. Похоже, Прекрасной Блуднице пришелся не по нраву наш последний визит в ее заведение, и она попыталась прикончить нас.

— Даже так? — Пизани помрачнел. — Будь осторожен, Луи. Ее брат опасный дуэлянт. Значит, ты ведешь расследование против них? Полагаю, больше ты рассказать не сможешь?

— Пока нет, но, по правде говоря, я не сумел бы это сделать, даже если бы и хотел, поскольку мне самому еще ничего не ясно.

— Энгиен возвращается в Париж недели через две, не позже. Хочешь, я поговорю с ним? Ты всегда можешь рассчитывать на его дружбу.

— Нет, сейчас это бесполезно. Благодарю тебя.

В это время Венсан Вуатюр под аккомпанемент двух лютнисток ворковал свои стихи, наслаждаясь благосклонным вниманием герцогини де Лонгвиль.

Когда он закончил, получив заслуженную хвалу, которую ценил превыше всего, мадам де Рамбуйе спросила у своей племянницы:

— Вы успели сходить в театр после приезда в Париж, Жюли?

— Признаюсь, тетушка, у нас пока не было времени.

— Анжелика и Изабелла побывали на представлении Гийо-Горжю. Они пересказали мне эту пьесу, и я чуть не умерла от смеха. Прошу вас, Изабелла, повеселите и мою дорогую Жюли!

Венсан Вуатюр, понимая, что перестал быть центром внимания дам, поклонился им и, рассыпавшись в изъявлениях вежливости, присоединился к Пизани и Луи.

— Вы знаете Гийо-Горжю, мадам Фронсак? — с живостью осведомилась кузина Энгиена.

— Нет, мадам, и это приводит меня в смущение. Но, как вам известно, мы живем не в Париже.

— Его настоящее имя Бертран Ардюэн де Сен-Жак. Говорят, он учился на богословском факультете, впрочем, он и происходит из семьи врачей, однако, не чувствуя призвания к медицине, увлекся комедией и будто бы бросил все, чтобы объехать Францию с труппой скоморохов. Десять лет назад он поступил в Бургундский отель, когда оттуда ушел Готье Таргий со своей труппой. Гийо-Горжю благодаря своему остроумию и таланту завоевал прочную репутацию, но также вызвал зависть соперников. К несчастью, я была слишком мала в то время и не видела его представлений, на которые сбегался весь Париж.

— Мне помнится, я видела несколько его фарсов в Бургундском отеле, — улыбнулась принцесса де Конде. — Это было крайне вульгарно, порой непристойно, но так забавно! Зрители выходили из театра в полном восторге!

— Не терплю вульгарности, — безапелляционно заявила Жюли д'Анжен. — И не испытываю ни малейшего желания смотреть на этого господина.

— Сходите на его представление, и ваше мнение изменится! — иронически возразила ей Изабелла. — Но я рассказала еще не все, что мне известно о Гийо-Горжю. Говорят, сотоварищи по труппе Бургундского отеля так завидовали его успеху, что сделали все, лишь бы он ушел из театра. Им это удалось, так что наш молодец с досады покинул труппу и уехал в Мелен. Знаете, чем он там занялся? Стал практикующим врачом!

Он оставался в Мелене несколько лет, однако страсть к театру возобладала, и он вернулся в Париж. Талант его не угас, напротив, и Гийо-Горжю вновь поступил в труппу Бургундского отеля. За время изгнания он написал несколько ужасно смешных комедий. Во всех на сцену выводятся бастарды Гиппократа, самовлюбленные и невежественные, сам же он всегда исполняет главную роль. Он так забавен, что стоит ему выйти на сцену, как зал сотрясается от хохота.

Он появляется в длинном плаще и широких штанах, на поясе болтается деревянная шпага, на голове мягкая шляпа с широкими полями, спереди и сзади загнутыми, по бокам нахлобученными на уши. Физиономию он делает себе отвратительную — с усами, как у разгневанного кота, и острыми хохолками седых волос на подбородке. Нос у него очень длинный, кожа почти черная, к тому же он надевает маску, которая еще больше подчеркивает его уродство. Едва выйдя на сцену и став лицом к публике, он начинает с величайшей серьезностью перечислять великое множество хирургических инструментов, изображает смешного доктора. Его фарс так и называется — «Смешной доктор». До начала представления он расхаживает перед театром со своими актерами и привлекает невероятную толпу зрителей.

Один из лучших его фигляров носит имя Гренгале, этот тощий и немощный горемыка знает столько скверных слов, что весь зал взрывается смехом.

— Франсуаза, — с намеком произнесла маркиза де Рамбуйе, — королева любит театр. Быть может, вам стоило бы предложить, чтобы Гийо-Горжю как-нибудь выступил перед ней в Пале-Рояле?

— Конечно, мадам, но в королевских апартаментах уже есть театры, и в них играют пьесы, привлекающие внимание света, — серьезно ответила мадам де Мотвиль.

— Жюли, — обратилась тогда супруга Луи к дочери мадам де Рамбуйе, — а не пойти ли нам на какое-нибудь представление вместе с Шарлем? Убеждена, это поможет ему забыть о долгом пребывании в плену.

Жюли д'Анжен сделала гримаску, выражающую нерешительность или неодобрение, но, поскольку ее мать признала спектакль Гийо-Горжю достойным зрелищем для королевы, ей ничего не оставалось, как согласиться.

Стоявший в амбразуре окна, где уже находились маркиз де Пизани и Луи Фронсак, Венсан Вуатюр знаком приказал лакею подать вина.

Обменявшись вежливыми приветствиями, поэт обратился к Фронсаку явно озабоченным тоном:

— Как ты нашел мсье д'Аво, Луи?

— Это человек… весьма сведущий, очень приятный и, главное… очень проницательный, — медленно ответил молодой кавалер ордена Святого Михаила, тщательно подбирая слова.

— Я рад и просто счастлив, что ты воздал ему должное! Его очень тревожит расследование, которое ты ведешь.

— Я сказал ему, что он беспокоится напрасно. Расследование совершенно его не касается, и, кстати говоря, я обещал все ему рассказать, как, только, дело будет завершено.

— Полагаю, именно это расследование привело тебя в «Азар»? — спросил Пизани, сдвинув брови.

— Да, но не забывайте, друзья мои, — все это должно остаться строго между нами. Речь идет о безопасности королевства.

— Ты прекрасно знаешь, что нам можно доверять, Луи, и я не буду пытаться узнать больше. Но боюсь, как бы тебя не настроили против графа д'Аво, особенно после встречи с мсье Сервьеном. Этот человек ненавидит его!

— По правде говоря, Венсан, в этом деле я скорее работаю на наших полномочных представителей.

— Стало быть, речь идет о дипломатии и о конференции в Мюнстере, — сделал вывод Пизани. — Тогда повторю еще более настоятельно: Луи, будь осторожен! Этот теневой мир страшен… и часто смертелен. Для меня в тысячу раз предпочтительнее столкновение на поле битвы, со шпагой руке, чем гибель в темном проулке, с перерезанным горлом, от руки какого-нибудь шпиона. Такая смерть бесславная и часто бессмысленная.

— Мне кажется, я это понимаю, Леон. Не беспокойся, Гофреди неотступно следует за мной. Однако, друзья, теперь ваш черед просветить меня: только что я обнаружил мсье Ларошфуко в мрачном и странном настроении, и это вызывает у меня вопросы…

— У него есть все причины для меланхолии, — сурово произнес Вуатюр. — Как ты знаешь, Луи, принц по природе своей не способен принять окончательное и бесповоротное решение. Он был другом королевы во времена ее борьбы с кардиналом и тогда же сблизился с герцогиней де Шеврез. Но он не может смириться с тем, что королева изменилась. Из верности или, быть может, трусости он сохранил некую двусмысленность в своем отношении к ней. По его собственным словам, он имел несчастье быть другом Важных, хотя не одобрял их поведения и после провала заговора отказался порвать с герцогиней, одновременно желая остаться преданным как королеве, так и своему другу принцу де Конде, от которого втайне ждет заступничества перед сестрой. Ибо ты, наверное, заметил, Луи, что мсье де Ларошфуко сгорает от любви к мадам де Лонгвиль.

Таким образом, его тянут в разные стороны люди, которые ненавидят друг друга. Королева недавно потребовала, чтобы он прекратил все сношения с мадам де Шеврез и полностью перешел на сторону кардинала. Ларошфуко ответил, что никак не может отказаться от дружбы с герцогиней, единственное преступление которой, по его словам, состоит в том, что она не нравится Мазарини.

Равным образом, он поддержал мсье де Монтрезора, близкого к герцогине де Шеврез, в его ссоре с аббатом де Ривьером, преданным сторонником Мазарини. И тот велел передать ему, что отныне будет противиться всем его честолюбивым устремлениям. Наконец, поскольку он отказался осудить мадам де Шеврез в деле о потерянных письмах, мсье д'Энгиен лишил его своей дружбы.

— Итак, мсье де Ларошфуко пожинает сегодня плоды своей нерешительности, — фаталистически заключил поэт.

— И что еще более неприятно для него, — добавил Пизани, — он навлек на себя вражду кардинала, который не дает ему никаких командных должностей в нынешней кампании. Хотя Ларошфуко не отличается воинственным нравом, сейчас он — один из немногих дворян, кто не обретет никакой славы.

В это мгновение в Голубую комнату вошел Шарль де Монтозье. Молодого человека сопровождал Робер Арно д'Андийи.

Все устремились к Монтозье, чтобы осведомиться о здоровье и поздравить с освобождением. Только Пизани и Вуатюр, не любившие его, остались в стороне.

Жюли д'Анжен вскочила, приветствуя жениха.

Монтозье, заметно взволнованный, поблагодарил всех за внимание, проявленное к нему во время плена, а затем во всех деталях рассказал о том, как проходила кампания и в каком состоянии находится армия.

Когда вопросы присутствующих иссякли, Луи смог, наконец, подойти к нему. Робер Арно тем временем вступил в оживленную беседу с маркизой де Рамбуйе и принцессой о недавних произведениях своего брата Антуана.

— Я приехал из Германии только в воскресенье, Луи, и мне сообщили столько всяких новостей, что просто голова пухнет! Тем не менее, я запомнил сказанное супругами де Рамбуйе: ты, наконец, женился на Жюли! Надеюсь, твой брак будет способствовать моему. Быть может, даже ускорит его!

— Я желаю того же, Шарль.

— Не думал, что увижу тебя и Жюли в Париже. У вас же земли и поместье, которые нужно восстанавливать. В замке по-прежнему нельзя жить?

— Мы в нем уже поселились, хотя строительство идет полным ходом. Только вот несколько дней назад мне пришлось приехать в Париж. По делам… — Сделав паузу, он добавил гораздо тише: — Возможно, мне понадобятся твои советы, Шарль, и особенно твои познания…

— Всегда готов быть тебе полезным, Луи.

Тут Фронсак предложил отойти в сторону, поскольку их все еще окружали приближенные мадам де Рамбуйе. Они перешли в ту часть комнаты, где никого не было.

— Я собираюсь поговорить с тобой о деле, связанном с моим приездом в Париж. Речь идет о поручении, которое исходит от… мсье Ле Телье.

— Понимаю, — осторожно заметил Монтозье. — Можешь быть уверен в моей скромности.

— Не сомневаюсь, Шарль. Дело заключается в следующем: во время кампании вы, конечно же, получали шифрованные депеши…

— Это так.

— Но у вас были сомнения, не расшифровал ли враг эти послания до вас.

— Ты знаешь, я несколько раз выражал озабоченность по этому поводу.

— Расскажи подробнее…

— Нет кода, который нельзя расшифровать. Несколько раз враги узнавали о наших намерениях просто потому, что в германском штабе работают превосходные математики, способные взломать наши коды.

— Но возможно, они попросту выкрали реестры, которыми вы пользуетесь для шифровки ваших депеш. Или же подкупили одного из шифровальщиков и он стал предателем…

— Нет, я говорю со знанием дела: во время одной вылазки в их штаб-квартиру мы захватили в плен человека, сумевшего расшифровать наши депеши. Я сам допросил его. Он обладал редкой проницательностью. Играл с цифрами и буквами с необычайной ловкостью, за несколько часов мог составить тысячи и тысячи разных комбинаций.

Удивительным образом Монтозье затронул тему, больше всего волновавшую Луи, причем она предстала в совершенно ином свете.

С самого начала расследования Фронсак терзался навязчивым вопросом: может ли талантливый логик, имея украденные депеши и, вероятно, часть реестров, полностью раскрыть шифр Россиньоля?

— Что вы сделали с этим человеком? Мне хотелось бы познакомиться с ним.

— Ранцау приказал повесить его, хотя я возражал.

— Жаль. Значит, невозможно создать шифр, который нельзя взломать?

— Ну отчего же? Достаточно изобрести систему кодирования, которая не поддается логическому анализу. Но почему это тебя интересует?

— Речь идет о проблемах, которые я пытался… вернее, пытаюсь разрешить, — уклончиво ответил Луи. — Ты ведь хорошо знаком со всеми учеными людьми. Как ты думаешь, есть в Париже человек, способный придумать такой шифр?

Монтозье озадаченно нахмурился. Он прошелся по комнате, а затем объявил:

— Полагаю, лишь отец Мерсен способен тебе помочь. Знаешь францисканский монастырь?

Луи знал этот монастырь и, подобно всем, кто проявлял интерес к наукам, слышал о Марене Мерсене.

Бывший ученик иезуитов, отец Мерсен изучал теологию в Сорбонне, прежде чем стать священником. В 1611 году он вступил в орден францисканцев. Сначала преподавал философию в Неверском монастыре, затем перешел в монастырь Благовещения, находившийся за Королевской площадью.

Изыскания его касались главным образом простых чисел, общую формулу которых он пытался создать. Из своей парижской кельи он переписывался с самыми выдающимися математиками и философами Европы, обмениваясь с ними новыми идеями. Постепенно его келья превратилась в место, где встречались величайшие ученые эпохи, такие как Декарт, Гассенди или Роберваль.

Луи ответил другу после долгой паузы.

— Твой совет сильно смущает меня, Шарль, — сказал он, наконец. — Я ведь хорошо знаю, что францисканцы не отличаются терпимостью. Некоторые из них даже предлагали учредить во Франции суды инквизиции.

— В том, что касается доктрины, ты совершенно прав. Но в области науки дело обстоит иначе. Мерсен выступал на стороне Декарта и Галилея против церкви. Он разоблачал алхимию и астрологию как лженауки. Именно он в 1634 году опубликовал «Механику» Галилея и к тому же перевел его «Диалоги». Сочинения самого Мерсена, такие как «Всемирная гармония» и «Cogitata Physico-Mathematica», принадлежат к числу наиболее выдающихся научных трудов нашего времени. Однако тебе действительно будет трудно с ним разговаривать, не раскрывая собственных намерений.

 

8

Среда 11, ноября 1643 года

В семь часов утра карета с лилиями на дверцах, в сопровождении эскорта из четырех мушкетеров с восковыми факелами, с грохотом вкатилась во внутренний двор конторы. Луи ожидал в библиотеке, читая «Экстравагантного пастуха» при свечах. Выглянув в окно, он узнал возглавлявшего отряд Исаака де Порто — мсье дю Валлона. Поцеловав проснувшуюся Жюли, он быстро спустился по лестнице, перескакивая через четыре ступеньки.

Мсье дю Валлон и его мушкетеры, едва спешившись, с безошибочным солдатским инстинктом направились в сторону кухни, когда во дворе появился Луи.

— Мсье шевалье! — прогремел Портос, раскрывая объятья. Запястья у него были толщиной с пушечный ствол. Луи заметил, что мушкетер больше не держит руку на перевязи, и сделал безуспешную попытку увернуться от поцелуя. Придавленный к груди силача, Луи решил было, что пришел его последний час. Но тут гигант ослабил хватку, видимо вспомнив, что должен доставить Фронсака к кардиналу живым.

— Мы подумали, у нас есть время пропустить стаканчик, — с сожалением молвил мушкетер, оглаживая усы. — Однако, раз вы уже готовы, едем!

— Напротив, я сам собирался предложить вам подкрепиться, от всего сердца! — сказал Луи, в надежде завоевать расположение колосса и в будущем уберечь ребра от болезненных переломов.

— Коли вы настаиваете, шевалье, мы отказываться не будем… при эдаких-то холодах!

Луи сделал знак двум кучерам присоединиться к ним и повел весь отряд на кухню.

Мадам Малле не смогла скрыть неодобрения при виде шести обжор.

— Мои друзья продрогли, мадам Малле, — объяснил Луи. — Не дадите ли им пару бутылок хорошего вина?

Кухарка с ворчанием оторвалась от чистки овощей и пошла в винный погреб, а мадам Бувье вынула из стенного шкафа глиняные кружки. Гофреди, доедавший суп, оглядел мушкетеров с презрением, не лишенным некоторого интереса. Луи предупредил его, что поедет в Пале-Рояль один, поскольку за ним пришлют карету и потом отвезут домой. Поэтому он попросил рейтара зайти утром на улицу Нёв-де-Пти-Шан к своему другу Жедеону Тальману и передать записку с просьбой о встрече. Если Жедеон будет свободен днем, они вместе отправятся к нему.

Исаак де Порто уселся рядом с Гофреди, и взгляд его упал на рапиру рейтара, лежащую на столе. Старый стальной клинок, повидавший множество битв.

— Гофреди мой друг и моя шпага, — объяснил Луи Портосу. — Благодаря нему я могу обходиться без оружия. Он спасал мне жизнь уж не знаю сколько раз, ему я обязан тем, что вышел целым и невредимым из битвы при Рокруа.

Мсье дю Валлон неторопливо кивнул и заметил:

— В самом деле, припоминаю, вы сражались при Рокруа! Он повернулся к Гофреди, а мадам Малле тем временем уже ставила на стол две бутылки старого вина из Бона. Один из мушкетеров поспешил открыть их.

— Вы были солдатом?

— Больше тридцати лет! — вздохнул Гофреди. — В последние годы я побывал в Вальтелине, участвовал в сражениях при Витштоке, Рейнфельдене, Брейзахе и бог весть где еще! Воевал в Померании, Силезии, Тюрингии, Вестфалии и потом в Лотарингии. Под знаменами чуть ли не всех армий: имперцев, шведов, герцога Саксен-Веймарского. Три года назад был с Гасьоном и Гебрианом в Эльзасе. Другими словами, я наемник.

— Повезло вам, что вы еще живы, — сказал безусый мушкетер с горящими от зависти глазами. Он был самым молодым в отряде, на вид не больше двадцати лет.

— В нашем ремесле везения не бывает, мальчуган, — свирепо ответил Гофреди, качая головой. — Либо ты умеешь выживать, либо нет. А учиться некогда — прежде чем освоишь эту науку, тебя убьют.

Портос залпом выпил вино и, налив себе еще, опустошил второй стакан, щелкнул языком и объявил:

— Ты прав, дружище, и я надеюсь продержаться столько же, сколько и ты. Мсье шевалье, пора в путь! Его преосвященство ждет вас.

Они направились в Пале-Рояль по улице Бон-Занфан и въехали сразу в маленький внутренний дворик.

— Новые апартаменты монсеньора, — объяснил Портос, показав на фасад.

Луи заметил, что они находились позади покоев королевы.

На втором этаже Луи и Портос прошли через галерею, где сновали разнообразные клерки, а лица благородного звания ожидали, восседая на банкетках. Гвардейцев было немного, и Портос, более смышленый, чем можно было судить по его виду, догадался, какие вопросы задает себе Фронсак. Мазарини отнюдь не пользовался любовью, и отсутствие охраны выглядело весьма странным.

— Вы видите всех этих лакеев? — с презрением осведомился офицер.

Луи и сам обратил внимание на поразительное количество слуг и ливрейных лакеев. Присмотревшись к ним, он обнаружил, что все они, черноволосые и чрезвычайно крепкие, держались как-то очень прямо и напряженно.

— На самом деле это брави, наемные убийцы, которых Его преосвященство привез из Италии. У всех у них под ливреей оружие, поэтому они и движутся так скованно!

Луи улыбнулся. Ему были хорошо знакомы обходные пути сицилийца, который в данном случае желал создать у посетителей впечатление, что он не нуждается ни в какой защите, поскольку все его любят. Для Мазарини обман был универсальным принципом в политике.

Портос остановился перед дверью, которую охранял лакей с особо свирепым выражением лица, застывший словно железная статуя. Мушкетер, не обратив на него внимания, постучался и вошел, когда ему ответили.

Это был рабочий кабинет Туссена Роза, секретаря Мазарини.

— Мсье шевалье! — радостно воскликнул секретарь, вставая из-за письменного стола, заваленного бумагами. — Монсеньор ждет вас с нетерпением!

Туссену Розу было около тридцати лет. У этого любезного человека было насмешливое от природы выражение лица, которое он пытался скрыть, отрастив тонкие усики и принимая — когда вспоминал об этом — воинственный вид, входивший в явное противоречие с длинными завитыми волосами, мягко ниспадавшими на его плечи и придававшими ему ангельский облик.

Роз подошел к внутренней двери, постучался и открыл ее, не дожидаясь ответа. Он возвестил о приходе Луи и провел его в обширную прихожую, через которую они прошли в огромную залу — отсюда начиналась длинная анфилада парадных галерей.

Министр в пунцовой сутане стоял перед аналоем и беседовал с другим посетителем в черном бархатном наряде. Луи никогда его не встречал. Незнакомец, волосы у которого были столь же черными, как его камзол, носил квадратную бородку в форме утиного хвоста и короткие усы на итальянский манер. Он с большим рвением раскладывал на маленьком столике несколько пар кожаных перчаток.

— Мсье шевалье! — воскликнул Мазарини, нарочито усилив свой сицилийский акцент. — Как я рад вас видеть!

Луи приблизился, слегка оробев от пышного убранства огромного рабочего кабинета. Здесь царили показная роскошь и одновременно изысканный вкус коллекционера. Мазарини тем самым желал продемонстрировать гостям как свое богатство, так и любовь к искусству.

Тут было великое множество мраморных столиков и шкафчиков из черного дерева или других ценных пород. Почти везде на перламутровых и черепаховых консолях возвышались античные бюсты — белые, раскрашенные или бронзовые. На большом столе, сделанном из черного египетского мрамора с ножками в форме коринфских колонн, стояли две изумительные вазы из голубого порфира. Целую стену занимали книжные полки, заполненные томами в цельных кожаных переплетах, с гербом кардинала на корешках. На других стенах были развешаны картины, среди которых Фронсак узнал несколько полотен Симона Вуэ, «Милосердие» Жака Бланшара, «Ромула и Тита» Гершена, а также «Геркулеса и Омфалу» Франческо Романелли. На полу лежали турецкие, персидские и китайские ковры.

Покрытые коврами кресла и банкетки были расставлены вокруг огромного рабочего стола, а в глубоком мраморном камине весело полыхал огонь.

— Позвольте представить вам моего друга, Томмазо Гандуччи, — сказал Мазарини. — Томмазо продает лучшие перчатки и духи в Европе! Я выписал его из Флоренции. Посмотрите, что он мне принес…

Кардинал знаком предложил Луи подойти к аналою.

— Томмазо еще и старый друг моей семьи, — весело заявил министр. — При нем вы можете говорить открыто, без всяких опасений.

Он нарочито положил левую руку на плечо перчаточника, чтобы подчеркнуть, насколько доверяет ему.

— Вчера я получил памятную записку, которую мсье Ле Телье вручил мсье д’Обрэ, а тот передал моему славному Розу, — продолжал министр. — Вы на самом деле уверены, что мсье Мансье был убит?

— Да, монсеньор, — ответил Луи, несколько сбитый с толку присутствием флорентийского перчаточника. — Я убежден: тот, кто руководит шпионской сетью, знает, что я вышел на его след. Цель этого преступления — заставить меня прекратить расследование.

— Значит, наш шпион — это Мансье. И убили его, чтобы он не проболтался.

— Быть может, да, монсеньор, а быть может, нет…

Мазарини улыбнулся, щуря глаза, словно кот. Он обожал парадоксы такого рода.

— Его могли убить, чтобы внушить мне уверенность в его виновности, — пробормотал Луи.

Министр медленно кивнул.

— А как думаете вы, Томмазо?

— Во Флоренции именно так бы и поступили, — улыбнулся перчаточник. — Убить невиновного, чтобы внушить, будто он покончил с собой из страха или желая избегнуть позора!

— В таком случае настоящий шпион по-прежнему на свободе.

— Вот именно, монсеньор.

Мазарини поморщился:

— Будьте осторожны, мсье Фронсак, эти люди могут заняться и вами.

— Я знаю, монсеньор.

Луи не хотел рассказывать о покушении на Гастона, поэтому больше ничего не добавил.

— Что еще вы выяснили, мсье Фронсак?

Тут Луи рассказал о том, что удалось узнать в ходе слежки за служащими Россиньоля. Гарнье и Мансье он уделил немного внимания, зато более подробно остановился на странном поведении кузена Сюлле де Нуайе и его визите в книжную лавку «Под эгидой Рима». Дольше всего он говорил о Клоде Абере, подчеркнув, что тот проживает на постоялом дворе «Голландия» и неоднократно посещал игорный дом «Азар».

— Вы познакомились также и с сестрой мсье Гарнье, — безразличным тоном произнес Мазарини, когда Луи завершил свой рассказ.

— В самом деле, монсеньор, — ответил Луи, не желая распространяться об обстоятельствах знакомства, хотя был убежден, что министру это известно. — Это произошло в воскресенье, на приеме у мсье д'Аво.

— Мне сказал об этом мсье Сервьен. Мадам Муайон очень талантлива… хотя сам я предпочитаю Караваджо и моих сицилийских мастеров. Разумеется, я имею в виду живопись.

С двусмысленной улыбкой он взмахнул рукой в сторону полотен своей галереи.

— Что вы думаете об этом книготорговце? Шарль де Бреш — его настоящее имя?

— Кажется, ему можно доверять. В любом случае книготорговец он хороший. Я купил у него книгу, которую он мне рекомендовал. Для моей супруги… и ей книга понравилась.

Следовало ли, несмотря ни на что, поделиться своими подозрениями? Он сделал паузу, а затем изложил факты следующим образом:

— По правде говоря, он прислал мне несколько романов, чтобы жена их просмотрела. Она выбрала один, остальные я вернул ему. И при этом встретил монсеньора Фабио Чиджи, который купил редкую книгу в подарок нунцию.

— Фабио Чиджи, посланника Урбана Восьмого к парижскому нунцию! — резко перебил его взволнованный перчаточник. — Вы уверены?

— Да, мсье, — ответил Луи, пораженный этой вспышкой итальянца. — Мой друг Поль де Гонди показал мне его на приеме у графа д'Аво.

— Как расцениваете вы появление мсье Абера у мадемуазель де Шемро? — тут же спросил Мазарини, словно желая сменить тему.

— Он игрок, монсеньор. Это человек, одаренный способностью к манипуляции числами, и, по моему мнению, он пытается использовать свои таланты с целью обогащения.

— Вы кого-нибудь из шифровальщиков уже подозреваете?

— Пока нет, монсеньор.

Луи на мгновение умолк, а затем продолжил:

— Мсье де Бриен сказал мне, что сейф с реестрами кодов, возможно, был вскрыт. Не вижу, каким образом один из шифровальщиков сумел бы раздобыть ключ. Следовательно, в дипломатическую службу, вероятно, проник не один шпион.

— Я уже размышлял над этим, Фронсак. Это было бы ужасно, ведь конференция в Мюнстере открывается всего через месяц! — пробормотал кардинал. — Поскольку мы уверены, что враги полностью или частично завладели шифрами, необходимо добиться, чтобы наши курьеры не попадали в их руки. Чаще всего противники раскрывают наши секреты, как и мы их, захватывая гонцов. Ле Телье задумал создать для конференции в Мюнстере новый корпус гонцов, члены которого будут отбираться из лучших гвардейцев или мушкетеров. Морис де Колиньи получит патент на командование ими. Он очень смелый человек, к тому же близок к д'Энгиену и принадлежит к семейству, всегда верно служившему королевству.

— Мсье Ле Телье говорил мне об этом, монсеньор.

Беседа, очевидно, близилась к концу, и кардинал дал это понять:

— Вы можете рассчитывать на любую необходимую помощь со стороны мсье Сервьена. Он обладает большим опытом в области шпионажа. Занимался разведывательными делами с Англией еще в те времена, когда был интендантом юстиции в Гиени. Без колебаний обращайтесь также к его племяннику, мсье де Лиону. Он один из моих секретарей.

Теперь Луи желал поделиться своими соображениями, но его смущало присутствие флорентийского перчаточника.

— У меня есть последнее предложение, которое мне хотелось бы обсудить с вами. Оно касается шифровального бюро.

— Я уже сказал вам, Фронсак, вы можете без опаски говорить в присутствии Гандуччи, — улыбнулся Мазарини, заметив его колебания.

— Хорошо, монсеньор, — с некоторой холодностью ответил Луи. — Мсье Россиньоль объяснил мне не только различные методы шифрования, но также способы, какими можно прочитать зашифрованные послания. Как правило, посредством предательства, однако не всегда. Порой во вражеском лагере находятся одаренные люди, похожие на самого Россиньоля, способные при помощи одной лишь ловкости раскрыть шифр депеш.

— Я это прекрасно знаю, шевалье. Однако против таких талантов мы бессильны, увы!

— Я в этом не уверен, монсеньор. В конечном счете, речь идет всего лишь о логической задаче. Я обсудил пришедшую мне в голову мысль с бароном де Монтозье. Я спросил его, возможно ли создать код, который не раскроет даже самый талантливый человек на свете.

— Это химера, мсье Фронсак. Я был солдатом и дипломатом, знал многих, кто пытался создать подобные шифры. Но всегда находился кто-то, более одаренный, чем они, и разгадывал их шифры.

— Однако мсье де Монтозье полагает это возможным, и мне хотелось бы пристальнее изучить проблему. Он посоветовал мне встретиться с людьми, сведущими в математике, и поговорить с ними.

— Ну что ж, встретьтесь и поговорите, — с иронией произнес Мазарини, — но я по-прежнему убежден, что в данной сфере Россиньоль — самый компетентный человек в Европе. Если ему не удалось создать идеальный шифр, значит, этого не сумеет сделать никто.

— Я обязательно сообщу ему все, что мне удастся узнать, монсеньор, — пообещал Луи, игнорируя замечание министра.

Мазарини улыбнулся и благожелательным жестом дал понять, что аудиенция окончена. Луи поклонился.

С перчаточником он распрощался простым кивком и тут же вышел.

Зачем Мазарини вызвал меня? — спрашивал себя Луи, с некоторым раздражением покидая кабинет министра. — Кардиналу уже было известно все, что он, Луи, рассказал ему. И почему Томмазо Гандуччи — перчаточник! — присутствовал при столь конфиденциальной беседе?

Пустой был визит, с досадой подумал Луи. Чтобы успокоиться, он решил пройтись до улицы Пти-Шан — для этого достаточно было свернуть на улицу Бон-Занфан — и нагрянуть к своему другу Тальману неожиданно.

Он тут же одумался: ему следовало быть осторожным после того, что произошло во дворце Аво. И он попросил Туссена Роза найти кого-нибудь, кто отвез бы его в карете в отцовскую контору.

Поскольку Исаак де Порто уже сменился, домой его проводил отряд гвардейцев.

Мазарини остался наедине с перчаточником.

— Мсье Фронсак не пожелал сказать мне все, — насмешливо произнес сицилиец.

— Он должен знать, что вам известно о нападении на его друга и, быть может, о покушении, жертвой которого едва не стал он сам, монсеньор.

— Конечно! Фронсак силен, но я не думал, что он столько раскроет всего за два дня! Отныне он мешает нашим врагам, и они попытаются от него избавиться.

— Именно этого вы и хотите, монсеньор!

— Действительно, это единственный способ заставить их раскрыться, но я не желаю, чтобы они убили его! Он мне еще нужен! Если это окажется необходимым, я прекращу игру.

— Что следует делать мне, монсеньор?

— Для этого я вас и вызвал. Вы хорошо разглядели Фронсака. С настоящей минуты вы будете неотступно следовать за ним. Те, кто стоит за шпионской сетью, неизбежно нападут на него. Вы должны защитить его и обнаружить их. Узнайте, кто они.

— Фронсак всегда служил приманкой в ваших играх, не правда ли, монсеньор?

— Разумеется! Мне нужны приманки, чтобы напугать противника, в данном случае он — единственная, но я полагал, что у меня будет больше времени. Этот чертов Фронсак нагнал на них страху слишком быстро!

— Когда я обнаружу ваших врагов, как мне поступить, Ваше преосвященство?

— Я приму решение, — уклончиво ответил кардинал, подняв руку.

— Мне понадобится помощь, монсеньор.

Мазарини на мгновение задумался.

— У меня есть для вас только Исаак.

— Он подойдет. С сегодняшнего дня я неотступно буду следовать за Фронсаком.

Задолго до того, как улицу Сен застроили с обеих сторон красивыми особняками, она представляла собой земляную дорогу, идущую вдоль рва и городских стен. Этот путь называли дорогой к Пре-о-Клерк, поскольку она вела к лугу на берегу Сены, где университетские клерки любили встречаться для забав или драк. Потом Пре-о-Клерк стала местом эстрапады — казни на дыбе, предназначенной для солдат-дезертиров, которых много раз сбрасывали на веревке со столба высотой в несколько туазов, пока тела их не распадались на части. Парижане очень любили это зрелище. Несмотря на смену специализации, за Пре-о-Клерк сохранилось прежнее название.

На этой дороге в Средние века появилась таверна «Малыш-мавр», которую посещали люди судейского сословия. В те дни, когда происходила наша история, таверна эта еще существовала, но была стиснута с двух сторон особняками, появившимися на улице Сен, и клиентура ее стала другой: теперь сюда ходили литераторы и дворяне.

В то время как Луи Фронсак возвращался в контору своего отца, а Мазарини беседовал с перчаточником, скрюченный карлик, на редкость уродливый, но одетый с чрезвычайной элегантностью, яростно бранил шевалье де Шемро.

Они сидели вдвоем за столом в самом темном углу таверны «Малыш-мавр».

— Вы бездарь и вдобавок глупец, Барбезьер! Оба были у нас в руках, а вы их упустили!

— Как мог я предположить, мсье маркиз, что этот Фронсак найдет своего друга в заброшенной конюшне?

— Я предупреждал вас: Фронсак очень ловок! Слишком ловок для вас в любом случае! Кстати, где ваша сестра?

— В надежном месте, мсье. Ее дворец закрыт, и даже если туда придут с обыском, ничего не найдут.

Карлик бросил взгляд на посетителей таверны, писателей и художников, весьма многочисленных в этот вечер. Не обнаружив ни одного знакомого лица, он продолжил, понизив голос:

— Скажите ей, чтобы она пришла ко мне во дворец герцога де Лианкура. Сейчас я живу там. В самом ближайшем будущем мы должны избавиться от Фронсака. Вы сумеете быстро собрать нескольких человек, хорошо орудующих кинжалом и не задающих лишних вопросов?

— Да, мсье.

— Прекрасно, наблюдайте за конторой его отца. Если Фронсак выйдет сегодня вечером, сделайте все необходимое.

Он встал, и шевалье де Шемро отвернулся, настолько страшным было лицо этого чудовища с расплющенным носом, запавшими глазками, гнилыми зубами и мучнистой кожей. Внезапно ему стало жаль сестру, вынужденную встречаться с этим человеком и отвечать на его любовные ласки.

Днем Жюли предстояло отправиться к модистке. Луи почувствовал себя таким униженным из-за того, как были одеты подруги маркизы де Рамбуйе, что настоятельно попросил жену заказать себе модное атласное платье, сколько бы это ни стоило. Отвезти ее должен был Никола.

Утром Гофреди зашел к Жедеону Тальману, который сказал, что будет свободен и сможет принять Луи, когда тот пожелает, поэтому они вдвоем направились к нему, как только уехала Жюли.

Банк Тальмана — с прошлого года им управлял Пьер, сводный брат Жедеона, — принадлежал к числу крупнейших в королевстве. Он насчитывал несколько филиалов, главный находился в Ла-Рошели. Тальманы занимались морским фрахтом, а также брали на себя откупы, в частности, большие аренды.

Жедеону было примерно столько же лет, как и Луи. Ремесло банкира его не очень увлекало. Впрочем, он не был настоящим партнером своего брата и принимал участие в работе банка только в качестве юриста. Отец даже хотел купить ему должность советника парламента.

Любил же Жедеон писать, но больше всего интересовали его всякого рода слухи, сплетни и домыслы, гулявшие по салонам. Он коллекционировал немыслимые признания, странные выходки, бесчестные поступки и семейные тайны как придворных, так и представителей зажиточной буржуазии. Он внушал такое доверие людям, что от него не ускользало ничего, будь то альковные тайны или злобные клеветнические измышления.

Луи много раз обращался к нему, чтобы получить сведения, связанные с расследуемыми им делами.

Гофреди и его хозяин назвали свои имена банковскому привратнику, и тот пропустил их во двор, где они оставили лошадей.

Здание, служившее резиденцией банка, было самым большим, но к нему вплотную примыкали жилые дома. На первом этаже, где располагались кухня, хозяйственные службы и конюшня, были также окошечки, за которыми под руководством главного кассира и бухгалтера священнодействовал целый рой мелких служащих. На двух верхних этажах находились жилые помещения и служебные конторы. Только Пьер, Жедеон и их престарелый отец имели в своем распоряжении по две комнаты, однако Жедеон использовал одну из них в качестве библиотеки и кабинета для приема клиентов. В доме обитали также сестра Пьера и Жедеона Мари и их младший брат Франсуа.

Лакей провел посетителей в кабинет-библиотеку, просторную комнату, обшитую панелями. Две стены занимали книжные полки, на которых стояли издания в кожаных переплетах. Меблировку составляли большой рабочий стол Жедеона, стол поменьше, накрытый зеленой суконной скатертью с шелковой бахромой, три полукруглых кресла и четыре стула с цветастой обивкой. Камин, выложенный голубыми голландскими изразцами, источал приятное тепло.

Гофреди, по обыкновению, застыл у двери, словно на карауле. После обмена светскими любезностями Луи честно признался другу, что желает знать все об Антуане Россиньоле, графе д'Аво и Абеле Сервьене. Зато о Прекрасной Блуднице он предпочел не расспрашивать — из опасения, что придется рассказать и об обстоятельствах их знакомства.

— Антуан Россиньоль принадлежит к числу наших старых друзей, — начал Тальман. — Он живет на улице Нёв-Сент-Огюстен. Кажется, у него большие способности к математике, но во всем остальном это человек простой, ведущий размеренный образ жизни. Мы с Пьером прозвали его «беднягой». Ни одной подлой черты ты в нем не найдешь.

— Наш друг Венсан сказал мне много добрых слов о Клоде де Меме, графе д'Аво. Впрочем, я и сам познакомился с ним. Он произвел на меня впечатление честного человека.

На сей раз Жедеон отрицательно покачал головой:

— Я так не скажу. Ты знаешь, я люблю Венсана как брата, но в отношении графа д'Аво ему слепит глаза дружба. Они вместе были в коллеже. Д'Аво помог ему соблазнить мадам де Сенто, поэтому он видит в нем одни только достоинства. На самом деле д'Аво суетный прожигатель жизни, тщеславный и поверхностный. Чтобы добиться поддержки его брата, председателя де Мема, королева предложила ему пост суперинтенданта финансов, хотя к этой должности он совершенно непригоден. Но это еще не самое печальное. Не забывай, что д'Аво — ярый сторонник святош! Клод де Мем, хоть и ведет себя как свободолюб, на самом деле непримиримый католик, одна из главных опор партии святош, и его всегда тайно поощряла Испания. Он желает сближения с Габсбургами и отвергает идею союза с протестантскими принцами, чтобы раскрыть границы королевства. Он будет очень плохим защитником наших интересов в Мюнстере.

Эта обличительная речь удивила Луи и оживила его подозрения. Но ведь граф д'Аво обладал шифром Россиньоля: зачем ему устраивать кражу депеш? Однако весьма неприятным выглядел тот факт, что он дважды посещал «Азар», когда там находился Клод Абер. Что до его дружеских — или любовных — отношений с Прекрасной Блудницей, то это лишь усугубляло дело.

Он сделал осторожную попытку прощупать почву:

— Я встретил мсье д'Аво в игорном доме, который содержит мадемуазель де Шемро.

— Прекрасная Блудница? Знаешь, какую песенку распевали О ней в Париже несколько лет тому назад?

— Нет, — сказал Луи, ожидая услышать что угодно.

— Ла Мот сказала как-то Ришелье: / Давай любить друг друга, / Поцелуемся и все такое. / Шемро сказала ему: / Плутишка, возьми меня…/ Оставь Ла Мот, — пропел Тальман с блудливой улыбкой.

Луи тоже улыбнулся, подумав, следует ли ознакомить Гастона с этими похабными куплетами.

— А мсье Сервьен? Второй наш полномочный представитель? — спросил он.

— Это человек совершенно другого склада. Сервьен — сама прямота. Он был государственным секретарем по военным делам в кабинете министров Ришелье и всегда противился внешней политике, за которую выступали святоши. Это и стало причиной его опалы. Кардинал предпочел пожертвовать им, чтобы сохранить равновесие между партиями. К счастью, Мазарини вновь призвал его после смерти короля, и, похоже, теперь он пользуется полным доверием королевы. Сервьен — твердый сторонник внешней политики Ришелье, которую продолжает Анна Австрийская и которую можно резюмировать следующим образом: ослабить мощь Испании и империи, опираясь на протестантские страны, такие как Швеция и Соединенные провинции. Кстати, у него много друзей в Голландии. И ты можешь быть уверен, что я, будучи сам протестантом, целиком и полностью поддерживаю эту доктрину.

При дворе Сервьен пользуется поддержкой родного племянника, Юга де Лиона, секретаря кардинала по всем дипломатическим вопросам. Ты же знаешь, двор — это осиное гнездо, где постоянно расставляются западни и ловушки. Лион обеспечивает своему дяде защиту, предупреждая его о капканах, которые готовят ему враги.

Все эти сведения подтверждали то, что уже было известно Фронсаку. Сервьен вне подозрений в этом деле о шпионаже. Однако весьма интригующими выглядели его странные отношения с Луизой Муайон. Тем более что брат этой женщины — один из шифровальщиков Россиньоля.

— Граф д'Аво не скрывает своих любовных связей, — сказал он. — А как насчет мсье Сервьена?

— Ни одной такой не знаю, если не считать его связи с собственной женой.

— Ты слышал о Луизе Муайон? Очень красивая женщина, художница, замужем за лесоторговцем по имени Этьен Жирардо де Шанкур. Я недавно познакомился с ней, и мне показалось, что они с Сервьеном весьма близки.

— Разумеется, я знаю ее! Подобно мне, она протестантка, и я часто встречаюсь с ней в храме Шарантон. Можно даже сказать, что мы друзья. Но если ты вообразил, что она любовница Абеля Сервьена, это ошибка, она женщина с сильным характером, невероятно строгих правил в том, что касается и нравственности, и религиозных убеждений. Она любит мужа и, конечно же, не изменяет ему. Если между ней и Сервьеном есть какие-то отношения, это связано с чем-то другим.

Луи задал другу еще несколько вопросов о графе д'Аво и Абеле Сервьене, но полученные ответы ничем не поколебали то представление о характере и поведении этих людей, какое у него уже сложилось раньше. Этот визит лишь подтвердил его собственные суждения.

Луи тепло поблагодарил друга за помощь, однако Жедеон не пожелал отпустить его так быстро и распорядился подать небольшое угощение, так что распрощались они с наступлением темноты.

Снова сев на лошадей, Луи и Гофреди направились к кресту на улице Пти-Шан, намереваясь вернуться в контору.

На улице Пти-Шан торговых лавок не было. Здесь обитали только зажиточные буржуа, магистраты и финансисты. Три дома отделяли банк Тальмана от особняка Главного казначея, мсье де Ла Базиньера. Чуть дальше, на улице Нёв-де-Пти-Шан, возвышался роскошный дворец банкира Партиселли д'Эмери, недавно назначенного генеральным контролером финансов, а Юг де Лион проживал недалеко от монастыря обновленных августинцев. Во всех этих особняках и дворцах имелись прочные двери или наглухо запертые ворота.

В этот час улица была особенно темной и безлюдной. Они миновали всего несколько домов на пути от банка Тальмана, как из глубины одного из дворов выскочил какой-то оборванец. Он левой рукой схватил коня Луи под уздцы, а правой рассек подпругу, ранив при этом бедное животное. Лошадь резко взвилась на дыбы, и всадник вылетел из седла.

Четверо других наемных убийц, вооруженных длинными рапирами, возникли из другого проулка. Гофреди догадался, что им нужен Луи. В темноте лошадь была для него лишь помехой. Он спрыгнул на землю перед своим господином и, ухватив того за ворот камзола, повлек к одной из дверей.

Луи не был ранен, только оглушен и растерян. Выпрямившись, он увидел, что его телохранитель выхватил шпагу и, делая широченные мулине, удерживает атакующих на дистанции.

Левой рукой Гофреди принудил его оставаться у себя за спиной. И Луи прижался к двери, возле которой они укрылись, тщетно пытаясь определить число напавших на них разбойников. Но было так темно, что он мог различить только отблески скрещивающихся рапир.

Шумная схватка обратила их лошадей в бегство. Слышался только скрежет стальных клинков.

Фронсак подумал, что, если никто не придет к ним на помощь, дело может кончиться плохо. Сам он не вооружен — и сейчас сожалел об этом, а спутник его не одолеет четверых или пятерых противников. А вероятно, их даже больше. Тогда Луи закричал:

— Помогите! На нас напали разбойники! Помогите!

Но, как и следовало ожидать, на его крики никто не откликнулся.

Гофреди, продолжая отбивать удары, увидел при свете факела, что один из убийц, державший короткую аркебузу, запалил огниво, чтобы поджечь фитиль.

Рассудив, что хозяин пока в безопасности, старый солдат вытащил кремневый пистолет из кармана своего пунцового плаща и прицелился в человека с аркебузой. Пламя еще горевшего огнива позволило ему выстрелить негодяю в левый глаз. Тот рухнул на землю.

Тогда двое убийц попытались обойти старого рейтара, чтобы заколоть Луи. Гофреди швырнул ставший бесполезным пистолет в лицо ближайшего из нападавших и, оглушив его этим ударом, вонзил ему в глотку острие шпаги.

Фронсак теперь достаточно привык к темноте и разглядел, что остается еще четверо убийц. Гофреди в его возрасте не сможет долго отбиваться. Луи подумал, что хорошо бы подобрать рапиру одного из мертвецов, но та, которую он видел, валялась слишком далеко. Не придумав ничего лучшего, он вновь принялся вопить, призывая на помощь.

Гофреди тоже кричал, осыпая нападавших оскорблениями, угрожая и пытаясь нагнать на них страху:

— Негодяи! Трусы! Я из вас фарш сделаю!

Не помня себя от ярости, он сделал резкий выпад и пронзил шпагой самого дерзкого из убийц, но, пока тот пытался вырвать застрявший в груди клинок, получил удар в левую руку. Это была всего лишь царапина, однако рукав его камзола тут же побагровел.

На мгновение бой прекратился. Круг из троих убийц распался. Нападавшие знали теперь, что страшный старик ранен, и не хотели рисковать. Они рассудили, что времени у них достаточно — нужно только, чтобы рейтар обессилел от потери крови, и тогда покончить с ним будет легко.

Ибо, несмотря на крики и вопли, никто не пришел, хотя обитатели ближайших домов, несомненно, слышали скрежет клинков и призывы о помощи. Хозяева в большинстве своем держали крепких лакеев и порой даже вооруженную охрану, но предпочитали сидеть взаперти, дожидаясь, пока все стихнет, чтобы послать затем одного из слуг за караульной стражей в совсем близкий Пале-Рояль.

Зачем влезать в скверную схватку, которая никак их не касается? — говорили они себе.

Луи знал, что они погибли. Он подумал, что хотел бы узнать, кто напал на них. Ему не удалось разглядеть ни одного лица. Был ли с ними брат Прекрасной Блудницы? — тщетно вопрошал он себя.

Внезапно трое убийц вновь ринулись на Гофреди. Рапира старого рейтара мелькала всюду, отражая удары других клинков с магической ловкостью и быстротой. Однако левая его рука бессильно свисала вдоль тела, и, прикоснувшись к ней пальцами, Луи ощутил текущую кровь.

Фронсак перестал звать на помощь. Думая о жене, он ждал смерти, но тут с другого конца улицы послышался крик, затем другой:

— Не давать пощады!

— Бейте их! Смерть разбойникам!

— На помощь! — вновь завопил Луи.

Послышался выстрел, возможно сделанный в воздух, затем звучный топот сапог.

Железный круг исчез, и через мгновение убийцы уже мчались в направлении, противоположном крикам, а в окнах нескольких домов появились зажженные факелы.

Именно в этот момент Гофреди упал на землю, и его рапира звякнула о булыжник.

— Луи? Ты ранен? — раздался встревоженный возглас.

Фонарь приближался, пока Фронсак, встав на колени, осматривал рану своего телохранителя.

— Луи? — повторил в отчаянии тот же человек.

Фронсак поднял голову. Он узнал голос Жедеона и заметил у него за спиной его старшего брата Пьера, а также нескольких лакеев или охранников банка с факелами и аркебузами. Некоторые держали в руках шпаги, а Тальман — еще дымящийся пистолет. Без сомнения, именно он и стрелял.

— Пустяки, мсье, — пробормотал Гофреди, пытаясь приподняться. — Не родился еще тот, кто отправит меня в мир иной!

— Жедеон, Гофреди ранен! Нужно срочно позвать врача! Кажется, на этой улице живет хирург.

— Все будет хорошо, мсье, клянусь вам! Это всего лишь царапина. Я потерял немного крови, но она течет уже не так сильно.

Луи помог ему встать на ноги. Один из лакеев поддержал рейтара, ухватив его под мышки.

— Пти-Пьер, Огюстен, ведите его в дом и по дороге никого к нему не подпускайте, — распорядился Жедеон. — Скажите моей сестре Мари, чтобы очистила рану и сделала перевязку. Сходите также за аббатом, он немного разбирается в медицине и знает, что надо делать.

Оба лакея, поддерживая Гофреди, двинулись по направлению к дому.

— Что случилось, Луи? Эти мошенники хотели отобрать у тебя кошелек?

— Нет, Жедеон, жизнь! — с вымученной усмешкой прошептал Фронсак.

— Ты их знаешь?

— Давай-ка осмотрим мертвецов!

Он взял у Тальмана фонарь. Пьер оставил себе факел одного из лакеев. Они склонились над первым трупом — разбойником, которому воткнули клинок в горло. Луи не знал его. На лице второго была маска, именно он получил пулю в глаз. Луи с отвращением снял маску, набухшую от крови и заполненную мозговым веществом. Несмотря на ужасную рану, он не мог ошибиться при виде мертвенно-бледного лица и больших ушей тощего человека с сальными волосами, рассыпавшимися по испачканной нечистотами мостовой.

Обе пряжки серого плаща на сей раз были застегнуты правильно. Это был шифровальщик Клод Абер, внучатый племянник свояченицы Бутийе де Шавиньи, более проворный в счете, чем в обращении с аркебузой, фитиль которой он так и не успел поджечь.

Значит, это и есть шпион? Гастон угадал, подумал слегка разочарованный Луи. Теперь, когда все стихло, он понял, что один из нападавших — брат мадемуазель де Шемро. Третий разбойник, которому Гофреди пронзил грудь, был ему незнаком.

— Вы подоспели вовремя, — сказал он Жедеону.

— Ты его знаешь?

— Да. Именно он был целью моего расследования. Вы с братом не поможете уложить их на наших лошадей и доставить во двор банка? Не хочу, чтобы сообщники явились за ними.

Нужно также послать кого-нибудь из лакеев за гвардейцами в Пале-Рояль.

— Они скажут, что это дело городской стражи, — вмешался Пьер Тальман, пожав плечами. — Никто и пальцем не шевельнет.

Брат Жедеона, толстяк с красным лицом, проницательный и жесткий в делах, строго судил власть, которая вечно нуждалась в деньгах и стремилась удушить налогами таких финансистов, как он.

— Они придут, Пьер, можешь не сомневаться. Я дам твоему слуге записку, в которой мсье Ле Телье предоставил мне право распоряжаться дворцовой гвардией. Пусть прихватит с собой также мсье Кольбера или Исаака де Порто, моего знакомого мушкетера.

Один из слуг уже возвращался бегом, с фонарем в руках и в сопровождении двух лакеев.

Совместными усилиями друзья подтащили трупы за ноги и перекинули через седла животных, которых затем отвели во двор банка.

Пьер поручил одному из слуг отправиться во дворец, и Луи вручил ему записку Ле Телье, объяснив, что следует делать. Лакея звали Гро-Жан, это был сильный сорокалетний мужчина, издавна служивший семье. Луи немного знал его и не сомневался, что он справится с поручением. Жедеон отдал ему свою шпагу, чтобы Гро-Жану было спокойнее.

Потом все вернулись в особняк, чтобы справиться о здоровье Гофреди. Старый солдат был обнажен по пояс, рука у него висела на перевязи. Он сидел перед кухонным очагом и с жадностью поглощал цыпленка, отхлебывая временами из кувшина с вином.

— Рана пустяковая, — сухо сказал Франсуа, младший брат Жедеона, который перевязал рейтара. — Почему на вас напали?

— Эти люди хотели меня прикончить, — мрачно ответил Луи. — Сожалею, что причинил вам такое беспокойство. Сейчас явятся мушкетеры и мсье Кольбер.

— Я знаю Жана-Батиста Кольбера, — отозвался старший брат, и в тоне его прозвучала ирония, смешанная с досадой. — Вы полагаете, такой человек потревожится ради вас?

— Он придет, — улыбнулся Луи. — И сразу уведомит мсье Ле Телье об этом нападении. — Он вздохнул. — Мне очень повезло, что вы услышали шум схватки, ведь мы были далеко.

— Но мы ничего и не слышали, Луи, — сказал Жедеон. — Нас просто предупредили!

— Каким образом?

— В ворота постучали, привратник подошел взглянуть. Какой-то человек хотел видеть мсье Жедеона Тальмана. Наш привратник предложил ему войти, однако незнакомец отказался. Он только попросил передать мне, чтобы я торопился. Он все повторял: «На улице сейчас убивают друга мсье Тальмана. Спешите к нему на помощь, пока не поздно».

— Так и сказал? Он знал меня? Но кто же этот человек?

— Понятия не имею, Луи. Он сразу ушел. Я не видел его, но привратник наш утверждает, что он говорил с итальянским акцентом. Как бы там ни было, мы с братом взяли палаши и фонари, позвали слуг и бросились на улицу. Тут мы и услышали, как ты зовешь на помощь.

Луи не знал, что и думать. Кто же этот незнакомец с итальянским акцентом?

— Он назвал меня по имени?

— Я не… не знаю. Надо бы расспросить привратника.

— Нет, — вмешался Пьер. — Привратник заверил меня, что он говорил просто о друге мсье Тальмана. Мы не знали, о ком идет речь.

— У тебя есть знакомые с итальянским акцентом?

Жедеон расхохотался:

— На этой улице, где живут одни финансисты и банкиры? По меньшей мере, половина из них итальянцы!

Наверное, простая случайность, подумал Луи. Какой-нибудь сосед, котор