ФЕЛИСИЯ, или Мои проказы (Félicia, ou Mes Fredaines, 1772)

де Нерсиа Андре Робер

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

Глава I. Образчик пьесы

— Как?! — с возмущением спросил некоторое время назад один из моих бывших фаворитов. — Вы действительно решились описать все свои приключения и опубликовать это?!

— Увы, да, мой дорогой: эта мысль осенила меня внезапно, как и все мои причуды, а вы знаете, что я терпеть не могу, когда мне противоречат. Следует рассказать все без утайки — я никогда не отказываюсь от вещей, доставляющих мне удовольствие.

— Итак, ваш роман будет длинным.

— Очень! Я выставлю напоказ свои безумства с тщеславием новоиспеченного полковника, идущего впереди полка на параде, или, если хотите, с наслаждением скупца, взвешивающего на ладони драгоценный заклад, за который только что выдал расписку.

— Могу я спросить, мадам, какова ваша истинная цель в этой затее?

— Я хочу развлечься.

— И настроить против себя весь мир!

— Излишне щепетильные люди просто не будут читать мою книгу!

— Но им придется, ведь ваша коротенькая жизнь…

— Ну же, месье, смелее — оскорбляйте меня… Но знайте: вы ничего не добьетесь, я хочу писать, а если вы испортите мне настроение…

— О-о-о! Вы угрожаете, мадам! И что же вы предпримете?

— Маленький подарок: я посвящу книгу вам. Вообразите — на фронтисписе, крупно, ваше имя и все титулы и звания.

— Какой ужас!.. Беру назад все свои слова, прекрасная Фелисия. Я был не прав. Как глупо и неловко с моей стороны было не прочувствовать сразу же всю полезность труда, который вы напишете.

— Вот и прекрасно, теперь я вами довольна.

 

Глава II. Необходимое вступление

Венера родилась из морской пены: я очень похожа на богиню красотой и наклонностями и тоже появилась на свет среди волн, хотя первые минуты моей жизни были скорее несчастливыми. Мать разродилась мною во время морского боя, среди груды трупов и умирающих. Мы стали добычей победителя, который немедленно по прибытии во Францию оторвал меня от материнской груди и отдал, по воле рока, в одно из тех чудовищных благотворительных заведений, где заботятся о плодах незаконной любви. Вам не нужно знать, как называлось место, где меня воспитывали, я пощажу моих читателей и не стану рассказывать о двенадцати годах — худших, чем небытие, — в течение которых я получала суеверное образование, не сумевшее, к счастью, нанести ущерб здравому смыслу, дарованному Природой. Вечная скука, унизительная зависимость, тяжелая работа, несовместимая с моей тонкой натурой, — так начиналась жизнь. День ото дня я становилась все красивее — вопреки дурной пище и дрянной комнате.

Не склонная от рождения к меланхолии, я уже стала находить эту жизнь невыносимой, когда счастливейшее событие внезапно подарило мне свободу. Вот как это случилось.

Очень милый молодой человек, происходивший из семьи честных буржуа, безумно влюбился в дочь новоиспеченного дворянина, и она ответила ему со всем пылом юного сердца. Девять месяцев спустя у них родился ребенок. Данное средство, к которому часто прибегают влюбленные, опасающиеся препятствий со стороны родителей, не помогло молодым людям. Их родители — люди странные, высокомерные, набожные — не сочли нужным обвенчать детей. Девушку отправили в монастырь; отчаявшийся любовник бежал, долго скитался и наконец осел в Риме, где стал модным художником. Ему сообщили, что любимая женщина умерла родами, что не соответствовало действительности: родители специально распространяли слухи о смерти дочери, но она выжила, приобретя счастливую способность не иметь в будущем потомства.

Вскоре отец и мать девушки скончались, а некоторое время спустя за ними последовал и великовозрастный болван-сын. Заточенная в монастырь дочь, храбро сопротивлявшаяся окончательному посвящений в монахини, оказалась единственной наследницей и начала вновь появляться в свете. Судьба устала преследовать ее: любовник, которого она считала утраченным навеки, вернулся, и они поженились. Теперь для полного счастья супругам не хватало одного — вернуть в лоно семьи свое дитя. Младенца сразу же после рождения отправили в тот же приют, что и меня, но, когда родители явились туда, он был давно мертв. Случайно они увидели меня, и моя красота поразила их. Супруги прониклись ко мне жалостью, и они решили, что я сумею заменить им умершего сына (я уже упоминала о том, что женщина не могла иметь детей после тяжелых родов). Меня, конечно же, охотно отпустили, и я последовала за своими новыми родителями. Они искренне привязались ко мне, а я полюбила их так, как если бы действительно была их родной дочерью.

 

Глава III. Эмиграция

Талантливый артист задыхается в душной атмосфере маленького городка в провинции. Художник по своему положению ниже господина судьи, господина конюшего, приезжающего на зиму, мелкого буржуа, живущего на ренту, адвоката, нотариуса, контролера и даже прокурора. Короче говоря, его ставят в один ряд с маляром, красящим двери и ставни домов, которые безвкусно, за бешеные деньги, делает местный подрядчик.

Сильвино (это имя мой приемный дядя взял в Италии и почему-то не пожелал менять на свое собственное, хотя после женитьбы стал владельцем прекрасных земель; кстати, дядей я называла его потому, что была довольно взрослой девочкой, ему исполнилось тридцать, а его жене — всего двадцать четыре, и они полагали, что племянница будет меньше старить их) предложил своей половине переехать в Париж. Она согласилась тем более охотно, что кое-кто из местных дам время от времени не отказывал себе в удовольствии напомнить ей о трагических событиях юности. Часто к ней не приезжали с визитами, а когда она появлялась в общественных местах, особо ретивые мамаши уводили дочерей. Виной всему был несчастный умерший ребенок, рожденный вне брака, — всем известно, как щепетильны провинциалы в вопросах чести и морали, это ведь не образование, не таланты, не вкус, не вежливость, не изящество (кстати, вовсе не превосходные)!

Отъезд решился быстро: Сильвино, не слишком ловкий в делах, на этот раз организовал все прекрасно, и мы уехали. Уехали, сожалея о наших глупых согражданах не больше, чем они сожалели о нас.

 

Глава IV. Глава, за которую я прошу прощения у читателей, которых она может заставить скучать

Если человек приезжает в Париж издалека, один, собираясь составить представление о столице за несколько месяцев, то, вернувшись домой, он почти всегда заявляет, что очень скучал там. Я никогда не смогу доказать подобным людям, что полюбила Париж с первого взгляда, легко привыкла к толчее и быстрому ритму жизни, что меня восхитил театр, а прогулки в общественных садах и парках казались мне путешествиями по заколдованным замкам. Сильвино, человек светский, наделенный безупречным вкусом и желавший быстро образовать жену, показывал нам все самое интересное, обучал, развлекая, знакомил нас с артистами и художниками, с которыми свел дружбу в Италии. Некоторое время жены и дети друзей Сильвино были нашим единственным обществом. Хочу, кстати, заметить для тех, кто этого не знает, что настоящие артисты в большинстве своем общительны и доброжелательны, они гораздо добрее друг к другу, чем писатели, в противоположность последним не надоедают окружающим громкими криками о своей гениальности, а все их серьезные идеи интересны, парадоксальны, остроумны и здравы.

К счастью, в своем одиноком детстве я не приобрела никаких вредных привычек, у меня был врожденный вкус к прекрасному, и я охотно исполняла все, чего от меня требовали: уже тогда здравый смысл подсказывал мне, как необходимо хорошее образование. Для меня наняли учителей, и особенно усердно я учила итальянский, которым Сильвино владел в совершенстве, удавались мне и рисунок, и танец, и игра на клавесине, и особенно пение — ведь природа наградила меня талантом, щедро одарив слухом и голосом. Мои успехи радовали благодетелей, и они не уставали поздравлять себя с тем, что подарили дорогой Фелисии лучшую судьбу (им нравилось называть меня именно так, и, будь на то моя воля, я сохранила бы это имя на всю жизнь).

 

Глава V. Истина. Модное поведение. Причуда старого времени

Прелестная любовь! Вопреки тому, что утверждают романисты, ты не создана для того, чтобы вечно одаривать наслаждением одного и того же человека. Ты — дитя, которое никогда не взрослеет, тебе суждено вечно умирать и возрождаться. Опыт многих столетий доказывает, что твой огонь гаснет так же быстро, как зажигается, а если ты и царишь дольше обычного в сердцах некоторых подданных, которые как будто и вовсе не меняются, то лишь затем, чтобы уступить место упрямству, равнодушию, зачастую — скуке и даже отвращению, которым ты позволяешь присваивать твое имя. Увы, нежная Сильвина ни о чем подобном не догадывалась, когда вступала в брак. Не стоит этому удивляться — когда воспитываешься в монастыре, легко веришь в вечную страсть, потому что там даже такая химера лучше, чем ничего. Но в свете, среди удовольствий, развлечений, мужских ухаживаний, Сильвина быстро поняла, что порой приходится прилагать невероятные усилия, чтобы оставаться верной предмету своего обожания. Муж, лучше понимавший человеческие слабости, не слишком возражал против непостоянства жены. Некоторое время он безраздельно владел ее сердцем, хотя сам не раз изменял жене. Любовь к разнообразию победила. Милые подруги, не слишком строгих нравов (в Париже они теперь не в моде), привлекательные натурщицы, которых Сильвино писал в своей мастерской, пробудили ревность в сердце его маленькой женушки. Сильвино не давал себе труда скрывать донжуанские похождения, как будто побуждая супругу поступать так Же. Сильвине понадобилось много времени, прежде чем она решилась воспользоваться столь необычным «советом», и тому есть простое объяснение: чувствительным натурам всегда необходима вдохновляющая их идея, и Сильвина, живя в монастыре, стала очень набожной — за неимением лучшего. Наделенная Природой страстью к наслаждениям, она еще больше беспокоилась о спасении души, и ей понадобился наставник. Люди, подобные ее мужу, умеют изумительно подчинять себе красивых женщин, имеющих глупость довериться им, и наставник Сильвины искусно тиранил красавицу жену именем Господа, бессовестно пользуясь плодами раскаяния молодой женщины. Он ограждал ее от любого светского мужчины, желая единолично царить в сердце своей «послушницы», чтобы воспользоваться тем счастливым мгновением, когда темперамент одержит верх над разумом и бросит Сильвину в объятия духовного развратителя (заставив ее, на всякий случай, проникнуться презрением и недоверием ко всем остальным представителям мужского пола!). Негодяй рассчитал все очень точно. Красивая, свежая, нежная женщина, оскорбленная ветреным мужем, не слишком широко известная в свете, да к тому же не способная забеременеть! Сильвина была воистину «лакомым кусочком» для этого лицемерного святоши…

— Берегитесь, дочь моя! — не уставал повторять он. — Мир полон подводных камней и препятствий, особенно Париж! Париж — столица ада. Благочестивую душу на каждом шагу подстерегают дьявольские искушения, спрятанные под ковром цветов. Опасайтесь коварной любви… Пусть всемогущий Господь сам накажет вашего мужа за неверность… Как вы прекрасны! Какой непростительный грех со стороны вашего мужа — не понимать, каким сокровищем он владеет! Да верит ли он в Бога?

— Увы, нет! — отвечала Сильвина. — Несчастный слепец, живя в Риме, научился презирать веру. Он не соблюдает никаких обрядов.

— Нечестивец! Атеист! — восклицал лицемер. — Под страхом Божьего проклятия откажитесь, мадам, от ласк этого человека! Воспользуйтесь любыми предлогами, чтобы отказывать безбожнику!

— Увы! Это так тяжело для меня… Я люблю своего мужа.

— Но ваша душа, несчастная?!

 

Глава VI. Глава, в которой мы знакомимся с духовником и другом Сильвины

В Париже девочке тринадцати или четырнадцати лет, если она красива, непременно оказывают знаки внимания. В этом возрасте, понимай я скрытый смысл некоторых комплиментов, легко распознала бы в них привкус желания. Увы! Я была способным и умным ребенком, но ничего не понимала в ухаживаниях. Когда кто-то говорил мне: «Я люблю вас, мадемуазель!», я наивно отвечала: «И я люблю вас!», не подозревая о некоторых значениях такого привычного слова любить! Короче говоря, я не знала ничего, совсем ничего, и, если бы не несколько счастливых обстоятельств, внезапно просветивших меня, я, возможно, очень долго пребывала бы под покровом собственного невежества.

Год спустя после нашего приезда в Париж Сильвино должен был вернуться в провинцию по делам семьи, однако мы не остались одни, ибо его жена совершенно изменила образ жизни. Никакого театра, никаких прогулок, прочь наряды и украшения… Сильвина стала носить чепцы, непрозрачные шарфы, строгие платья, она отдалилась от общества. Мы переезжали из одного собора в другой, и — Боже! — как я там скучала… Господин Беатен, духовник и врач моей тетки, сначала посещал нас не слишком часто, потом стал постоянным посетителем, позже его визиты стали ежедневными, а в конце концов он добился от Сильвины, чтобы она никого не принимала в его присутствии. Я тоже оказалась лишней и привыкла, завидев его, немедленно удаляться в свою комнату. Однажды мне ужасно захотелось узнать, чем с такой таинственностью занимались тетя и скромный господин Беатен. Мне удалось ловко отвести в сторону маленькую железную пластинку, прикрывавшую замочную скважину с моей стороны двери, и с восторгом поняла, что вижу людей в соседней комнате так же ясно, как если бы сидела с ними рядом… Но Боже! Каково же было мое удивление! Почтенный доктор стоял на коленях рядом с исповедовавшейся Сильвиной, лицо его пылало румянцем, глаза горели… Нет, этот человек совершенно не походил на господина, которого я привыкла видеть в нашем доме с постной физиономией! Увидев, как он страстно целует руку моей тети (которую она сама с радостью ему протянула!), я подумала, что сплю и вижу сон. Он настойчиво просил ее… не знаю о чем, но его пыл сопровождался настойчивыми жестами; вот его рука скользнула, под шейный платок… другая дерзко потянулась ниже…

— Чудовище! — воскликнул внезапно человек, выскочивший из алькова. Он в ярости вытаскивал шпагу из ножен. — Какая низость! Как ты можешь так беззастенчиво пользоваться доверчивостью женщины?! Ты умрешь, предатель!

В глазах «Тартюфа» блеснуло бешенство, но он не посмел ответить. Прекрасная же грешница мгновенно потеряла сознание и упала без чувств. Ужасным нарушителем всеобщего спокойствия был некий Ламбер, скульптор, друг Сильвино, настойчивый поклонник моей тети, один из тех мужчин, против чьего присутствия самым настойчивым образом возражал Беатен. В тот день Ламбер неизвестным мне способом проник в дом, но обморок Сильвины спас доктора — светский человек спешит спасти даму, прежде чем убить соперника. Приводя в чувство тетю, Ламбер в самых суровых выражениях советовал предателю убираться, тот было заспорил, но две энергичные пощечины убедили совратителя в необходимости уступить человеку, проявившему такую силу и решительность.

Пока Беатен искал скуфью и надевал пальто, я выскочила на лестницу, желая насладиться его смущением, но мне это не удалось: проходимец снова надел маску смирения. Он любезно поклонился мне и, надо отдать ему должное, был весьма хладнокровен.

Вернувшись на свой наблюдательный пост, я увидела, что тетя и Ламбер горячо спорят. Сильвина плакала, оскорбляла его, Ламбер стоял перед ней на коленях и пытался убедить ее в своих добрых намерениях. Беседа протекала довольно долго, но закончилась примирением. Ламберу позволили поцеловать даме руку — после долгих уговоров, потом подставили обе щеки. Расставаясь, оба были очень милы друг с другом.

 

Глава VII. Глава, в определенной степени продолжающая предыдущую, но которую все-таки стоит прочитать

Как легко бывает потрясти юную душу! Я не спала всю ночь. Мне казалось, что Беатен добивался от тети чего-то определенного, но я напрасно мучила себя, пытаясь понять, чего именно. Мне очень понравилось, что Ламбер отвесил ему две звонкие оплеухи, но я сожалела, что все случилось слишком быстро. Беатену, конечно, откажут от дома, и я не смогу наблюдать за его свиданиями с тетей.

Изрядно поломав голову, я нашла способ, который мог помочь мне разобраться в загадке. Мой учитель танцев, прекрасно сложенный молодой человек, красивый, нежный, относившийся ко мне с огромным почтением — его звали Бельваль, — заслуживал всяческого доверия. Ему я могла рассказать все в надежде, что он объяснит, каковы были истинные намерения доктора. А если нет, мы вместе посмеемся над побитым Беатеном и посплетничаем о нем.

Все способствовало исполнению моего плана: Сильвина, присутствовавшая на всех моих уроках, ушла с занятий Бельваля — ей нужно было написать, возможно, Беатену. Кстати, Бельваль немного кокетничал с тетей, и потому она без всяких опасений оставила нас наедине.

Я, посмотрев в замочную скважину и убедившись в том, что тетя пишет письмо, начала со смехом излагать Бельвалю некоторые подробности, так потрясшие мое воображение. Как это ни странно, Бельваль вовсе не разделял моего веселья! Лицо его помрачнело, и я рассердилась.

— Как, господин Бельваль, — возмущенно воскликнула я, — это приключение ничуть не забавляет вас?

— Прошу у вас прощения, мадемуазель… Оно очень странное, это происшествие.

— Знаете ли вы, что Беатен стоял перед тетей на коленях?

— О-о-о! Я верю вам… Эти люди бывают так неловки… Да! Должно быть, сцена вышла очень забавная.

— Но вы почему-то не смеетесь?

— Видите ли, я подумал, что… но продолжайте, я хочу услышать окончание истории. Так вы говорите, он стоял на коленях? Как я сейчас?

— Совершенно верно.

— Ваша тетя сидела?

— Да, как и я теперь.

— Так, а его рука лежала здесь… на ее груди? Вот мерзавец!

— Да, но, господин Бельваль, так ли уж нужно повторять это?

— Конечно, но я не имел в виду оскорбить вас. А другая его рука была вот здесь?

— О боже, Бельваль! Что вы себе позволяете? Рука юного танцора с быстротой молнии повторила путь доктора Беатена под юбки моей тети Сильвины. Я не ожидала ничего подобного, и Бельваль без труда завладел тем, чего никогда прежде не касалась мужская рука… Я приготовилась кричать, но губы очаровательного распутника приблизились к моим, прошептали нежно мое имя… А палец!.. А язык!.. Незнакомое пьянящее чувство овладело всем моим существом. Боже! Какой миг! А что могло случиться секундой позже, если бы не зазвонил тетин колокольчик!.. Бельваль мгновенно вскочил на ноги, поправил одежду и вынужден был несколько раз напомнить мне о необходимости привести себя в порядок. Я начала танцевать менуэт, но ноги дрожали, тело не слушалось, лицо покрывал румянец возбуждения. Вошедшая Сильвина смутила меня еще больше, да и мой учитель едва владел собой… Тетя отослала его и приказала никогда больше не являться в наш дом. Нас заподозрили, однако тетя, имевшая лишь косвенные доказательства проступка и больше занятая собственными делами, не стала мучить меня ни упреками, ни вопросами. Несколько дней спустя мне наняли нового учителя танцев, но такого уродливого, что он никак не мог разрешить мою проблему.

 

Глава VIII. Глава, не слишком интересная, но и не бесполезная

После описанного в предыдущей главе происшествия Сильвина и Ламбер виделись ежедневно, однако его визиты не доставляли ей такой же радости, как посещения доктора Беатена. Этих мужчин невозможно было даже сравнивать. У Беатена был вид и манеры педанта и лицо священника, правда, очень румяное. Ламбер же был по-настоящему хорош собой: высокий, стройный, с правильными чертами лица, приятной улыбкой и нежными глазами — короче говоря, один из лучших парижских кавалеров. Со стороны Сильвины было бы невероятной глупостью предпочесть ему Беатена. Впрочем, Ламбер умел приручать самых суровых недотрог и холодных ханжей, так что в конце концов он тронул сердце пылкой жены Сильвино.

В самом начале их отношений меня не отсылали прочь, но я ускользала сама. Множество раз тетя пробовала призывать меня к себе, но потом привыкла к моим отлучкам. Я видела, как она все мягче и ласковее обращается с Ламбером, он был не менее пылок, чем отставленный исповедник, но гораздо более деликатен. День ото дня ситуация становилась все поучительнее для меня, и какое-то время спустя я наверняка получила бы «полный курс» образования в интересовавшей меня области, если бы Сильвине не пришел внезапно в голову каприз перенести свои свидания в маленький будуар. Тщетно я пыталась проследить за моими героями на новой сцене — ничего не получилось, и я была безутешна.

Должна заметить, что с тех пор, как вместо человека в сутане нашим постоянным спутником стал остроумный Ламбер, моя тетя очень переменилась. Она стала делать модные прически, надевала драгоценности, с лица исчезло постное выражение, на него вернулась радость жизни. Мы перестали слишком часто ходить к мессе, а вскоре и вовсе научились обходиться без службы. Пришлось восстанавливать светскую репутацию, порою прибегая для этого да, же ко лжи. «Спросите у моей племянницы!» — то и дело восклицала тетя, и я самым решительным образом заявляла, что «тетя была очень-очень больна». Ей верили… или не верили, но люди сегодня весьма снисходительны — к счастью! Никто теперь не ссорится с человеком, захотевшим на какое-то время стать затворником.

Вернулся Сильвино, и все пошло наилучшим образом. Ламбер стал другом дома. У моей тети никогда прежде не было лучшего настроения, и она стала такой покладистой!

Ах, любовь! Несчастный правитель! Твое королевство огромно, подданные — бесчисленны, тысячами разнообразнейших способов ты делаешь счастливыми тех, кто подчиняется тебе… Увы! Большинство людей — неблагодарные глупцы, проклинающие тебя, вместо того чтобы благодарить! Как они слепы! Сильвино не принадлежал к их числу: жена была так мила с ним, что он не сомневался, что стал одним из счастливых рогоносцев, но совершенно не огорчался. А между тем Сильвино следовало быть осторожнее: Беатен не забыл унизительных пощечин Ламбера и вскоре поставил нас в весьма щекотливое положение… Вот тогда-то деликатнейший из супругов проявил свое бесконечное великодушие и острый ум… О, Сильвино! Как вы были галантны! Как безупречно вели себя! Жаль, что я не могу вдохновить вашим примером всех рогоносцев мира и заставить их следовать голосу рассудка.

 

Глава IX. Глава скорее правдивая, чем правдоподобная

В тот день у нас ужинали Ламбер и двое художников, приехавших из Италии. Все были очень веселы. Мы с тетей — с ней каждый чувствовал себя совершенно Свободно — до слез смеялись множеству замечательных острот наших гостей. Безмятежность вечера была нарушена мальчиком-посыльным, который принес письмо, адресованное дяде.

Читая, он несколько раз покачал годовой, а закончив, произнес:

— Друзья мои, это анонимное письмо, и касается оно вас, мадам, взгляните. — В тоне его голоса не было ничего устрашающего, но странное выражение лица не предвещало ничего хорошего. Сильвина так дрожала, что не смогла дочитать до конца… Роковая записка выпала из ее рук, лицо внезапно покрылось смертельной бледностью, ей стало дурно. Мужчины кинулись приводить тетушку в чувство.

— Ничего страшного, — говорил дядя, расшнуровывая платье жены и открывая восхищенным взглядам Друзей два совершенных полушария груди. Один из художников подавал флакон с нюхательной солью, Другой растирал Сильвине руки, и только Ламбер, как самое заинтересованное лицо, оказался совершенно бесполезен, за что и заслужил несколько лукавых замечаний Сильвино. Между тем прекрасная Сильвина открыла глаза. Поцелуй и несколько нежных слов мужа окончательно успокоили бедную женщину. Присутствующие вернулись за стол. Больная окончательно поправилась, выпив несколько бокалов шампанского, после чего Сильвино взял слово, чтобы ввести друзей в курс дела:

— Все это должно казаться вам довольно необычным, господа, разве что мой друг Ламбер догадывается, о чем идет речь. Так вот: жена моя очаровательна, ее любят, что меня совершенно не удивляет, — даже я, ее муж, до сих пор влюблен, как в первые дни. Видимо, в мое отсутствие Сильвина досадила кому-нибудь из обожателей и теперь он решил отомстить, написав мне анонимное письмо, достаточно грязное, чтобы поссорить супругов… Однако я нахожу столь обидчивых людей недостойными своего внимания мещанами и презираю их мелочность и узость взглядов. Итак, мне намекают, что некий друг, очень влюбленный в мою жену, часто посещал ее, а она, желая без стеснения отвечать на его страсть, отказалась от общества, лишила себя всех удовольствий. Одним словом, нет никаких сомнений в том, что предатель (именно так его называет в письме аноним) подошел к последней черте. Мне намекают на возможность скандала, советуют наказать жену… но скажите же, господа, как, на ваш взгляд, я должен поступить, узнав столь важные вещи?..

— Думаю, — сказал один из художников, — что ваша жена неспособна дать повод недостойным подозрениям…

— О, это замечательно, — прервал его Сильвино. — А вы, месье, что скажете?

— Я согласен с моим другом.

— А вы, милый Ламбер?

— Я в смятении, дорогой Сильвино. Хочешь ли ты, чтобы я говорил как всегда откровенно? Обвинение дерзкого анонима безусловно относится ко мне. Я не отрицаю, что очень часто виделся с Сильвиной в твое отсутствие, но ты сам настоятельно просил меня об этом. Надеюсь, ты не думаешь, что я хотел соблазнить твою жену?

— Речь не о том, друг мой. Каждый человек в этом мире ведет себя так, как умеет и как считает нужным. Ты был волен поступать, как заблагорассудится. То же относится и к моей жене. Заканчивай, прошу тебя!

— Дорогой Сильвино, подвергаясь опасности ежедневных встреч с твоей очаровательной женой и будучи твоим верным другом, я постарался не дать тебе никакого повода для недовольства. Тот, кто тебе пишет, сознательно преувеличивает: им руководит низкая ревность. Твоя жена любит тебя всем сердцем, я тебе предан, и, если мне будет дано право высказать совет, он таков: твой гнев должен пасть на того, кто лжет, крича о неверности Сильвины, он задумал мерзкое дело, желая потревожить покой счастливого семейства и рассорить верных друзей.

— Браво, дорогой Ламбер! Ты говоришь, как мудрец, и ты опередил меня. О-о, господин негодующий, если нам удастся поймать вас, мы объясним, что честный человек не поддается на анонимные наветы. Думаю, моя жена назовет нам имя лжеца.

— Почерк выдает его, — ответила Сильвина. — Должно быть, он не думал, что его письмо попадет ко мне в, руки.

— Скажи нам, не мешкая, кто этот человек? Где его найти? Его следует наказать! Ты должна быть отомщена. Итак, ты, к счастью, знаешь этот почерк?

— Признаюсь — я имела неосторожность получить несколько писем от мерзавца, хотя он, по своему званию, и не должен был бы сочинять подобных посланий…

— По своему званию?! — внезапно прервал Сильвину Ламбер. — Думаю, я догадался! Неужели это твой исповедник?

— Именно он.

— Господин Беатен? — хором воскликнули Ламбер и Сильвино.

— Черт возьми! — продолжил разъяренный муж. — Он мне заплатит!

— Со мной он уже хорошо знаком! — заметил Ламбер, имея в виду пресловутые пощечины.

И он поведал окружающим, как застал однажды негодяя у Сильвины в тот самый момент, когда тот осмелился «силой навязывать ей свои чувства», и выкинул святошу за дверь, отвесив две оплеухи.

Сильвино, высказав восхищение поведением лучшего Друга, продолжал:

— И теперь господин Беатен клевещет на вас, желая отомстить за унижение!

— Конечно, дорогой друг.

— Несчастный кретин! Негодяй!

— Вот каковы нынешние священники!

Каждый сказал свое слово, и было единодушно решено, что предатель должен быть наказан сурово и немедленно.

 

Глава X. Заговор

— У меня появилась замечательная идея, — сказал Сильвино. — Мы поймаем Беатена! Послушайте мое предложение. А что если моя жена напишет ему, что я в ярости, что повел себя, как любой обесчещенный супруг, что она не могла быть скомпрометирована этим грубияном Ламбером, совершенно не уважающим служителей Церкви, но, напротив, именно он, ее исповедник, стал виной ее несчастья, и все-таки она не может жить, не видясь с ним, потому что только такой осторожный и чуткий человек способен утешить женщину в деликатной ситуации, так вот — она просит о встрече… где-нибудь. Полагаю, если Сильвина все это напишет, доктор очертя голову кинется в западню, очарованный раскаянием грешницы, назначающей ему свидание. Мерзавец будет уверен, что сможет извлечь выгоду из этой встречи!

Идею Сильвино присутствующие встретили с восторгом.

— Дорогая, — обратился он к жене, — ты должна помочь нам: в твоих интересах отомстить этому отвратительному человеку! Как только мы его поймаем… ну, дальнейшее будет исключительно нашим делом.

— Отдаю его вам, — кивнула Сильвина. — Пусть провалятся в преисподнюю все эти отвратительные святоши! Я получила прекрасный урок на всю жизнь, я наказана, что доверяла одному из них. Как могла я слушаться тирана, порицавшего самые невинные удовольствия?! Какое чудовище я выбрала в духовники!

— Не думай о нем больше, дорогая! — сказал растроганный Сильвино, целуя жену. — Просто будь разумнее впредь.

План Сильвино был немедленно приведен в исполнение. Негодование Сильвины придало ей силы, а желание отомстить, всегда так хорошо вдохновляющее женщин, продиктовало такие естественные и соблазняющие слова, что даже самый хитрый представитель мужского пола не сумел бы разглядеть ловушку. Беатен попался в нее как последний простофиля. В письме Сильвина просила его быть возле выхода из сада Тюильри, откуда они должны были отправиться в Шайо, где у Сильвино имелся маленький домик. Итак, Беатен согласился… Ответ доктора оказался таким страстным, как если бы он был заранее убежден: Сильвина составит наконец его счастье.

Сильвина пришла без минуты опоздания и нашла Беатена в указанном месте. Он был одет во фрак для загородных прогулок, свежевыбрит и причесан лучше обычного (дело в том, что этот человек не принадлежал к числу тех элегантных священнослужителей, которые зачастую выглядят в своих одеяниях изысканнее светских денди, отличаясь от них остриженными в кружок волосами и тонзурой), Беатен же, как я уже говорила, был кюре — и это слово определяет его лучше всего.

Итак, вот он сидит в фиакре рядом с моей тетей, изображающей страсть и нежность. Она взволнованно сообщает ему, что муж только что уехал на несколько дней и они смогут пробыть в Шайо до следующего утра… если, конечно, у ее милого спутника нет более важных дел! Восторгу престарелого сатира не было границ. Глаза Беатена блестели сладострастием, он был на седьмом небе, предвкушая блаженство любовных утех. Наконец экипаж въехал в деревню, и счастливчика самым таинственным образом ввели в дом.

Но как случилось, что проницательный доктор не знал об этом убежище, пока был в фаворе? Очень просто: до отъезда Сильвино домик служил ареной его тайных эскапад, и жена узнала о нем только после того, как был составлен заговор против Беатена. Ах, господин Беатен, знай вы о таком прелестном уголке, наверняка потребовали бы от своей духовной дочери, чтобы она вас сюда отвезла! Как быстро все меняется! В недобрый час вы приехали сегодня в гнездышко любви! Вы бежите Навстречу справедливому возмездию… Но мне вас не жаль, вы это заслужили.