Французская литературная сказка XVII – XVIII вв.

де Ла Круа Франсуа Пети

Фенелон Франсуа де Салиньяк де Ла Мот

Бернар Катрин

де Келюс Анн Клод Филипп

Левек Луиза

де Лафонтен Жан

Вольтер

Гамильтон Антуан

д’Онуа Мари-Катрин

Руссо Жан-Жак

Перро Шарль

Казот Жак

Дюкло Шарль Пино

де Любер Маргарита

де Ла Форс Шарлотта Комон

Вольтер [122]

 

 

Что нравится дамам

[123]

В то время как дневное божество На Африку свой пламень обращает, У нас же кратко царствие его, И зимний вечер рано наступает — Покончив с ужином, [124] возьмусь-ка я, Чтоб разогнать вечернее унынье, Рассказывать, любезные друзья, [125] О бедном, но отважном паладине: Его же имя было — Жан Робер, А сюзерен — великий Дагобер. [126] Он возвращался из святого Рима, [127] Превосходящего античный Рим; Добычею служили пилигриму Не лавры, в битвах сорванные им, Но индульгенции и отпущенья, Молитвы, образки и разрешенья. Он вез немало этого добра, А денег мало; ибо благоденство Дарила та суровая пора Не рыцарям, а только духовенству. Мессир Робер, короче, в мире сем Владел конем, оружием и псом; Зато ему природа подарила Красу Адониса, Геракла силу; Он молод был, отважен и умен, Что ценится равно у всех племен. Лютеция [128] была уж недалече, Как в роще, окаймлявшей Шарантон, [129] С косою русой бойкая Мартон Попалась, на беду, ему навстречу: Изящный стан, подол не так длинен, Чтоб скрыть очаровательные ножки; Букетик роз и лилий вместо брошки, Завидуя красе ее ланит, Меж пары крепких яблочек торчит, Подобных алебастру белизною; Подъехав, рыцарь видит пред собою Прелестнейшее личико, из тех, Что вводят даже праведного в грех. А в общем, эта нимфа молодая, Передником корзинку прикрывая, Во всеоружье всевозможных чар Несла сырые яйца на базар. Мессир Робер, желаньем пламенея, С коня соскакивает перед нею: «Все двадцать золотых, что я имею, Я вместе с сердцем вам готов под несть!» Смущается Мартон: «Какая честь!» Робер красотку обнимает смело [130] — И пали наземь два сплетенных тела, И только захрустела скорлупа. Робер не видел — так любовь слепа, — Что конь, не чувствуя хозяйской власти, Умчался прочь, испуган буйством страсти: Его монах прохожий изловил И в монастырь неспешно потрусил. Когда ж, наряд оправив честь по чести, Спросила плату с рыцаря Мартон, Увидел тот, растерян и смущен, Что лошади с казною нет на месте. Робер попал в хороший переплет: Мартон оскорблена и жаждет мести, И Дагоберу жалобу несет: Ее-де изнасиловал мошенник, А главное, сулил, а не дал денег. Король сказал: «Претензия ясна. Итак, насилье — главная вина. Но быть судьей такого рода жалоб Моей супруге Берте [131] надлежало б: Свою обиду выскажите ей, И наказанье понесет злодей». Мартон идет и к Берте с той же речью; А та при всем своем добросердечье Строга и непреклонна, как скала, В вопросах целомудрия была. Вот Берта собрала в судебном зале Большой совет блюстительниц морали; [132] Мессир Робер с повинной головой Предстал обезоруженный, босой, Признался им, как, проезжая лесом, И впрямь он согрешил, попутан бесом, И как об этом сожалеет он, — И тут же к смерти был приговорен. А рыцарь был уж так хорош собою, Румян и строен и во цвете лет! Пролили королева и совет Слезу над обреченной красотою; Вздохнула, пригорюнившись, Мартон — Все пожалели рыцаря. А Берте Припомнился тогда один закон, Способный бедняка спасти от смерти, Коль Бог его умом не обделил — С условием, чтоб он определил, Придерживаясь веских оснований, Что всякой женщине всего желанней. Ответ же должен точен быть и прям, И в то же время не обидеть дам. И вот решением всего совета Роберу задали загадку эту, А Берта сердобольная над ней Позволила подумать восемь дней. Робер поклялся пред честным советом, Что равно в срок он явится с ответом, Отвесил дамам вежливый поклон И удалился, в думу погружен. Он думал: «Как же это без обмана Сказать, что каждой женщине желанно, Да ни одну не рассердить? Увы, И так уж не сносить мне головы, А чем такие сложности, по чести, Уж лучше быть повешенным на месте!» Пошел Робер, куда глаза глядят; У жен, у дев он спрашивал учтиво, Чем женщины особо дорожат? Ответы были все разноречивы, К тому ж злодейки лгали все подряд: Несчастный рыцарь жизни был не рад. Закатывалось солнце дня седьмого, Когда вдали, под сению дубровы, Увидел он пленительнейших дев, Плясавших в хороводе на поляне: [133] Виясь, играли складки легкой ткани. Красы прозрачной дымкою одев; Зефир душистый, вея меж дерев, Волну кудрей подхватывал, буяня, А легкие стопы касались трав, Не сбив росы, травинки не примяв. Мессир Робер, иной не зная цели, Как расспросить об окаянном деле, Приблизился — но все исчезло вдруг, Лишь сумерки сгущаются вокруг. А перед ним, подпершися клюкою, Стоит старуха, скрюченная вдвое: [134] До подбородка крючковатый нос, На черепе клочки седых волос, Беззуба, красноглаза и согбенна; Морщинами изрыт землистый лик; Вкруг дряхлых бедер — ветхий половик, Едва лишь доходящий до колена. Перепугал героя этот вид. Она же дружелюбно говорит: «Дитя мое, я вижу, вы угрюмы, И вас томят мучительные думы. Откройтесь мне: на свете много мук, Но излиянья душу облегчают. И утешение находишь вдруг. Я знаю много: годы умудряют. И многим несчастливцам мой совет, Случалось, помогал избегнуть бед». «Ах, добрая душа, — Робер ответил, — Какой совет теперь меня спасет? Своею жертвой рок меня наметил, И завтра я взойду на эшафот, Коль не скажу в совете королевы, Что любо женщинам, не вызвав гнева». Старушка говорит ему: «Сынок, Ко мне вас привела Господня воля: Без страха ко двору явитесь в срок, Бояться казни вам не надо боле. Со мною вместе вы должны пойти, Секрет я вам открою по пути. Но за спасенье право я имею От вас вознагражденье обрести: Возьму я то, что мне всего милее. Неблагодарность всех грехов черней: Клянитесь же красой моих очей, Что будет все по моему желанью». Сдержав улыбку, дал он обещанье. «А вы не смейтесь: речь не о пустом», — Заметила карга. И вот вдвоем Они пред королевою предстали. Немедленно судилище созвали, И рыцарь так держал пред ним ответ: «Сударыни, я знаю ваш секрет, Проведал ваше главное пристрастье Везде, всегда, в былом, теперь и впредь: Не в том любая дама видит счастье, Чтоб множество любовников иметь; Но всех сословий жены, девы, вдовы, Дурны, красивы, ласковы, суровы — Желают все, по мненью моему, Любой ценой главенствовать в дому. Для женщин власть всегда на первом месте; И в этом я уверен, хоть повесьте». Признавши справедливость этих слов, Решили дамы, что ответ толков. И Берте руку целовал с поклоном Оправданный Робер, когда пред троном Предстала грязная, в лохмотьях вся Старуха, правосудия прося И следующим образом взывая: «О Берта! О владычица благая, Чей слова лжи не вымолвил язык, Чей острый ум все сущее постиг И чья душа полна благоволенья! В долгу сей рыцарь за свое спасенье Передо мной и мудростью моей: Он клялся мне красой моих очей Награду дать по моему желанью: Пускай теперь исполнит обещанье». Робер сказал: «Она права во всем: Я рад бы за. добро воздать добром; Но двадцать золотых, вооруженье И лошадь — было все мое именье; А инок некий, блудом возмущен, И это взял, когда я был с Мартон. И со спасительницею своею Сейчас я рассчитаться не сумею». Выносит королева приговор: «Добро вернут; наказан будет вор. И дело может мирно разрешиться Ко благу всех участвующих лиц: Пусть двадцать золотых возьмет девица По уговору и взамен яиц; Коня дадим почтенной этой даме, Оружье же останется за вами». «Спасибо, — молвит старая, — суду; Но не коня имела я в виду. Не нужно мне Робера достоянье: Лишь сам Робер и есть предмет желанья. Хочу царить я в сердце у него И чтобы жил он в счастии со мною. Ревнивым сердцем жажду одного: Сегодня ж ночью стать его женою». Услышав сей нежданный монолог, Робер хладеет с головы до ног; Потом он поглядел, набравшись духу, Внимательно на жуткую старуху — И, в страхе отшатнувшись, еле смог Дрожащею рукой перекреститься И жалобно к судилищу воззвать: «За что посмешищем я должен стать? Да лучше уж извольте приказать На чертовой мне бабушке жениться! [135] Старуха бредит, выжив из ума». А та гнусит чувствительно весьма: «О, сколь жестокое пренебреженье! Неверный! Все мужчины таковы. Но хоть я не мила ему, увы, Моя любовь осилит отвращенье: Я им пленилась — и его пленю. Была б душа; и пусть я, без сомненья, Красу уже недолго сохраню — Зато, не расточась в пустых порывах, Созрели чувства; знаньем изощрен, Развился ум: ценил же Соломон Разумных женщин выше, чем красивых. [136] Конечно, я бедна, но что с того? Ведь бедность не бесчестит никого. Иль счастлив брак лишь роскошью постели? Вы сами, государыня, ужели, Прильнув на пышном ложе к королю, Сильнее любите, чем я люблю? Пример нам — в Филемоновом уделе: Любя Бавкиду [137] и любезен ей, Он век был счастлив в хижине своей. Лихие скорби, порожденья злата, Под сельским кровом неизвестны нам; Где нету роскоши, там нет разврата: Мы служим Богу, мы равны царям; Мы — основанье славы государства; Мы доблестных рожаем вам солдат; А разве ваши принцы заселят, Как бедный люд, обширнейшие царства? Коль материнским счастьем увенчать Мои надежды небу не угодно, Гимен иные блага может дать: Цветы прекрасны и когда бесплодны. И буду я до гробовой доски На дереве любви срывать цветки». [138] Старуха, говоря таким манером, Сумела тронуть дамские сердца: Не миновать несчастному венца. Что делать? Слово, данное Робером, Велит и отвращенье превозмочь. А дама пожелала непременно Верхом, в его объятиях, степенно Проследовать в убежище Гимена. И было все исполнено точь-в-точь. И вот с челом, покрытым мрачной тенью, Обняв супругу, едет наш герой, Стыдясь людей, дрожа от отвращенья; Он был бы рад спихнуть ее долой Иль утопить — но совладал с собой: Законы рыцарства — не то, что ныне, — В то время почитались, как святыня. Стремясь его уныние развлечь, Дорогою жена заводит речь Про подвиги былого поколенья: Как Хлодвиг [139] трех союзных королей Во оны дни убил рукой своей И как снискал у Господа прощенье; Как Божий голубь на глазах у ней Для короля Реми принес елей, И было то небесное знаменье, Чтоб принял он помазанье в крещенье. Она искусно строила рассказ, И ум, и сердце трогая зараз; В нем были и мораль, и остроумье, Которые наводят на раздумье, В сюжет занятный как бы между строк Включая ненавязчивый урок. [140] И дивны рыцарю рассказы эти: Внимает он, забывши все на свете. То слушает — и к ней его влечет, [141] То глянет на нее — и обомрет. Но вот чета подъехала к лачужке — Жилищу предприимчивой старушки. За брачный пир усажен был супруг Вкусить стряпни ее немытых рук; Убог был стол: здоровая диета, Как вчуже мудрецы внушают свету. Треногий столик молодой семьи Хромал, подгнивши; в этом же недуге Потрескивали шаткие скамьи. Потупив очи, кушали супруги. Но старушонка оживить обед Взялась изысканнейшей из бесед: Ее остроты были метки, милы И так уместны, что нетрудно было Принять их за свои. И наш герой Повеселел и был готов порой К ее уродству отнестись терпимо. Но кончен пир. Жена без лишних слов Препровождает рыцаря в альков. Душа его отчаяньем томима, Любую смерть он рад бы предпочесть, Но как же быть? Всего превыше честь. Он слово дал, и зло непоправимо. Не простыни, которые изгрыз, Казалось, легион голодных крыс, Не эта рвань, что прикрывала косо Тюфяк в последней степени износа, Его смущала: это полбеды. Гимена неизбежные труды В ужасном свете перед ним предстали. Он думал: «Это мыслимо едва ли! Мне в Риме, правда, довелось слыхать, Что благодать на все дарует силы; Но тут бессильны я и благодать. Жена добра, умна — все это мило, Но в щекотливом случае таком Что делать с добротою и умом?» Так добрый рыцарь сетовал. Но все же Прилег на край супружеского ложа. И холодность, обидную жене, Он попытался скрыть в притворном сне. Но, ущипнув притихшего соседа, Старуха молвит: «Спите, милый друг? Прелестник злой, жестокий мой супруг, Я ваша: увенчайте же победу. Стыдливости несмелые мольбы Умолкли, перед чувствами слабы: Пожните эти нежные трофеи! Ах, скольким мукам Ты обрек, Господь, С невинностию спорящую плоть! Я обмираю, таю, пламенею! Не в силах я соблазн преодолеть: Приди, я стражду, не могу терпеть! Смотри, ты клялся: с совестью не балуй!» Отважный наш Робер был добрый малый, И набожный, и честный: потому Старуху жалко сделалось ему. «Мадам, — он молвил, — я бы счел за счастье На вашу страсть ответить равной страстью, Но я не в силах». Старая в ответ: «Кто молод и благого полон рвенья, Тому задач невыполнимых нет, Была бы воля, доблесть и уменье. А при дворе какую славу вам Стяжает подвиг этакий у дам! Так в чем же вашей хладности причина? Противен запах вам или морщины? Герою ли теряться! В чем вопрос? Глаза закройте и заткните нос». Мессир Робер, неравнодушный к славе, Почел за долг, сомнения оставя, Победу одержать любой ценой: Он принял вызов и готов на бой. Зажмурился Робер, призвавши Бога И молодость свою себе в подмогу — И воля одолела естество. «Довольно, — дама ласково сказала. — Я вижу, что добилась своего. Мое над вами полно торжество — Я только этой власти и желала. Смотрите, сын мой, я была права: Жена и вправду в доме голова. Признайте же законом, милый витязь, Мою опеку с нынешнего дня. Велю вам для начала — подчинитесь! — Открыть глаза и глянуть на меня». Робер глядит: в каких-то незнакомых И освещенных с пышностью большой, Занявших место хижины хоромах Под пологом с жемчужной бахромой Богиня возлежит или принцесса: Что живопись Ванло [142] иль Апеллеса, [143] Лемуан, [144] Пигаль, [145] сам Фидий, [146] наконец! — Пред ней и кисть бессильна, и резец. Казалось ослепленному Роберу, Что, в томной неге разметав власы, Ему сама влюбленная Венера Явила сладострастные красы. «И я, и замок — ваши по условью, — Прекрасные уста произнесли, — Вы безобразьем не пренебрегли, И красота венчает вас любовью». Конечно, вам не терпится узнать, Какая дама рыцаря сумела Прибрать к рукам, а после обласкать? Так то была волшебница Ургела. [147] В беде французских рыцарей она Не раз спасала в оны времена. Блаженный век, что не смущался чудом! Век добрых бесов, фей и домовых, Друживших запросто с крещеным людом! Они давали пищу пересудам Под древним кровом замков родовых. У очага, в одном семейном круге Родители с детьми, соседи, слуги Заслушивались, если за ночлег Про духов врал прохожий человек. Теперь в загоне демоны и феи; В умах живут лишь здравые идеи, А милые фантазии мертвы; Одна рассудочность уныло чтится; Все гонятся за истиной, увы! Ах, есть, поверьте, толк и в небылице.

 

Белое и черное

[148]

В провинции Кандагар все знают историю молодого Рустана. Он был единственным сыном местного мирзы, а мирза — это то же самое, что маркиз у нас или барон у немцев. Отец Рустана честно нажил свое состояние. Молодому Рустану была предназначена в жены дочь такого же мирзы. Обе семьи страстно желали этого брака. Рустан должен был утешить на старости лет родителей, составить счастье своей жены, а также и свое собственное.

Но, на свою беду, он увидел принцессу Кашмира на ярмарке в Кабуле: эта ярмарка самая знаменитая на свете, куда более многолюдная, чем ярмарки в Бассоре или Астрахани; а приехал туда старый принц Кашмира вместе со своей дочерью вот почему.

У него пропали два самых ценных сокровища: алмаз, величиной с куриное яйцо, на котором индийские мастера выгравировали портрет его дочери (тогда они еще владели этим искусством, а теперь же вовсе его утратили), и дротик, который поражал любую цель, стоило владельцу лишь того пожелать, что не вызывает удивления у нас, но было необычным в Кашмире.

Эти сокровища похитил у принца собственный его факир и отдал их принцессе.

— Берегите как зеницу ока две эти вещи, — сказал он ей, — от них зависит ваша судьба.

После чего он исчез, и никто его больше не видел. Тогда-то принц Кашмира в отчаянии решил отправиться на ярмарку в Кабул — вдруг у кого-нибудь из купцов, съехавшихся сюда со всех концов земли, окажется его алмаз или дротик. А с дочерью он никогда не расставался. Принцесса взяла алмаз с собой, зашив его в пояс, но, не найдя столь надежного тайника для дротика, она оставила его в Кашмире, надежно спрятав в большой китайский сундук.

В Кабуле они встретились с Рустаном и полюбили друг друга со всей пылкостью юности и нежностью жителей их страны. Принцесса в залог своей любви дала Рустану алмаз, а Рустан на прощанье обещал тайно приехать к ней в Кашмир.

У молодого мирзы было два любимца, которые выполняли обязанности секретарей, конюших, дворецких и камердинеров. Одного звали Топаз, он был красив, хорошо сложен, кожа его была белей, чем у черкешенки, вежлив и услужлив, как армянин, мудр, как ученик Зороастра. Второй был красавец негр, еще более предупредительный и находчивый, чем Топаз, не смущавшийся никакими трудностями, и звали его Эбен. Рустан поведал им о своем намерении посетить Кашмир. Топаз постарался отговорить хозяина с осторожным усердием слуги, не желающего попасть в немилость, он напомнил Рустану, чем он рискует. Неужто он повергнет обе семьи в отчаяние? Неужто вонзит нож в сердце своих родителей? Рустан заколебался, но Эбен укрепил его в первоначальном решении и развеял все его сомнения.

Для столь долгого путешествия у молодого мирзы не было денег. Мудрый Топаз не сумел их добыть, Эбену это удалось. Он ловко выкрал алмаз у своего хозяина, заменил его поддельным, но похожим на него как две капли воды, а настоящий отдал под залог одному армянину за несколько тысяч рупий.

Получив деньги, маркиз мог отправиться в путь. Его пожитки погрузили на слона, все сели на лошадей. Топаз обратился к своему хозяину:

— Я имел смелость предостерегать вас от этой затеи, но, коль скоро я вас предостерег, мне остается только повиноваться, я в вашем полном распоряжении, моя любовь к вам беспредельна, я последую за вами хоть на край света, но по дороге обратимся за советом к оракулу, который находится всего в двух парасангах отсюда.

Рустан согласился. Оракул ответил:

— Ежели ты поедешь на восток, ты приедешь на запад.

Рустан не понял, что это должно означать. Топаз счел, что в таком ответе нет ничего хорошего. Эбен же, всегда готовый услужить, уверил Рустана, что ответ весьма благоприятный.

В Кабуле был еще один оракул, они обратились и к нему. Этот оракул ответил им следующими словами:

— Владея, ты владеть не будешь, победив, ты не победишь, ты Рустан, но перестанешь быть Рустаном.

Это предсказание было еще более непонятным, чем первое.

— Берегитесь, — говорил Топаз.

— Не бойтесь ничего, — говорил Эбен, и, как можно догадаться, этот советчик, поощрявший страсть и надежды своего господина, всегда оказывался прав.

Выехав из Кабула, караван вступает в бескрайний лес, они останавливаются перекусить и пускают лошадей пастись. Они собираются разгрузить слона, на которого навьючена вся снедь и посуда, как вдруг замечают, что в их маленьком караване не хватает Топаза и Эбена. Их зовут, их имена оглашают лес, слуги ищут их повсюду, надрываются в крике, но возвращаются ни с чем — никто не откликнулся на их зов.

— Мы видели только коршуна, он вступил в схватку с орлом и вырвал у него все перья, — говорят они Рустану.

Этот рассказ возбуждает любопытство Рустана, он идет к месту боя, но нет там ни коршуна, ни орла, зато он находит своего слона, так и не разгруженного, на которого набросился огромный носорог. Носорог пытается пронзить слона своим рогом, а тот отбивается хоботом. При появлении Рустана носорог бросает свою жертву, слуги приводят слона обратно, но тем временем исчезают лошади.

— Странные дела творятся в лесу, когда путешествуешь, — восклицает Рустан.

Слуги пришли в уныние, а их господин был в полном отчаянии, ведь он потерял сразу всех лошадей, милого сердцу негра и мудрого Топаза, которого тоже любил от души, хотя тот ему и смел перечить.

Утешая себя надеждой вскоре пасть к ногам прекрасной принцессы Кашмира, Рустан продолжал свой путь, как вдруг навстречу ему попадается большой полосатый осел, которого изо всех сил колотит палкой здоровенный и страшный на вид детина. Нет более редкой, более красивой и более ходкой породы, чем эти полосатые ослы. На яростные удары осел отвечал таким могучим ляганьем, что вполне мог свалить дуб. Молодой мирза, как и следовало ожидать, встал на защиту осла, ибо тот был поистине прелестным созданием. Детина убежал, крикнув ослу:

— Ты мне еще поплатишься за это.

Осел на своем языке поблагодарил спасителя: подошел к Рустану, позволил себя приласкать и приласкался сам. Утолив голод, Рустан садится на осла и вместе со своими слугами, которые следуют за ним, кто на слоне, кто пешком, направляются к Кашмиру.

Но, вместо того чтобы ехать по дороге в Кашмир, осел сразу же сворачивает к Кабулу. Рустан посылает осла в другую сторону, сжимает его бока, вонзает шпоры, отпускает уздечку, натягивает ее, стегает упрямца и справа и слева — все напрасно, осел бежит в Кабул.

Рустан выбивается из сил, обливается потом, впадает в отчаяние и тут встречает торговца верблюдами, который говорит ему:

— Господин, ваш осел слишком хитер, он везет вас совсем не туда, куда вы желаете, уступите его мне, а взамен я дам вам на выбор четырех моих верблюдов.

Рустан благодарит провидение, ниспославшее ему такую выгодную сделку.

— Топаз был неправ, — говорит он, — предсказывая, что мое путешествие будет неудачным.

Рустан садится на самого красивого верблюда, остальные три следуют за ним, догоняет свой караван, воображая себя на пути к счастью.

Не успел он проехать и четырех парасангов, как перед ним возник бурливый поток, широкий и глубокий, ниспадавший со скал, белых от пены. Поток обрывался в такую пропасть, что кружилась голова и леденела кровь. Нет надежды ни переправиться через него, ни обойти стороной.

— Сдается мне, что Топаз был прав, осуждая мое путешествие, — сказал Рустан, — и я зря пустился в путь; будь он здесь, он мог бы меня предостеречь. А будь со мной Эбен, он бы меня утешил и нашел бы какой-нибудь выход, но у меня отняли все.

Уныние слуг усугубило его отчаяние, ночь была темная, и они провели ее в горестных сетованиях. Наконец влюбленный путешественник забылся сном, сраженный усталостью и горем. Он просыпается с восходом солнца и видит прекрасный мраморный мост, перекинутый над потоком от одного берега до другого.

Сколько тут было удивленных восклицаний, радостных криков:

— Возможно ли такое? Не сон ли это? Ну и чудо! Ну и волшебство! Решимся ли мы перейти на другую сторону?

Люди то падают на колени, то вскакивают на ноги, бегут к мосту, целуют землю, обращают взоры к небесам, простирают вверх руки, дрожа, ступают на мост, делают несколько шагов, возвращаются, приходят в экстаз, а Рустан говорит:

— На сей раз небеса благосклонны ко мне. Топаз сам не знал, что говорил, оракулы предсказывали мне успех, Эбен был прав, но почему его нет с нами?

Едва только караван переправился на другой берег, как мост со страшным грохотом рухнул в воду.

— Тем лучше, тем лучше, — воскликнул Рустан. — Хвала богу! Благословение небесам! Бог не возжелал, чтобы я вернулся обратно, туда, где мне суждено остаться обыкновенным дворянином, он возжелал, чтобы я женился на той, кого люблю. Я стану принцем Кашмира, и таким образом, владея своей возлюбленной, я не буду владеть своим маленьким поместьем в Кандагаре. Я буду Рустаном и не буду им, коль стану принцем: стало быть, большая часть предсказания сбывается в мою пользу, остальное сбудется также; как я счастлив! Но почему со мной нет Эбена? Я жалею о нем в тысячу раз больше, чем о Топазе.

В превосходнейшем расположении духа он проехал еще несколько парасангов, а к вечеру неприступные цепи гор, круче, нежели стены крепости, и выше, чем Вавилонская башня, будь она даже достроена, преградили дорогу путешественникам, которых вновь обуял ужас.

Все закричали:

— Бог обрекает нас на погибель! Он разрушил мост, чтобы отнять у нас надежду на возвращение; он возвел горы, чтобы лишить нас возможности двигаться вперед. О Рустан! О несчастный маркиз! Никогда мы не увидим Кашмира, никогда мы не вернемся в Кандагар. Безудержная радость и пьянящие надежды, которыми недавно была полна душа Рустана, уступили место жгучей печали и тяжкому унынию. Теперь он уже не пытался толковать прорицания оракулов в свою пользу.

— О небо! О боги моих предков! Зачем я лишился моего друга Топаза!

Так восклицал он, испуская глубокие вздохи и проливая слезы, окруженный своими несчастными слугами, как вдруг основание горы расступается и длинная сводчатая галерея, освещенная тысячью светильников, предстает перед потрясенными путешественниками; Рустан вскрикивает, люди его падают на колени, кто-то от изумления валится навзничь, все кричат:

— Чудо, чудо! Рустан — любимец Вишну, возлюбленный Брамы, он станет властелином мира.

Рустан и сам уже верит в это, он в восторге, вне себя от счастья.

— Ах, Эбен, дорогой Эбен, где же ты? Посмотрел бы ты на эти чудеса! Где я тебя потерял? Прекрасная принцесса Кашмира, когда же я вновь буду любоваться вашей красотой?

Вместе со своими слугами, слоном и верблюдами он вступает под своды горы, и вскоре перед ними открывается усыпанный цветами луг с протекающим по нему ручьем, за лугом простираются тенистые аллеи, ведущие к реке, вдоль которой в окружении прелестных садиков расположены загородные дома. Отовсюду доносится музыка и пение. Рустан видит танцующих людей, он спешит перейти по мосту через реку и спрашивает у первого же встречного, что это за прекрасная страна.

Тот, к кому он обратился, ответил:

— Вы в провинции Кашмир, вы видите жителей в радости и веселье, мы празднуем бракосочетание нашей прекрасной принцессы, она выходит замуж за синьора Барбабу, которому отец обещал ее руку; да дарует им бог вечное счастье!

Услышав эти речи, Рустан упал без чувств, и кашмирец, решив, что он страдает падучей, перенес его к себе домой, где он долго лежал без памяти. Послали за двумя самыми искусными лекарями провинции, они пощупали пульс у больного, который, немного оправившись, стал рыдать, закатывать глаза и выкрикивать время от времени:

— Топаз, Топаз, как ты был прав!

Один из лекарей сказал кашмирцу:

— Судя по выговору, этот молодой человек из Кандагара, ему вреден воздух нашей страны, его надо отправить обратно; по глазам видно, что он лишился рассудка, доверьте его моим заботам, я отвезу его на родину и вылечу.

Второй же лекарь утверждал, что Рустан заболел от горя и его нужно отправить на свадьбу принцессы, пусть он там потанцует. Пока они совещались, к больному вернулись силы, обоих лекарей отослали, и Рустан остался наедине с хозяином дома.

— Господин, — сказал он ему, — прошу простить меня за то, что я потерял сознание в вашем присутствии, я понимаю, сколь это было невежливо с моей стороны; умоляю вас принять моего слона в благодарность за те услуги, что вы мне оказали. — Затем он поведал ему все свои приключения, умолчав лишь о цели своего путешествия. — Именем Вишну и Брамы заклинаю вас, — сказал он, — откройте мне, кто же этот счастливый Барбабу, который женится на принцессе Кашмира, почему принц выбрал его себе в зятья и почему принцесса дала согласие стать его супругой.

— Господин, — ответствовал кашмирец, — принцесса совсем не желает выходить замуж за Барбабу, напротив, она льет горючие слезы, и, пока вся провинция торжественно празднует бракосочетание, она заперлась в дворцовой башне и даже слышать не хочет ни о каких увеселениях, а ведь они устроены в ее честь.

При этих словах Рустан почувствовал, что вновь возродился к жизни, и на лице его заиграл поблекший было от всех пережитых несчастий румянец.

— Тогда ответьте мне, почему же принц Кашмира непременно хочет отдать свою дочь какому-то Барбабу, который ей не мил?

— Дело вот в чем, — ответил кашмирец. — Известно ли вам, что у нашего высочайшего принца пропали огромный алмаз и волшебный дротик, которые были ему так дороги?

— Ах, мне это прекрасно известно, — вздохнул Рустан.

— Так знайте же, — продолжал хозяин, — что, не имея известий о своих пропавших сокровищах и объехав весь свет в поисках их, наш принц пообещал отдать свою дочь тому, кто достанет ему хотя бы одно из них. И вот явился Барбабу с алмазом, и завтра он женится на принцессе.

Рустан побледнел, пробормотал несколько слов благодарности, попрощался с хозяином дома и понесся на своем дромадере в столицу, где должна была состояться праздничная церемония. Он подъезжает к замку, говорит, что ему необходимо сообщить принцу важные сведения, он просит аудиенции, ему отвечают, что принц занят приготовлениями к свадьбе.

— Именно поэтому я и должен с ним поговорить, — не отступает Рустан. Он так настойчив, что его пропускают.

— Ваше высочество, — говорит он ему, да увенчает бог ваши дни славой и богатством! Ваш зять мошенник.

— Как так мошенник? Да как вы смеете? Ведь вы говорите о зяте герцога Кашмира!

' — И все же он мошенник, — повторил Рустан, — и в доказательство — вот алмаз, который я вручаю вашему высочеству.

Потрясенный герцог сравнивает алмазы, а поскольку он в них ничего не смыслит, то и не может определить, какой из них настоящий.

— Алмаза два, — говорит он, — а дочь у меня только одна, ну и в историю я попал!

Он посылает за Барбабу и спрашивает, не обманщик ли он. Барбабу клянется, что он купил этот алмаз у одного армянина, Рустан же не говорит, откуда у него алмаз, но предлагает выход из затруднительного положения: пусть его высочество соблаговолит разрешить ему сейчас же сразиться с соперником.

— Ваш зять должен не только вернуть вам алмаз, но и доказать свою храбрость, и будет справедливо, если на принцессе женится тот, кто убьет соперника, — говорит Рустан.

— Вот и хорошо, — обрадовался принц, — и к тому же двор насладится прекрасным зрелищем, скорей начинайте бой, победитель, как принято в Кашмире, получит вооружение побежденного и женится на моей дочери.

Оба жениха тут же спускаются во двор. На лестнице им встречаются сорока и ворон. Ворон кричал: «Деритесь, деритесь!», а сорока: «Не деритесь!». Это рассмешило принца, а соперники прошли мимо, не обратив внимания; они начинают бой, и придворные окружают их тесным кольцом. Принцесса по-прежнему не выходит из башни, не желая присутствовать на поединке, — так ей отвратителен Барбабу; ей даже в голову не приходит, что ее возлюбленный в Кашмире. Бой закончился наилучшим образом, Барбабу сражен наповал, чему все рады, поскольку он был урод, а Рустан красавец, ведь именно так публика выбирает своих фаворитов.

Победитель надевает кольчугу, перевязь и шлем побежденного и, сопровождаемый всем двором, под звуки фанфар отправляется под окна своей возлюбленной. Все кричат:

— Прекрасная принцесса, взгляните на вашего красавца супруга, который убил своего гадкого соперника.

Ее служанки повторяли эти слова. На свою беду, принцесса выглядывает в окно и, увидев доспехи ненавистного жениха, в отчаянии бросается к китайскому сундуку, выхватывает роковой дротик, который в тот же миг, найдя просвет в кольчуге, пронзает тело Рустана; Рустан испускает ужасный крик, и принцессе кажется, что она слышит голос своего несчастного возлюбленного.

Она сбегает вниз, растрепанная, со смертельным ужасом в глазах и остановившимся сердцем. Рустан, весь окровавленный, лежит на руках ее отца. Она узнает его: о, страшный миг! о, это зрелище! о, эта встреча! Сколько в ней боли, нежности и ужаса. Она бросается к нему, лобзает его, восклицает:

— Первый и последний поцелуй тебе дарит твоя возлюбленная и убийца.

Она выдергивает клинок из раны, вонзает его в свое сердце и умирает на груди обожаемого возлюбленного. Отец, потерявший голову от ужаса, сам готовый покончить с собой, пытается вернуть ее к жизни, но тщетно — она мертва. Он проклинает роковой дротик, разламывает его пополам, швыряет прочь оба злополучных алмаза и, пока вместо свадьбы готовятся похороны его дочери, велит перенести во дворец истекающего кровью Рустана, в котором еще теплится жизнь.

Его кладут на кровать. Первое, что он видит, — это Топаз и Эбен, стоящие по обе стороны от его смертного одра. Удивление его столь велико, что к нему возвращаются силы.

— Ах, жестокие, — восклицает он, — почему вы меня покинули! Останьтесь вы с бедным Рустаном, и, может, принцесса Кашмира была бы сейчас жива!

— Я с вами не расставался ни на минуту, — говорит Топаз.

— Я все время был рядом с вами, — говорит Эбен.

— Ах, зачем вы это говорите? Можно ли надругаться над умирающим? — отвечает Рустан еле слышно.

— Я говорю сущую правду, — продолжает Топаз, — вы знали, что я никогда не одобрял этого злосчастного путешествия, ужасные последствия которого я предвидел. Это я был орлом, который бился с коршуном и потерял при этом перья, я был слоном, который унес кладь, чтобы вынудить вас вернуться на родину, я был полосатым ослом, который против вашей воли вез вас назад, к отцу, это я увел лошадей, я создал поток, который преградил вам путь, я возвел гору, которая закрыла перед вами дорогу, ведущую к гибели, я был лекарем, который прописал вам воздух родины, я был сорокой, которая кричала, чтобы вы не дрались.

— А я, — сказал Эбен, — был тем коршуном, который ощипал орла, носорогом, который напал на слона, детиной, который колотил полосатого осла, торговцем, который дал вам верблюда, дабы вы поспешили к гибели, я построил мост, по которому вы переправились через поток, я прорыл туннель, через который вы прошли, я был врачом, который старался приободрить вас, вороном, который призывал вас драться.

— Увы! Вспомни предсказания оракулов, — сказал Топаз. — «Ежели ты поедешь на восток, ты приедешь на запад».

— Верно, — сказал Эбен, — здесь мертвецов хоронят лицом на запад: предсказание было совершенно ясным, почему ты не понял его? Ты владел сокровищем, но и не владел, ибо твой алмаз был фальшивым, и ты этого не знал. Ты победитель, и вот ты умираешь. Ты Рустан, и ты перестаешь им быть: все исполнилось. Пока Эбен так говорил, за плечами Топаза выросли четыре белых крыла, а за его плечами четыре черных.

— Что я вижу? — вскричал Рустан.

Топаз и Эбен ответили хором:

— Ты видишь двух своих гениев.

— Эх, господа, — сказал им несчастный Рустан, — зачем вы вмешивались не в свое дело? Да и к чему два гения одному человеку?

— Таков закон, — ответил Топаз, — каждый человек имеет по два гения, первым сказал об этом Платон, другие это подтвердили, теперь ты видишь сам, что это совершенно справедливо, я, говорящий сейчас с тобой, я твой добрый гений, и моей обязанностью было заботиться о тебе до последнего твоего вздоха, что я и выполнял.

— Но, — возразил умирающий, — если ты был обязан мне служить, значит, я по природе превосхожу тебя, и потом, как ты смеешь говорить, что ты мой добрый гений, раз ты не помешал мне совершить все то, что я совершил, а теперь позволяешь мне и моей возлюбленной умереть жалкой смертью?

— Увы! Такова твоя судьба, — сказал Топаз.

— Если все зависит от судьбы, — возразил умирающий, — для чего же тогда нужен добрый гений? А раз у тебя, Эбен, крылья черные, стало быть, ты мой злой гений?

— Именно так, — ответил Эбен.

— Так, значит, ты был злым гением и у моей принцессы?

— Нет, у нее имелся свой собственный, а я просто неплохо ему помог.

— Ах, проклятый Эбен, но раз ты такой злой, то как ты можешь вместе с Топазом служить одному и тому же хозяину? Вы должны происходить от двух разных начал, одно из которых — добро по своей природе, а другое — зло.

— Тут нет такой зависимости, — отозвался Эбен, — все гораздо сложнее.

— Не может быть, чтобы милосердное существо создало столь ужасного гения, — вновь заговорил умирающий.

— Возможно или невозможно, это так, — ответил Эбен.

— Ах, мой бедный друг, — сказал Топаз, — разве ты не видишь, что этот хитрец и мошенник еще пытается спорить с тобой, чтобы взволновать тебя и приблизить твой смертный час?

— Оставь меня, — промолвил опечаленный Рустан, — чем ты лучше его? Он хотя бы признается, что желал мне зла, а ты притязал меня защищать, а на самом деле ничем мне не помог.

— Мне очень жаль, — ответил добрый гений.

— Мне тоже, — сказал умирающий. — Во всем этом есть что-то такое, чего я никак не могу понять.

— И я тоже, — вздохнул несчастный добрый гений.

— Наверное, скоро все объяснится, — сказал Рустан.

— Посмотрим, — сказал Топаз.

Тут все исчезло. Рустан оказался в доме своего отца, из которого не выходил, в своей собственной постели, он спал всего час.

Он внезапно просыпается, весь в поту, растерянный, ощупывает себя, зовет, кричит, звонит. Топаз, его лакей, в ночном колпаке, зевая, является на зов.

— Я умер или я жив? — спрашивает Рустан. — Жива ли прекрасная принцесса Кашмира?…

— Господина мучают кошмары? — спокойно спрашивает Топаз.

— Ах, — кричит Рустан, — что же сталось с этим негодяем Эбеном и его черными крылами? Это по его вине я умираю такой жестокой смертью.

— Господин, он храпит там наверху, я могу его позвать, если вам угодно.

— Негодяй, уже полгода он терзает меня, это он привез меня на злосчастную ярмарку в Кабул, это он подменил алмаз, который мне подарила принцесса, он один виноват в роковом путешествии, в смерти принцессы и в том, что, пронзенный дротиком, я умираю в самом расцвете сил.

— Успокойтесь, — ответил Топаз, — никогда вы не были в Кабуле, никакой принцессы Кашмира не существует на свете, у ее отца только двое сыновей, которые сейчас учатся в коллеже. У вас никогда не было алмаза; принцесса не могла умереть, коль она не рождалась, а вы в полном здравии.

— Как, разве не ты был со мной, когда я умирал на постели принца Кашмира? Разве не ты признался мне, что, стараясь уберечь меня от стольких бед, ты превращался в орла, слона, полосатого осла, врача и сороку?

— Господин, вам все это приснилось. Мы не властны над нашими мыслями ни во сне, ни наяву. Быть может, господь бог послал вам эту вереницу видений, чтобы через них внушить наставление к вашей же пользе.

— Ты смеешься надо мной! — вскричал Рустан. — Как долго я спал?

— Господин, вы спали всего один час.

— Так как же ты хочешь, проклятый резонер, чтобы я за один час успел побывать на ярмарке в Кабуле шесть месяцев тому назад, вернуться оттуда, совершить путешествие в Кашмир и умереть вместе с Барбабу и принцессой?

— Господин, в этом нет ничего невероятного и необычного, на самом деле вы могли бы совершить кругосветное путешествие и пережить гораздо больше приключений и за более короткий срок. Разве вы не можете прочесть за час краткую историю персов, написанную Зороастром, хотя она охватывает восемь тысяч лет? Эти события одно за другим проходят перед вашими глазами в течение одного часа, согласитесь же, что для Брамы совершенно все равно, сжать ли их в один час или растянуть на восемь тысяч лет. Представьте себе, что время — это вращающееся колесо, диаметр которого бесконечен. В этом огромном колесе расположены одно в другом бесчисленное множество более мелких колес, центральное колесо невидимо, но оно делает бесконечное множество оборотов за то время, пока огромное колесо проходит всего один. Отсюда ясно, что все события, от начала мира и до конца его, могут произойти, сохранив ту же последовательность, за гораздо меньший срок, чем стотысячная доля секунды; теперь вы можете сказать, что так оно и есть.

— Я тут ничего не понимаю, — сказал Рустан.

— У меня есть попугай, который легко вам все объяснит, — предложил Топаз. — Он родился незадолго до потопа, побывал в ковчеге, многое повидал, однако ему всего полтора года. Он расскажет вам свою историю, она очень и очень занимательна.

— Иди скорее за попугаем, — сказал Рустан, — он меня позабавит, пока я снова не засну.

— Он у моей сестры, монахини, — ответил Топаз. — Я сейчас же отправлюсь за ним, вы останетесь довольны, у него превосходная память, он рассказывает просто, без прикрас, не стараясь при каждом удобном случае щегольнуть умом.

— Тем лучше, — сказал Рустан. — Я обожаю сказки!

Ему принесли попугая, и тот начал свой рассказ так… N.В. Мадемуазель Катрин Ваде так и не нашла историю попугая в бумагах своего покойного кузена Антуана Ваде, автора этой сказки. Это весьма досадно, если вспомнишь, каких времен попугаю довелось быть свидетелем.