Пока мы жили в Бауру, я научился играть в футбол и ради него благополучно забросил все свои школьные занятия. Мне как-то не верится, что я действительно был тупым. Дело в том, что я нередко расходился во взглядах на некоторые вещи со своими учителями.

В третьем классе мои дела пошли совсем плохо. Ума не приложу, каким образом наша учительница оказалась в школе, а не в исправительном доме для закоренелых преступников. Клянусь, любой надзиратель позавидовал бы ей в умении придумывать разные виды наказаний.

Например, за разговоры на уроках она заставляла меня набивать рот бумажными шариками. Однако, пока учительница занималась с другими, можно было спокойно выплюнуть шарики и дать отдохнуть щекам. Но стоило ей лишь взглянуть на меня, как я демонстративно раздувал щеки и кривился от боли, при этом мы оба испытывали удовлетворение.

Бросаться шариками из жеваной бумаги, щипать девчонок или устраивать драки в классе считалось более серьезной провинностью. Для нарушителей в углу класса стояла маленькая клетка с рассыпанными по полу твердыми, как галька, сырыми бобами. «Преступника», чаще всего им оказывался я, помещали в эту клетку и ставили коленями на бобы. Мучительное наказание! Но на каждый яд всегда находится противоядие. Как только учительница отворачивалась, я начинал складывать бобы в карман или незаметно отодвигал их в сторону, на какие-то мгновения облегчая себе страдания. Когда экзекуция заканчивалась, я старался разбросать бобы так, чтобы они как можно гуще покрывали пол клетки. После отбывания провинности у меня набирался полный карман бобов, которыми очень здорово было кидаться в классе.

У нашей учительницы, имя которой я решил не называть, было еще одно любимое наказание: она заставляла провинившегося вставать лицом к стене с раскинутыми, как у Христа на распятье, руками. Когда руки уставали и опускались вниз, она с ожесточением возвращала их в прежнее положение. Иногда, совсем забыв об уроке, учительница не отходила от своей жертвы и каждый раз, когда руки ученика в изнеможении опускались, резко подбрасывала их вверх. Как правило, она уставала быстрее меня. Особенно ее раздражало то, что класс откровенно хихикал над этими садистскими упражнениями.

Вероятно, рассказанная мною история дает повод судить о нашей учительнице как о настоящем чудовище. Но самое главное, что таковым она не была. Просто она искренне стремилась воспитывать нас в надлежащем духе и была твердо убеждена, что ее наказания служат во благо нам, помогая лучше сосредоточиться на уроках. Тем не менее, я считаю, что наш педагог явно перебарщивал. Ведь нам было всего по Десять лет. Я уверен, что, несмотря на благие намерения, эта учительница надолго отвратила меня от школы, ибо с первого же момента, когда она применила ко мне свою систему воспитания, я стал все чаще размышлять о том, как бы не пойти на уроки. Я понял, что, если подчинюсь, мой противник еще больше поверит в педагогическую эффективность своей системы. Такой вывод вредил прежде всего мне самому. Но в этом я убедился лишь спустя много лет, когда активно принялся ликвидировать пробелы в образовании. И даже тогда я продолжал считать ату учительницу виновной в моем невежестве.

После школы я отправлялся на вокзал чистить обувь. Признаться, иногда я «зажимал» одно или два крузейро, чтобы посидеть в темном зале кинотеатра и посмотреть, как живут в других странах мира (должен сказать, что всему этому я нисколько не верил!). Между тем разразившаяся инфляция отбросила Дондиньо далеко назад — к тому времени, когда он зарабатывал на жизнь только футболом, поэтому мой приработок стал для семьи жизненно важным. Иногда я, разумеется, без ущерба для работы, выкраивал время на рыбалку. Для этого приходилось пропускать школьные занятия. Я никогда не прогуливал в одиночку, всегда хватало желающих составить мне компанию. В конце концов, рыбалка приносила в дом пищу, и этот аргумент неотразимо действовал.

Нас собиралось четверо или пятеро, и рыбачили мы обычно на Рио-Бауру. Так называлась бурная река, протекавшая через город. Наше любимое место было под железнодорожным мостом Соракабаны, прямо на краю города.

У нас не было ни удочки, ни спиннинга, ни лески, ни крючка. Мы опускали в воду сита и вылавливали все, что нес бурный речной поток. Сита были большие, плоские и круглые, около трех футов в диаметре. Через такие обычно просеивают кофе для просушки. Мы заходили в воду так, чтобы не захлебнуться, опускали сита и ждали. Вода была мутная, и мы не знали, что нам попадется. Правда, мутная вода делала нас невидимыми для рыб, поэтому преимущество было, можно сказать, обоюдное.

Помню погожий летний день, кудрявые облака на небе; стрекот насекомых в траве сливался с плеском воды и грохотом проносившихся по эстакаде поездов. Одежду я, как обычно, оставил на берегу: если она намокнет, трудно будет объяснить доке Селесте, в чем дело. Я забрел в воду по грудь и опустил поглубже сито. Почти сразу в него ткнулось что-то тяжелое. Я резко выдернул сито из воды, чтобы не дать добыче уйти. Попалась, пронеслось в голове, все в порядке. И тут я буквально окаменел от страха: моей добычей оказалась огромная змея, как мне показалось, размером с боа. Змея заметалась, ее страшные зубы были всего в нескольких дюймах от моего лица. Я пронзительно закричал, бросил сито с повисшей на нем змеей и, как безумный, ринулся к берегу. Мне казалось, что змея преследует меня, что я вызвал гнев целого змеиного семейства (мы хорошо знали, что змеи никогда не пускаются в путешествие в одиночку), которое, наверное, наткнулось на меня в мутной воде.

Я бежал к берегу, не переставая кричать во всю глотку. По щекам у меня текли слезы, тело била крупная дрожь. Я схватился за брошенную одежду, как за спасительную соломинку, прижал ее к груди, как бы желая успокоить ею неунимавшуюся дрожь. Никто надо мной не смеялся — ведь змеи далеко не самое приятное, что встречается в нашей жизни. Ребята с тревогой поглядывали друг на друга, пока я натягивал на мокрое тело одежду. Попавшуюся в сито змею наверняка вместе с ее семейством отнесло далеко вниз по течению. Мои приятели с ужасом смотрели на мутную воду.

За это происшествие мне пришлось нести тройное наказание: за пропуск уроков в школе, за утерю соседского сита (расплачивался, конечно, Дондиньо), но первые два ни в какое сравнение не шли с третьим — жуткими кошмарами, преследовавшими меня несколько месяцев. Огромные уродливые змеи, волосатые или до отвращения гладкие, сползали ко мне с сита для ловли рыбы, с деревьев, под которыми я ходил, поднимались из высокой травы, росшей около футбольного поля. Они лениво начинали со мной играть, а я стоял, как вкопанный, потом впивались в мое тело. Я вскакивал с постели и пронзительно кричал от страха до тех пор, пока не появлялась дона Селесте и не успокаивала меня.

Признаться, змеи до сих пор внушают мне страх.

Примерно в это время мы с ребятами задумали организовать футбольный клуб и назвать его именем Седьмого сентября (в честь улицы, в которую вливалась наша Рубенс Арруда и, разумеется, в честь Дня независимости Бразилии). Мы решили, что у нашей команды должна быть соответствующая экипировка — мяч, гетры, футболки, трусы, бутсы. Короче, все, как в настоящем футбольном клубе.

Временную «штаб-квартиру» клуба планировалось разместить во дворе нашего дома или, если будет возражать дона Селесте, у одного из моих товарищей. К счастью, мою мать больше устраивало, чтобы я находился поближе к дому и держался подальше от всяких шалостей. Поэтому никаких сложностей с размещением «штаб-квартиры» не возникло. Не возникло проблем и с приобретением футбольного мяча.

«Давайте соберем набор открыток с игроками нескольких ведущих клубов Рио-де-Жанейро или Сан-Паулу, — предложил я. — Таких известных команд, как «Коринтианс», «Фламенго» или «Васко да Гама». Их будет легко продать. А на вырученные деньги купим мяч».

Подобные открытки продаются в барах, их вкладывают в сигаретные упаковки, в пакеты с жевательным табаком, вообще, куда угодно. На лицевой стороне обычно помещается фотография знаменитого футболиста какого-нибудь клуба, на обратной — биографические данные или сведения о его профессиональной карьере. В мое время ими вовсю торговали мальчишки и из богатых, и из бедных семей. Итак, если продать четыре полных комплекта открыток с фотографиями игроков разных клубов, наверняка можно выручить столько денег, сколько стоит новый мяч, и даже больше. Все согласились, что это грандиозная идея, и принялись меня поздравлять. Кто-то спросил:

«А как насчет формы?»

Мы обсудили и этот вопрос. Тут надо было еще что-нибудь придумать.

«У меня есть идея, — сказал один из мальчишек. — Дрова нам привозят по пятницам. Каждую пятницу после школы я должен складывать их в штабель. А что, если в пятницу после обеда мне не показываться дома, а кто-нибудь из вас как бы случайно зайдет к нам и предложит выполнить эту работу, как мы это делаем для Пеле. Не сомневаюсь, что моя мать что-нибудь заплатит. Пусть немного, неважно. И вот если каждый из вас не придет домой тогда, когда завозят дрова…»

«Со мной ничего не выйдет», — сказал я. Мне трудно было даже представить, что дону Селесте можно будет так легко провести.

«Хорошо, тогда без тебя. Ты и так уже предложил идею с открытками». Все согласились. Обсуждение продолжалось. Возникла еще одна мысль: в деловой части города можно собирать сигаретные окурки, высыпать из них оставшийся табак, скручивать новые сигареты и пускать в продажу. Мы решили, что это стоящая идея. Штучная торговля сигаретами была тогда широко распространена. Если продавать их по сниженным ценам, наверняка найдутся желающие. Решение по этому вопросу было единогласным.

«А что если заняться еще сбором металлолома, консервных банок, пустых бутылок, макулатуры и продавать это городскому агенту по скупке утильсырья? Ведь ему всегда нужен такой товар», — предложил кто-то.

Все снова согласились. Больше новых идей не возникало. Правда, нам казалось, что и этих пока хватит. Поэтому мы разошлись, чтобы приступить к осуществлению намеченных проектов.

Однако уже через неделю выяснилось, что без новых идей не обойтись. Матери наших товарищей по команде были благодарны за укладку дров, но предлагали за работу по стакану лимонада или ничтожную сумму денег. При этом они обычно устраивали потом хорошую взбучку сыну за то, что в нужный момент его не оказалось дома. В общем, эта инициатива не принесла нам никаких доходов, и вскоре от нее пришлось отказаться. Немного оправдал себя бизнес с сигаретами, и полностью провалилась идея с металлоломом и стеклотарой. Дело в том, что там, где мы жили, каждую вещь использовали до полного физического износа, поэтому никто ничего фактически не выбрасывал. Когда мы подсчитали прибыль за неделю, денег едва хватило на несколько пар низкокачественных гетр. Пришлось снова вернуться к вопросу о том, как раздобыть деньги на форму. Выход подсказал соседский мальчишка по имени Зе Порто.

«Давайте продавать земляные орехи около вокзала и там, где будет выступать цирк, который приезжает в город через неделю. Можно еще около кинотеатра. Правда, цирк торгует орехами сам, но мы встанем вдоль дороги и будем продавать дешевле».

«Грандиозно!»

«Но где мы возьмем орехи?»

У Зе Порто был готов ответ. Его слова словно источали недоумение — неужто вы такие тупые, что не догадываетесь сами:

«Конечно же, украдем. Если их покупать, то о какой прибыли может идти речь! На складах вокзала их тонны».

Эта идея не вызвала у меня энтузиазма. Я достаточно часто нарушал заповеди доны Селесте, правда, не самые главные. Воровство же в нашей семье считалось страшным грехом. Моя мать наверняка придет в ярость. Я нисколько не сомневался, что и отец примет ее сторону. В любом случае наказание будет суровым. Я был уверен, что подавляющее большинство моих приятелей тоже боялось воровать, но Зе Порто дал понять, что вопрос для него исчерпан.

«Кто не согласен со мной, тот дерьмо. Большое дерьмо!»

Никто, разумеется, не хотел быть дерьмом, не важно каким — большим или малым. И мы согласились. С неохотой, но согласились. Наше согласие в итоге имело весьма трагические последствия.

Поскольку я выступил с инициативой продажи открыток футбольных звезд, мне казалось, что я должен заниматься сбором открыток и таким образом не буду причастным к краже земляных орехов.

Трудности начались, когда я нашел несколько мальчишек, у которых были нужные нам редкие открытки. Когда члены будущего клуба собрались, чтобы обсудить наши проблемы, я изложил суть вопроса. Зе Порто слушал с плохо скрываемым раздражением.

«Ты хочешь сказать, что они не будут меняться? Ты должен из заставить!»

«Прекрасно! — саркастично заметил я. — Но каким образом?»

«В следующий раз с тобой пойдут трое или четверо наших. И ты увидишь. Пусть только попробуют отказаться».

Проглотив это замечание, я реально представил себе, чем все это может обернуться. Если родители кого-нибудь из мальчишек придут к доне Селесте и расскажут ей, что я заставлял их бедных детей меняться открытками да еще натравливал на них своих приятелей… тогда и на улицу не выпустят целую неделю. Страшно представить, что будет!

«Нет, это не для меня», — сказал я.

«Что ж, наверное, придется мне, — высокомерно заявил Зе Порто, — а ты вместо меня пойдешь воровать орехи».

«Постой!»

«Ну, согласен?»

Я прикусил язык. Воровство орехов со склада на вокзале все же имело шансы. на успех. Правда, не очень большие, но тем не менее. Оно действительно получило широкое распространение. В то же время я не сомневался, что заставлять мальчишек менять редкие и ценные открытки на не пользовавшиеся спросом — дело весьма сомнительное и может иметь неприятные последствия. Я знал, как сам повел бы себя в такой ситуации, поэтому нисколько не сомневался, что любой обладатель редкой открытки сделал бы то же самое. В общем, тут жди неприятностей.

«Хорошо», — сказал я с грустью в голосе.

Мы обсудили предполагаемую операцию с учетом наших познаний в области криминалистики и пришли к выводу, что воровство орехов непосредственно со склада связано с большим риском, ибо там, наверное, постоянно кто-нибудь есть. А около грузовиков, на которых орехи доставляли на склад, наверняка находятся шофер или грузчик, очень редко, когда не бывает ни того, ни другого. Должно быть, легче угнать целый грузовик, чем дотронуться до его содержимого. Оставалась единственная возможность — стационарные вагоны-контейнеры, в которых перевозили орехи по железной дороге.

Мы решили работать парами: один залезает в вагон, развязывает мешки и набивает карманы, другой караулит и предупреждает товарища об опасности. Не помню сейчас, кто был моим сообщником в этой истории, но мне хорошо запомнилось, что по жребию я стал главным исполнителем воровского плана.

Мы дождались обеденного перерыва, когда бригада грузчиков ушла перекусить и выпить пива. Меня охватил жуткий страх. Одновременно теплилась надежда, что грузчики закроют тяжелые двери вагонов и тем самым перечеркнут все наши замыслы. Но когда мы пролезли сквозь узкую щель между огромными вагонами и рифленой стороной складского навеса, массивные двери, несмотря на мою горячую молитву, оказались широко распахнутыми, наверное, потому, что не так-то легко их было закрыть, а может, потому, что по возвращении грузчики задохнулись бы в этом вагоне от духоты.

Не видя повода для отказа от операции, я забрался в вагон. Запах орехов я ощущаю до сих пор. Интересно, почему он так манил меня раньше. В каждом мешке, доверху наполненном орехами, было более двухсот фунтов весу. Значит, сдвинуть его просто не хватит сил. У меня с собой были школьный ранец и несколько бумажных пакетов. Я раскрыл ближайший к себе мешок. Торопливо, почти в паническом состоянии наполнил орехами пакеты, ранец, наложил, сколько мог, за пазуху. Я постоянно думал о том, что сейчас вернутся грузчики и застанут меня за воровством. Ни о чем другом в тот момент не думалось. Застегнув раздувшуюся от орехов рубашку, я спрыгнул на землю и вместе с сообщником скрылся за углом. Почувствовав себя в безопасности, мы остановились, чтобы оглядеться. Все в порядке! Мы громко рассмеялись и со спокойной душой отправились к ребятам.

Вырученных денег хватило, чтобы купить футболки и мешковину, из которой матери сшили нам приличные трусы. Хотя на футболках не было ни номеров, ни фамилий, они тем не менее выглядели вполне прилично. Поскольку все майки были абсолютно одинаковыми, они стали для нас единой спортивной формой. Но главное — бутсы! Поэтому Зе Порто и уговорил нас решиться на шаг, имевший трагические последствия.

На этот раз он сам полез на склад, чтобы лично удостовериться, что все проделано как надо. Всем нам Зе Порто отвел роль ассистентов. Мы притащили с собой кучу всяких мешков, пакетов и даже жестяных банок. Он каждый раз подходил к двери с доверху наполненным пакетом или банкой, передавал их нам и шел обратно с таким видом, словно это была его привычная работа. Признаться, я до сих пор не могу понять, почему никто нас там не увидел! Ведь если бы кто-нибудь появился около вагона и бросил взгляд на железнодорожные пути, нас наверняка застали бы на месте преступления. Мы напоминали муравьев, которые таскали в муравейник останки мертвого сверчка.

Когда Зе Порто в раздувшейся от орехов рубашке спрыгнул вниз, мы поняли, что на этот раз денег от проданной добычи нам хватит на полную футбольную экипировку. Воровская акция была закончена, но как объяснить родителям, откуда все это у нас? И как быть с таким огромным количеством орехов? Хранить их дома невозможно. Даже самые доверчивые родители удивятся, если их сын притащит домой полсотни или даже больше килограммов земляных орехов. Времени на размышление оставалось мало — надвигалась гроза, а нам хотелось побыстрее отделаться от добычи, чтобы еще до грозы вернуться домой.

Наш «мозговой трест» Зе Порто тоже думал. Между железнодорожными дворами и нашими домами тянулись невысокие лесистые холмы. Там, в пещерах, мы нередко устраивали игры. Эти холмы были для нас местом, где проходили ожесточенные спортивные баталии, или заброшенными островами, или, в нашем наивном детском представлении, стадионами, с «трибун» которых можно было наблюдать состязания по бегу и одновременно смотреть на проходившие мимо поезда. Зе Порто пришла мысль спрятать орехи в одной из пещер. Он тут же потащил нас к холмам. Мы добрались до места в тот самый момент, когда полил дождь. Самый маленький из нашей команды, не помню как его звали, залез в пещеру, а мы стали подавать ему пакеты и жестяные банки. Мальчуган принимал от нас орехи вдруг холм пришел в движение! Мы онемели от страха и кинулись прочь. Прежде чем мы пришли в себя и бросились отгребать руками, пустыми банками гору мокрой земли, холм осел, и нам стало ясно, что нашего товарища завалило в пещере.

Мы, как безумные, продолжали отгребать землю. Деревья вместе с грязью сползли вниз, их корни цеплялись за наши ноги. Потом на помощь с лопатами в руках прибежали мужчины. Мы стояли в глубоком молчании. Сердца у нас колотились так, что, казалось, вот-вот выпрыгнут из груди. Ливень не переставал. Наконец, несчастного откопали. Земляные орехи так и остались нашей тайной. Мальчуган упрятал их в самый дальний угол пещеры до того, как произошел оползень.

Один из мужчин завернул тельце в свой пиджак и понес. Все мы, словно на похоронной процессии, шли сзади. Происшедшее было для нас настоящей трагедией, ни у кого даже в мыслях не было сбежать или уйти домой. Наконец подошли к дому, где жил мальчуган, его мать выбежала в тревоге на улицу. Она пекла пироги, и ее черные руки были белыми от муки. Ей сообщили о несчастье, мужчина бережно опустил тело мальчика на маленькое крыльцо. Женщина закрыла лицо руками. По ним сбегали неровные ручейки слез. До сих пор у меня в ушах как обвинение всем нам стоят ее рыдания.

Когда я, промокший и дрожащий от страха, добрался до дома, меня ждал тяжелый разговор. Родители потребовали, чтобы я больше никогда не играл в таком опасном месте. Похищенные орехи так и остались нашей тайной. Каждый из нас понес наказание. До сих пор я вижу маленькое тело мальчугана, до сих пор слышу скорбные рыдания его матери, до сих пор у меня перед глазами стоит ее измазанное мукой черное лицо.

К многочисленным кошмарам, которые я переживал в то время, прибавился еще один. Мне снилось, что в момент обвала в пещере находился я, а не тот мальчуган; я пытался добежать до входа, который четко видел и который вместе с тем казался недосягаемым. Мои ноги разъезжались на скользком полу, а когда я почти добрался до спасительной щели, потолок вдруг рухнул и придавил меня. В рот, горло и еще глубже забилась пыль. Я вскакивал в постели со страшным криком. И, содрогаясь, тяжело глотал воздух.

Команда имени Седьмого сентября все же образовалась, обзавелась трусами и футболками, но бутс не было. Поэтому мы называли себя командой «босоногих». Это прозвище нам представлялось вполне удачным, до тех пор пока мы не обнаружили, что почти в каждом городском дворе имелась команда, экипированная так же, как и наша, и точно так же именовавшаяся.

На выручку от продажи открыток суперзвезд бразильских клубов нам удалось наконец купить футбольный мяч. Правда, он не соответствовал установленным размерам, но нас это не очень смущало. Помню, надували его через сосок камеры, затем сосок заправляли под покрышку, которую крепко зашнуровывали. Каждый раз, когда надо было подкачать мяч, мы выворачивали золотник из колеса какого-нибудь автомобиля, пока его владелец отсутствовал, подсовывали свой мяч, и когда дело было сделано, ставили золотник обратно. При этом нередко колесо оказывалось полностью спущенным. Как я уже сказал, мяч не соответствовал установленным стандартам, но самое главное, в отличие от тряпичного он отскакивал от земли и принадлежал только нам и больше никому. Я был хранителем мяча — держал его у себя дома — и, видимо, поэтому считался капитаном.

Вскоре о существовании нашей команды стало известно в Бауру. Среди нас было несколько хороших игроков: Сергиньо, Зе Роберто (которого мы звали Токиньо), Луизиньо, Валдемар Мендес, Дино, Вадо, Валдиньо, Отело, мой брат Зока и два японца — Нило и Шоде. Странно, что Зе Порто не очень тянуло играть в футбол. Наверное, поэтому ему не хотелось хранить мяч у себя дома. Некоторые прозвища ребят нашей команды мы сами придумали, другие были скопированы с имен игроков настоящих футбольных клубов, третьи были просто необъяснимы.

Нас было намного больше одиннадцати, поэтому при определении состава для предстоящей игры неизменно разгорались бурные споры. Зато на тренировках нам хватало игроков на две команды.

Обычно я выступал в качестве центрального нападающего, но иногда приходилось играть в защите и даже вставать в ворота, особенно если был сильный противник. Но какими бы ни были наши соперники — сильными или слабыми — я, честное слово, не могу припомнить, чтобы команда «босоногих» имени Седьмого сентября проиграла хоть одну серьезную встречу.

Я подрастал, и отец стал уделять мне все больше внимания. Когда я был маленьким, Дондиньо охотно возлагал заботы по моему воспитанию на дону Селесте. Но когда я подрос, он стал посвящать мне значительно больше времени, чем прежде. Кроме работы в больнице, Дондиньо продолжал играть во всех матчах за «БАК». И тем не менее, как только у него выдавалась свободная минута, он старался помочь мне в постижении тайн футбола. Отец уводил меня на заброшенное футбольное поле в конце нашей улицы и внимательно наблюдал за тем, как я веду мяч, наношу удар по воображаемым воротам, которые когда-то здесь стояли. Мне редко удавалось выполнить это упражнение без ошибок. Дондиньо укоризненно качал головой:

«Ты можешь бить только с правой ноги. Но пока ты изготавливался для удара, время ушло, нарушился темп игры. Это позволило сопернику отобрать у тебя мяч. Ты выпал из игры. Ты и вратарю дал время для отражения удара. Смотри, Дико, как надо».

И он демонстрировал мне удары обеими ногами.

Если хочешь быть приличным футболистом, надо учиться бить одинаково с обеих ног. Доводить удар до автоматизма.

Иногда он говорил:

«И не пытайся запомнить все сразу. Забудь про свои ноги. Постарайся играть головой. Запомни, бить надо центральной частью лба, глаза открыты, рот закрыт. Сначала отвести корпус назад. Чем дальше ты отведешь, чем резче рванешься вперед, тем мощней получится удар. И не моргай! Вот так!»

Дондиньо накидывал мне мяч, и я отбивал его головой. Потом он постепенно отходил назад, и я должен быть наносить по мячу все более сильные удары. Он подбрасывал мяч все выше и выше, заставляя меня бить по нему головой в прыжке.

«Хорошо. Теперь снова удары с обеих ног. Попеременно левой и правой. Так лучше. Еще, еще».

Дондиньо терпеливо исправлял мои ошибки.

«Если хочешь ударить по низко летящему мячу, надо колено согнуть, чтобы оно находилось прямо над мячом, удар выполнять подъемом. Опорная нога должна составлять одну линию с направлением удара. Ну-ка, попробуй!»

И снова следовали удары по мячу.

«При передаче старайся касаться мяча внутренней стороной ступни. Тут важно обмануть соперника. Делай вид, что собираешься выполнить обычный пас, а сам слегка подтолкни его внешней стороной ступни товарищу справа. Вот так. А ну, попробуй. Еще раз».

Дондиньо снова и снова наставлял меня, терпеливо исправляя ошибки. Домой мы возвращались вспотевшие, усталые, но счастливые. Мать обычно говорила с укором:

«Дондиньо! Ведь это твой старший сын!

Потом не жалуйся, если он захочет стать футболистом, чтобы умереть с голоду. Как хорошо быть врачом или адвокатом и чего-нибудь добиться в жизни!»

В ответ Дондиньо смеялся, ласково обнимая жену:

«Не волнуйся, Селесте. Если он не научится бить левой, тебе не придется за него переживать!»

В детстве я обожал драки — в школе и на улице, на футбольном поле и дома, с мальчишками старше меня, моего возраста и моложе. Я мог задраться в любую минуту по любому поводу. Вспоминая минувшие годы, должен признать, что у меня, наверное, не было уверенности в себе. Ведь вместо того, чтобы спокойно разобраться, я предпочитал грубую силу, словно рукоприкладство могло решить возникавшие проблемы.

Я затевал драки с Зокой, наверное, потому что был сильнее его. Мы не давали ему играть за команду имени Седьмого сентября. И тогда Зока и другие мальчишки, которых тоже редко ставили на игру, создали собственную команду, назвав ее «Рубенс Арруда». Так называлась улица, на которой мы жили. Если нам не удавалось найти более достойных соперников, мы устраивали товарищеские, почти тренировочные игры. Иногда (правда, довольно редко) мы проигрывали команде Зоки, вероятно, потому что не очень старались. Когда я говорил, что мы поддались им, он называл меня вруном и плохим футболистом. Через мгновение, вцепившись друг в друга, мы уже катались по полу. Драка продолжалась до тех пор, пока не появлялась дона Селесте. Получив затрещину, я отправлялся в одну из комнат, а Зоку мать забирала на кухню и давала ему пирожок.

Драки возникали и из-за пуговичного футбола — была такая настольная игра. Она и сейчас популярна среди детей и даже взрослых в больших и малых городах Бразилии. Каждый игрок раскладывает одиннадцать пуговиц на столе, служащем футбольным полем. Пуговицы можно раскладывать в любом порядке по желанию играющего, что позволяет ему продемонстрировать искусство тактического мышления. В качестве мяча выбирается какой-нибудь предмет небольших размеров и по возможности квадратной формы — кусочек сахара, деревянный кубик или даже квадратная пуговица. Играющие по очереди «бьют» по «мячу», стараясь забить его в ворота соперника.

Мы с Зокой могли часами играть в эту игру, особенно в дождливые дни или по вечерам перед сном. Зока был искусным игроком и постоянно обыгрывал меня. Я возмущался, кричал, что он жульничает. В конце концов мы оба оказывались на полу, где, осыпая друг друга ударами, выясняли отношения. Финал был известен: я получал затрещину, а Зока, как обычно, легкое внушение.

В один прекрасный день (он до сих пор у меня в памяти) Дондиньо, держа в руках брюки, вошел в комнату, где Зока и я играли в пуговичный футбол. Отец взял со стола одну из пуговиц, приложил ее к тому месту на брюках, где она должна была быть, и многозначительно посмотрел на нас.

«Это Дико!» — выпалил Зока.

Для меня это было полной неожиданностью. Когда Дондиньо протянул руку, чтобы схватить меня за шиворот, я находился уже по другую сторону стола и через секунду пулей вылетел во двор. Мне повезло: в заборе были лазейки, и я легко проскользнул через одну из них, а Дондиньо застрял. До наступления сумерек я придумывал месть своему младшему брату за его коварство. К счастью, когда я вернулся домой, Дондиньо уже разобрался, что пуговица, которой мы играли, не имела отношения к его брюкам. Поэтому я был помилован.

И все же желание при первом удобном случае отомстить Зоке долго не покидало меня. Признаться, я никогда не смог бы сказать: «Это Зока!» Даже если бы такая мысль и мелькнула у меня в голове.

В памяти запечатлелся еще один случай. Я наблюдал за матчем, в котором играл отец. В одном из эпизодов Дондиньо, подхватив мяч, мастерски обыграл защитников и вышел к воротам. Гол, казалось, неминуем, но удар у отца почему-то не получился. Я не мог скрыть разочарования. Сидевший рядом болельщик завопил:

«Дурачок! Клоун! Из твоей ноги получится хорошая жердь для белья! Эй, ты, деревянная нога!»

Я буквально закипел от ярости. Мой сосед был раза в два выше меня, но в тот момент во мне поднялась волна безудержного гнева. Дрожа от негодования, я смотрел на него в упор.

«Кого это ты назвал деревянной ногой? Кого ты назвал дурачком? Это твоя мать дурочка!»

Он в изумлении смотрел на меня сверху вниз. Когда же до него дошел смысл моих слов, он побагровел от ярости.

«Черный ублюдок, заткни глотку и вали отсюда!»

Я схватил обломок кирпича, который прибавил мне храбрости, и рассмеялся ему прямо в лицо.

«Не выйдет. Кишка тонка!»

В это время вмешался один из зрителей, по всей видимости, приятель моего отца.

«Попробуй только тронь мальчишку. Пожалеешь».

Обозленный болельщик ударил моего заступника кулаком. И тут началась, что называется, куча мала. Мне удалось отделаться лишь несколькими синяками. Потасовка была грандиозной. Прибыла полиция, но и она не смогла навести порядок. Только когда вмешались военные, драка была прекращена.

Дондиньо вернулся домой раньше меня. Он потребовал, чтобы я рассказал ему, что произошло. Судя по всему, отец уже был в курсе дела, так что врать не было никакого смысла. Дондиньо сурово покачал головой.

«Ты без драк уже не можешь. Пора с этим кончать, — сказал он. — Если ты всерьез думаешь стать футболистом, тебе надо научиться владеть собой. Китайцы говорят: «Если человек сжимает кулаки, значит, он исчерпал свои аргументы».

Мне показалось, что отец впервые заговорил со мной как со взрослым. Я почувствовал, что он всерьез допускает мысль о моей футбольной карьере.

«Но он обзывал тебя!»

Эти слова, видимо, не произвели на Дондиньо никакого впечатления.

«Учти, на поле играют две команды, у каждой из них свои болельщики. Что одних радует, других злит. Кто-нибудь из числа одних или других все равно будет обзывать тебя. К этому надо привыкнуть. И если не хочешь запомнить китайскую пословицу, заруби себе на носу, на футбольном поле нельзя терять самообладания, иначе ты не сможешь хорошо играть. Кроме того, тебя могут удалить, отчего пострадаешь не только ты, но и команда. И еще, — добавил Дондиньо, — игрок теряет контроль над собой потому, что он злится на самого себя, зная, что не прав. Поэтому пойди на улицу и ущипни себя. И впредь не затевай никаких драк».

После той драки на стадионе Дондиньо стал уделять еще больше внимания мне и моим футбольным увлечениям. Хотя работа в больнице и выступления за «БАК» отнимали у него массу времени, он иногда выкраивал часок, чтобы посмотреть игру «босоногих». Когда после матча мы возвращались вместе домой, он нередко говорил: «Сегодня ты слишком увлекался индивидуальной игрой, а ведь футбол — игра коллективная. Если бы ты отдал мяч Зе Порто, тот наверняка забил бы гол. Ведь он стоял совсем открытым. Так и просил дать ему мяч».

Или:

«Помнишь, как сложилась игра сразу после перерыва? Зачем ты отдал мяч Луизиньо? Он же был закрыт. Ты мог бы сам пройти вперед и ударить по воротам. Почему ты этого не сделал?»

Смущенный, я бормотал что-то невнятное в свое оправдание.

«Скажи откровенно, почему ты отпасовал мяч? Надо было хорошенько подумать. На футбольном поле ты не имеешь права действовать безответственно. Учись принимать решения мгновенно, старайся все предвидеть. А еще надо учиться играть интуитивно, но в зависимости от обстановки. Без этого классный футболист не получится».

Хоть я не очень жаловал авторитеты, однако к его советам относился со всей серьезностью. Я считал и до сих пор считаю, что Дондиньо был одним из лучших футболистов Бразилии, и только полученная травма не позволила ему добиться высших спортивных достижений. Я дорожил советами Дондиньо еще и потому, что твердо знал: он любит меня и искренне старается мне помочь. Ведь отец был отменным воспитателем.

Вспоминается, как он умел воздействовать на меня своим примером. Ни разу я не видел его с сигаретой или за выпивкой. Он постоянно следил за собой, за своей спортивной формой, считая, что это послужит мне и Зоке наглядным примером для подражания.

Однажды я сидел с ребятами из нашей компании под деревом довольно далеко от дома. Кто-то предложил мне покурить. Это была не настоящая сигарета, а так называемая «хихи» — абсолютно безвкусный бразильский фрукт, который мальчишки закручивают в бумагу и курят. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что ни доны Селесте, ни доны Амброзины поблизости нет, я лихо закурил. Завязался оживленный разговор — сейчас уж и не помню о чем, скорее всего о девчонках, а может, о футболе — в результате я совсем потерял бдительность. Подняв глаза, я увидел проходившего мимо отца. Он помахал нам рукой и, не сказав ни слова, пошел дальше.

Я вскочил, как ошпаренный, и втоптал окурок в землю. В тот момент лицо у меня, наверное, перекосилось от страха.

«Ну и будет же мне теперь!»

Один из мальчишек насмешливо заметил:

«Ничего тебе не будет! Он ведь не видел, как ты курил».

«Если бы он увидел, — сказал другой, — тебе бы не поздоровилось. Он прямо за уши притащил бы тебя домой!»

Эти доводы показались мне логичными, и я решил, что все обойдется. Но как только я пришел домой, мне стало ясно, что серьезного разговора не избежать. Дондиньо подозвал меня к себе. Голос его был абсолютно спокоен — наверное, хочет поговорить со мной о последнем матче.

«Я видел, как ты курил».

Я молчал. Мне и впрямь нечего было возразить. Я так и стоял перед ним, пытаясь смотреть куда угодно, только не ему в глаза. Дондиньо терпеливо ждал.

«Так что ж? Может, я ошибаюсь?»

«Да не-е-т».

«И давно ты куришь?»

В его голосе опять не было ни одной повышенной нотки. Точно так же он мог бы поинтересоваться, давно ли я работаю чистильщиком обуви или давно ли хожу в школу. А может, это затишье перед бурей?

«Я… только несколько раз. Несколько дней».

«Ну и тебе нравится этот запах? Расскажи мне. Ведь я-то сам не знаю, потому что никогда в жизни не курил».

Я так и не признался ему, что никогда не брал в рот настоящей сигареты, что пробовал лишь «хихи». Просто я считал, что для него это не имеет никакого значения.

«Не знаю. Думаю, не очень».

Откровенно говоря, я ожидал получить оплеуху, но случилось обратное. Дондиньо мягко притянул меня к себе, обнял за плечи и проникновенно заговорил:

«У тебя талант, Дико, со временем ты сможешь стать классным футболистом. Но из тебя ничего не получится, если ты будешь курить и пить. Тебя не хватит, чтобы играть в полную силу все девяносто минут. Поэтому ты должен сделать выбор».

Потом Дондиньо сунул руку в карман и достал бумажник, потертый и тощий. Он вытащил несколько смятых банкнот.

«Если же тебе, несмотря ни на что, захочется курить, лучше покупай сигареты на свои деньги. Мерзкая привычка — занимать у других. Сколько тебе надо на сигареты?»

Я готов был сквозь землю провалиться от стыда. То, что за сигареты я не платил, не имело значения. Я видел, как мой отец каждую неделю выходил, прихрамывая, на футбольное поле с распухшим от травмы коленом. Я видел, как он безропотно мыл горшки и мел полы в больнице, чтобы прокормить семью.

Дондиньо задержал на мне свой спокойный взгляд.

«Помни о своем добром имени и престиже нашей семьи, старайся впредь ни у кого не занимать, а если тебе понадобятся деньги на сигареты, обратись ко мне, я дам».

Он действительно никогда не скупился.

Я не раз вспоминал этот разговор. Могу с определенностью сказать, если бы тогда я получил от Дондиньо серьезный нагоняй, то наверняка взбунтовался бы и остался на всю жизнь заядлым курильщиком. Правда, обожая футбол и твердо зная, что курение действительно может иметь пагубные последствия для профессионального спортсмена, я, наверное, так и не пристрастился бы к нему. С тех пор я ни разу не прикоснулся к сигарете.

Я никогда не брал в рот ни капельки алкоголя — следствие мучительного, но весьма поучительного опыта.

Один из наших соседей, итальянец, занимался виноделием. Разлив вино в бутылки, он закапывал их, чтобы напиток набирал возраст и крепость. Как-то его сын Антонио, парень из нашей компании, проговорился, что отец никогда не считает бутылки. Значит, не заметит пропажи? Идея продегустировать вино показалась заманчивой. Я видел на вокзале людей, которые пили крепкие ликеры и закусывали в баре. Мне всегда хотелось знать, что они при этом ощущают. Теперь представился случай во всем разобраться самому. Я просто не задумывался о том, что, в сущности, это кража. Ведь винные запасы принадлежали отцу нашего товарища, а следовательно, и его сыну.

Дождавшись, когда итальянец уйдет на работу, мы с Антонио вышли на задний двор и извлекли из земли одну из бутылок. Затем тщательно заровняли разрытое место, дабы не осталось следов от налета, и отправились на поле в конце улицы, чтобы спокойно распробовать трофей. Устроились в траве в дальнем углу поля. Отряхнув грязь с бутылки, с трудом раскупорили ее. Это было игристое красное вино приятного цвета. Полюбовавшись им, мы стали по очереди дегустировать. Мне оно показалось горьковатым. Но мой приятель пил с таким удовольствием, что мне стало стыдно за себя и за свой жалкий опыт в этой области.

Я осушил с полбутылки. Вино ударило в голову: выступил холодный пот, все вокруг закружилось и завертелось. Я испугался, что могу умереть. Мне было очень плохо. К моему удивлению, на приятеля вино нисколько не подействовало: в их семье его постоянно пили все, включая детей. Он смотрел на меня с презрением, наверное, потому, что по моей милости бездарно пропало полбутылки доброго вина.,

Домой я пришел после Дондиньо. От меня разило как из бочки. Я хотел проскользнуть в свою комнату, лечь там на пол и молить бога, чтобы он облегчил мои страдания. Но Дондиньо схватил меня за руку.

«Где ты был?»

«Мне плохо…»

«Ты пил вино! Ты пьян!»

«Я плохо себя чувствую».

Я рассказал ему все начистоту. Я просто не мог ему лгать.

Отец задал мне крепкую взбучку. Однако не эта взбучка заставила меня в тот памятный день навсегда отказаться от спиртного. На меня подействовало пережитое мною состояние головокружения, тошноты, а также утраты самообладания. Став уже взрослым и много поездив по свету, я долго не мог видеть, как кто-нибудь наливает себе в бокал вино — каждый раз чувствовал дурноту.

Примерно в то же время, переезжая со своей семьей в другой город, Зе Порто «завещал» мне щенка по кличке Рекс. Из невообразимого смешения разных пород получился этот трогательно нежный щенок с мягкой бежевой шерсткой, коричневыми пятнами, укороченным хвостом и подрезанными ушами. Видимо, тот, кто подрезал ему уши, был человеком невнимательным, потому что одно ухо оказалось длиннее другого. Щенок напоминал старую рекламу фирмы «Виктор», на которой собака, повернув голову, вслушивается в звуки, доносящиеся из граммофона. Я с первого взгляда влюбился в него. Щенок был первой вещью в моей жизни, которой я обладал единолично, ибо все прочее до этого я делил с кем-нибудь еще.

Вместе с Рексом, который преданно крутился у моих ног, я пришел домой. Мать бросила на меня многозначительный взгляд.

«Это что еще за новости?»

«Это собака. Моя собака. Мне дал ее Зе Порто».

«Так вот, сейчас же марш обратно. Немедленно верни ему пса. Чем его кормить прикажешь, если людям есть нечего?»

«Не могу я его вернуть, — произнес я в отчаянии. — Они переезжают, поэтому вынуждены оставить собаку здесь».

«Ну, а я тут при чем?»

«Ну, пожалуйста, мама, — чуть не заплакал я. — Обещаю делиться с ним своей едой. От этого никто не пострадает. Я обещаю!»

Видимо, мои слова прозвучали достаточно искренне. Я уверен, что дона Селесте хорошо представляла себе мое душевное состояние. На мгновение она нахмурила брови.

«Щенок уже приучен жить в доме?»

Это была победа!

«Я приучу его, мама! Ты только не волнуйся! Честное слово!»

«Хорошо, — сказала дона Селесте, — но под твою ответственность, ты понимаешь, Дико? У меня и без того хватает забот, чтобы готовить еще для собаки, мыть ее и чистить».

Меня это вполне устраивало. Я не хотел, чтобы кто-нибудь еще заботился о Рексе, даже дотрагивался до него. Когда Зока начинал ласкать и гладить щенка, во мне поднималась волна безотчетной ревности. Собака была моя! Казалось, Рекс понимал это и отвечал взаимностью. Он следовал за мной, куда бы я ни шел, цеплялся за каблуки моих ботинок, ожидал меня у школы, пока не кончатся уроки. Когда мы охотились, Рекс обожал носиться по кустам, обнаруживая великолепные качества поисковой собаки — он всегда находил и притаскивал подстреленную птицу, стараясь при этом не повредить ее. Когда мы рыбачили, Рекс стоял на берегу и, тяжело дыша, рвался участвовать вместе со всеми, однако воды он побаивался.

Но, пожалуй, с особым блеском способности Рекса проявились на футбольном поле. Если надо было воткнуть в землю две палки для боковых стоек ворот, мне достаточно было указать пальцем место и скомандовать: «Копать!» Рекс начинал так яростно раскапывать лапами землю, будто там были зарыты все кости мира. А когда мы выходили на поле, он демонстрировал удивительную для животного смышленость. Рекс, видимо, понимал, что собакам нельзя находиться на поле среди играющих. Поэтому он спокойно сидел за воротами, дожидаясь окончания первого тайма. Как только наступал перерыв, пес подбегал к скамейке и усаживался около моих ног. Чуть повернув голову, он неотрывно смотрел на меня, словно жаждал услышать какие-то слова. В общем, Рекс был моим преданным другом, моей отрадой в суровые годы детства.

Уехав из Бауру в Сантус, где мне предложили играть в клубе «Сантос», я расстался с Рексом. Когда я впервые приехал навестить родных, мне сказали, что Рекс исчез вскоре после моего отъезда и с тех пор никто ни разу не видел его. Я очень переживал, думая о том, что кто-то другой кормит Рекса, а может быть, обижает его. Надеюсь, что новый хозяин был добрым человеком и псу не пришлось страдать от жестокого обращения. Не сомневаюсь, Рекс переживал ничуть не меньше, чем переживал бы я сам, если бы однажды обнаружил, что безо всякого повода он бросил меня и бесследно исчез.

Случилось так, что команду имени Седьмого сентября переименовали в «Америкину». Это было связано с тем, что мэр Бауру Никола Авалоне-младший выступил с инициативой провести футбольный турнир среди различных дворовых команд города. Но тут была одна загвоздка. Участвовать в турнире могли лишь команды в соответствующей экипировке. Поэтому к соревнованию нас, как, впрочем, и большинство других «босоногих» не допустили. У наших родителей не хватало денег на хлеб, что уж тут говорить о футбольных бутсах!

Мы долго ломали голову, как выйти из положения, но так и не смогли ничего придумать. После трагедии с земляными орехами никто больше не решался воровать, а найти денег честным путем, чтобы купить одиннадцать пар настоящих бутс, было выше наших сил. Запасным игрокам обуви, конечно, не требовалось, ведь при замене любой из нас отдал бы свои бутсы товарищу. У бразильцев есть пословица: у бедняка безразмерные ноги, то есть он носит что придется. Мы уже решили отказаться от участия в турнире, как вдруг появился Зе Лейте, коммерсант, друг нашей семьи и многих ребят из нашей команды.

«Вы получите бутсы, — сказал он, — но тренировать вас буду я. Вам придется выполнять все мои указания. Дисциплина должна быть как в настоящем футбольном клубе. Тогда сможете выиграть турнир».

«Грандиозно! — ответили мы в один голос. — Но где вы возьмете бутсы?»

«Это моя забота».

Появление взрослого в команде было для нас большим событием. Я, конечно, предпочел бы, чтобы нашим тренером стал Дондиньо. Но у него не было времени, к тому же он никогда не сумел бы купить нам бутсы. Зе Лейте оказался подходящей фигурой на роль тренера. У него были и личные мотивы, чтобы оказать помощь нашей команде. Ведь в ней играли трое его сыновей — Зе Роберто, Зе Мария и Зе Луис.

«Только надо изменить название команды», — предупредил Зе Лейте.

Мы недоумевали.

«Зачем это?»

«Потому что вашу команду имени Седьмого сентября знают в городе как «босоногих». Теперь вы получите бутсы, значит, придется изменить название. Мы будем называться «Америкина».

По-португальски это означает «малая Америка», но Зе Лейте мог окрестить нас как угодно. Если мы получим бутсы для участия в турнире, нам будет все равно, как нас назовут. Зе Лейте сдержал свое обещание. Он отправился в клуб «Нороэсте», встретился с его руководителями и, судя по всему, поведал им такую душещипательную историю, от которой прослезился бы самый черствый человек. В итоге он притащил целую кучу изношенных бутс. Не выбросили их скорее всего по чисто сентиментальным мотивам. Он свалил бутсы в кучу и улыбнулся.:

«Вот вам. Выбирайте».

Это надо было видеть! Мы жадно кинулись примерять. Надевали, снимали, менялись друг с другом, причем каждый норовил выхватить наименее изношенные, не обращая внимания на размер.

Меня удивило, что многие бутсы были нам малы, а не велики. Видимо, когда всю жизнь ходишь босым, подошвы становятся толще, даже если страдаешь от недоедания. Подобрав себе более или менее подходящую обувку, мы были готовы к участию в турнире.

Начались тренировки. Зе Лейте и здесь сдержал свое обещание. Тренировал он напряженно, даже к своим сыновьям не проявлял ни малейшего снисхождения. Нам требовалось время, чтобы привыкнуть к игре в бутсах. Не сразу мы привыкли и к травяному полю, которое Зе Лейте нашел специально для нас. Это было заброшенное футбольное поле клуба «Норо-эсте», где из-за пыли, поднимавшейся во время игры, порой было трудно разглядеть соперника. Кроме того, мы беспрестанно обменивались бутсами в надежде найти ту самую пару, которая была бы впору. Наконец, нам удалось выбросить из головы мысли о бутсах и сконцентрироваться только на игре.

Мы достаточно хорошо знали остальные команды, поскольку неоднократно встречались с ними еще в «босоногую» пору. У нас было преимущество в сыгранности: мы играли вместе дольше любого соперника. Каждый из нас четко знал свои слабые и сильные стороны. Мы даже могли предвидеть, кто как сыграет, но главная наша сила была в коллективизме. Раньше мы играли прямо на избитой рытвинами улице или на поле, которое тоже никогда не было ровным, гоняя босиком тряпичный мяч. (Играть в настоящей футбольной форме и на травяном поле было для нас пределом мечтаний.) В этих условиях вырос уровень нашей игры. Мы показывали футбол, который вызывал одобрение зрителей, причем не только из-за непрерывных побед. Поговаривали, что класс нашей игры куда выше обычной детской команды.

Зрителей на матчах с нашим участием становилось все больше. Мэр города Никола Авалоне, по инициативе которого проводился этот турнир, был владельцем нашей местной газеты «Бауру дэйли», поэтому реклама турниру была обеспечена.

Мы вовсю тренировались. Каждый день накануне официальных матчей независимо от любых других занятий, школьных уроков, работы чистильщиком сапог или обязательств вносить посильный вклад в семейный бюджет — никто их с нас не снимал! — мы проводили на футбольном поле. Мы отрабатывали ведение и отбор мяча, удары головой, били одиннадцатиметровые, свободные, штрафные удары с любой точки поля. И так час за часом — то левой, то правой ногой. Наши тренировки продолжались, как правило, дотемна.

Когда настал день финальной игры, после которой победителю будет вручен кубок Николы Авалоне, я впервые в своей жизни ощутил нервное возбуждение на футбольном поле. Стадион почти на пять тысяч мест был заполнен до отказа. А ведь мы были еще детьми. Мне, на пример, исполнилось всего двенадцать лет, а старшему в нашей команде Зе Роберто — четырнадцать. Ну чем мы могли удивить эту толпу?

И вот мы, группа мальчишек, вышли на поле под оглушительные крики болельщиков, словно играть должна была команда взрослых. Это было непривычное ощущение…

Как только началась игра, мое возбуждение сняло как рукой. Я внушил себе, что это не финальный матч, а очередная игра, похожая на все предыдущие, в которых я участвовал. Я забыл о зрителях на трибунах и весь сосредоточился на победе. Я даже не отдавал себе отчета в том, что за моей игрой наблюдает Дондиньо. Самым главным теперь было забить мяч!

Мы выиграли. Но не просто выиграли, а с большим перевесом. И я в этой игре был лучшим бомбардиром. Мы победители! Кубок Николы Авалоне был нашим самым первым спортивным трофеем. Мы получили его из рук мэра. Потом на манер заправских чемпионов мы совершили круг почета, держа в вытянутых руках завоеванный трофей. Зрители, поднявшись со своих мест, бурно приветствовали нас. По утвердившейся традиции на поле летели монеты. Из моря впечатлений мне особенно запомнилось, как толпа скандировала: «Пеле! Пеле!» С этого момента я перестал ненавидеть свое имя, оно даже стало мне нравиться.

После игры отец слегка прижал меня к себе:

«Ты сыграл великолепно, Дико! Я сам не смог бы сыграть лучше!»

Мы пришли домой. Дондиньо торжественно объявил о нашей победе. Я впервые заметил улыбку на лице матери при обсуждении футбольной темы. Она крепко обняла меня и поздравила.

Мать ни разу не видела, как я играю — ни с трибуны стадиона, ни по телевизору. К тому же дона Селесте ни разу не слушала репортаж по радио о матче с моим участием. Она утверждает, что очень нервничает, как бы я не получил травму, как Дондиньо. И еще она постоянно думает об ответственности команды и каждого ее игрока перед клубом и болельщиками. Она смотрела на экране телевизионные повторы некоторых матчей, но лишь по окончании игры, когда уже известен результат и она знает, что я не был травмирован, а если и был, то полученная травма не вызывает опасений. К счастью, в футбольных состязаниях мне удавалось избегать травм, которые серьезно сказались бы на моей спортивной карьере.

Я не думаю, что моя мать вообще игнорирует футбол. С отцом она познакомилась именно на футбольном матче. Вместе с тем футбол как раз причинил ей немало страданий! Независимо от моих успехов она не может забыть прошлого и избавиться от волнений о будущем.

В полдень того самого дня, когда «Америкина» выиграла первенство города Бауру, я был словно заведенный. От чрезмерного возбуждения я никак не мог прийти в себя и, наверное, порядком всем надоел.

«Мама, если бы ты видела, как зрители приветствовали меня. Они громко скандировали: «Пеле! Пеле!» Значит, я им понравился. А сидевшие в ближних рядах бросали на поле деньги. Ребята отдали их мне, потому что я был лучшим бомбардиром. Целых тридцать шесть крузейро! Мама, я был звездой в этом матче. Спроси папу. Если бы ты была на матче! Тридцать шесть крузейро, мама!»

Тридцать шесть крузейро по нашей тогдашней жизни были солидной суммой. На них можно было купить три килограмма бобов, пару килограммов кофе и еще осталось бы на сахар. Но моя мать, несмотря на ее сугубо индивидуальное отношение к футболу, слишком долго прожила в доме, где эта игра была темой номер один, чтобы не знать и не уважать соответствующий протокол.

«Не ты один заслужил эти деньги, — сказала она. — После ужина пойдешь и разделишь их с товарищами по команде».

Хотя дона Селесте и не произнесла вслух, но мне кажется, она подумала: если эти тридцать шесть крузейро привяжут тебя к футболу, то я совершила опрометчивый шаг.

Я ответил просто: «Спасибо, мама», — в этот момент еще больше полюбив ее за сказанные слова.

Мой брат Зока, который весь матч просидел на скамейке запасных, возбужденно кричал:

«Дико, послушай, Дико! Ты помнишь, когда…»

И мы снова во всех деталях «проигрывали» матч.

После ужина мы с Зокой отправились к ребятам, чтобы поделиться с ними тем фантастическим богатством, которое собрали на поле. Представляю себе, как были рады дона Селесте, дона Амброзина и даже Дондиньо, когда мы ушли. Ведь в доме наконец-то наступила тишина.

Выступления нашей «Америкины» проходили, как у нас принято выражаться, при попутном ветре. Мы играли со многими командами наших сверстников, а также с коллективами, сформированными из более старших, опытных ребят, и ни одного матча не проиграли. Мы так были избалованы победами, что даже ничья доставляла нам огорчение. Но неожиданно Зе Лейте переехал в Сан-Паулу; мы одновременно лишились и тренера, и трех лучших игроков: Зе Роберто, Зе Марии и Зе Луиса. За короткий срок мы превратились в самую заурядную команду, в которой каждый рвался давать указания и в которой было одиннадцать тренеров, пятнадцать воспитателей и двадцать два игрока, действовавших по принципу кто в лес, кто по дрова. В общем, такая команда полностью лишалась всяких шансов на успех. Нас стали преследовать неудачи, и вскоре «Америкина» вообще перестала существовать.

Мне тогда исполнилось тринадцать лет, и перешел я в четвертый класс. Поскольку я плохо учился и пропускал уроки, в третьем классе мне пришлось просидеть два года. Я нисколько не сомневался, что и в четвертом останусь на второй год. Это меня очень удручало. Я разочаровался в системе образования и в методах обучения. Но дона Селесте была непреклонна. Она с большой неохотой примирилась с тем, что мне не суждено стать врачом или адвокатом. Тем не менее я продолжал учиться, по крайней мере для того, чтобы окончить начальную школу, а не то! В страхе перед этим «а не то» я старался не пропускать уроков.

Примерно в то же время, когда стала распадаться наша «Америкина», клуб «Бауру Атлетик» решил создать юношескую команду, назвав ее «Бакино» (малый «БАК»). Многих из «Америкины», в том числе и меня, пригласили в эту команду.

День, когда меня пригласили в «Бакино», стал одним из самых волнующих в моей жизни. Я буду играть в юношеской команде, затем стану взрослым и надену уже футболку профессионала с магическими буквами «БАК» на левой стороне груди. Кто знает, может быть, мне удастся сыграть на поле рядом с самим Дондиньо!

Мы тренировались напряженно, до изнурения, стараясь привыкнуть друг к другу, чтобы почувствовать себя единым и сплоченным коллективом. Хотя костяк команды составили игроки бывшей «Америкины», в «Бакино» было много других ребят, с которыми мы познакомились только сейчас. А какое это удовольствие играть в такой команде, где, если не подходил размер бутс, можно было в любой момент получить другие — только попроси, — причем самые новенькие! И вот однажды нам сказали, что у нас будет новый тренер — Валдемар ду Бриту. Мы изумились.

Валдемар ду Бриту?! Может, кто-то решил над нами подшутить? Валдемар ду Бриту — одно из самых громких имен в истории бразильского футбола, суперзвезда, игрок известнейших клубов, нападающий бразильской сборной на чемпионате мира 1934 года! И он будет тренировать нашу заурядную команду?

Лишь некоторое время спустя я понял, почему Валдемар ду Бриту взялся тренировать нашу команду. Все было до удивления просто: он любил молодежь и ему доставляло радость с ней работать.

Сегодня я сознаю это значительно глубже, чем тогда, потому что сам в таком же положении. Дело в том, что молодежь еще можно чему-то научить, она свободна от укоренившихся привычек, свойственных профессионалам. Ведь не так-то просто объяснить взрослому футболисту, который отыграл не один год в лучших клубах страны и за которого клуб заплатил уйму денег, что он не прав и мог бы делать что-то по-другому. В результате наживешь только врага. Футболисты в таком возрасте и с таким игровым опытом не могут или не желают перестраиваться. А вот молодежь и может, и желает.

Мы почувствовали это очень быстро. Нам казалось, что мы уже постигли тайны футбольной игры, но скоро поняли, что совершенству нет предела. Кроме того, мы с первого же дня убедились в том, что Валдемар ду Бриту не собирается нас обманывать. Он разговаривал с нами, как со взрослыми, в расчете на то, что и прислушиваться к его указаниям, и поступать мы будем тоже, как взрослые. Он решительно пресекал ругань, раздражение игроков, не допускал споров на поле, требовал от нас безоговорочного подчинения. Он в первый же день предупредил, что если мы хотим тренироваться, нам надо прежде всего научиться соблюдать дисциплину. И мы быстро научились этому. Наш тренер был суров, но справедлив.

«Пока я ваш тренер, — заявил он, — вы будете подчиняться моим указаниям. Являться на тренировки вовремя, тренироваться столько, сколько я скажу! Воздерживаться от курения и спиртного! Вовремя ложиться спать! Если будете уставать от тренировок, не пугайтесь. Необходимо лишь хорошенько выспаться!»

После небольшой паузы он продолжал:

«Сказанное относится ко всем игрокам без исключения. Примадонн у нас не будет. Кто не способен соблюдать дисциплину, тому, видимо, не стоит терять время. Но тех, кто готов к этому, я научу всему, что сам знаю о футболе».

В следующий раз он изложил нам еще одну свою заповедь:

«Я хочу, чтобы вы не читали больше спортивный раздел «Бауру дейли». Там печатаются статьи о некоторых из вас, ваши фотографии. У вас начнет кружиться голова, и вам покажется, что вы заслуживаете такой чести. Послушайте, что я вам скажу! Когда игрока начинает сосать червь тщеславия, он воспринимает только свои достоинства и утрачивает способность видеть свои ошибки. Это не сулит ничего хорошего. А для футболиста вообще гибельно».

(Нас, естественно, распирало от тщеславия в связи с тем, что Валдемар ду Бриту предпочел тренировать именно нашу команду, в то время как он мог бы запросто получить любой другой профессиональный клуб.)

Дома Дондиньо сказал мне:

«Раскрой пошире глаза и уши, лови каждое его слово. Это счастье для вас. Опыт Валдемара бесценен. Он великий футболист и выдающийся воспитатель. Смотри не упусти свой шанс».

Случалось, кто-то пропускал тренировку или не выполнял хоть одну из многочисленных заповедей Валдемара. Тогда следовала строгая беседа тренера с нарушителем. Затем Валдемар ехал к его родителям просить их повлиять на свое чадо. Если этот визит не приносил результатов, нарушитель немедленно отчислялся из команды без всякой надежды на возвращение.

Валдемар был таким же темнокожим, как и Дондиньо, обладал такой же комплекцией. Он так следил за своей спортивной формой, что сохранил тот же вес, что был у него, когда он выступал за сборную, то есть двадцать лет назад.

Наш тренер старался уделять одинаковое внимание каждому игроку, но я всегда чувствовал, что ко мне он проявляет особый интерес. Возможно, потому, что я был сыном Дондиньо, а Валдемара и Дондиньо связывала старая дружба: когда проводился чемпионат штата, Валдемар тренировал команду, в которой играл Дондиньо. А может быть, и потому, что я был нападающим, а нападающие — это основные игроки, от которых зависит успех коллектива. Во всяком случае, он многому научил и меня, и моих товарищей по команде.

Метод его тренировки казался нам неповторимым. Например, он ставил нас в круг на расстоянии примерно пяти ярдов друг от друга. Один из игроков старался отобрать у нас мяч, а мы перепасовывали его головой или ногами. Такое упражнение развивало остроту реакции. Очень скоро мы освоили быстрый прием мяча с мгновенной передачей его партнеру. А вот как отрабатывались удары по летящему мячу. Подвешивались три мяча. Для того чтобы дотянуться до них, приходилось разбегаться и высоко подпрыгивать. До первого мяча надо было коснуться левой ногой, до второго — правой, а до третьего — обеими. После нескольких недель таких тренировок мы больше не задумывались, какая нога выносится вперед при выполнении прыжка в направлении мяча. Поскольку я был одним из самых низкорослых в команде, а мячи закреплялись на изрядной высоте, мне, чтобы дотянуться до них, приходилось прыгать выше остальных. Я думаю, именно эти упражнения больше всего помогли мне выработать особую прыгучесть и сохранить ее на долгие годы.

Тренер учил нас, как принимать мяч на грудь, останавливать его плечом, бедром, ступней. Но особое впечатление на нас произвели его наставления, как вести себя до получения мяча. Большинство тренеров удовлетворено, если игрок принимает стойку перпендикулярно мячу и останавливает его таким образом, чтобы исключить резкий отскок, чем может легко воспользоваться соперник. Валдемар учил нас принимать мяч в боковой стойке, это позволяет и контролировать перемещение мяча, и следить за расположением других игроков. В результате мы научились мгновенно передавать мяч товарищу, не теряя времени на разглядывание, кто где находится на поле.

Он учил нас удару с «подкруткой» в правую или левую сторону, в зависимости от интенсивности придаваемого мячу вращательного движения. Этот прием имеет особое значение при выполнении свободных и штрафных ударов. У «подкрученного» мяча больше возможности оказаться в сетке ворот, нежели у «прямого». Мы научились при дриблинге закрывать мяч корпусом от соперника, пытающегося отобрать мяч. Тренер учил нас работе руками при ведении мяча, особенно же в момент нанесения удара. Я уже не говорю о финтах с резкими смещениями вправо и влево от соперника в тот момент, когда мяч идет прямо на нас. Если же соперник вступает в единоборство, мяч успевает проскочить мимо и вновь оказаться в ногах у выполнившего финт игрока.

Тренер помог нам освоить известный удар через себя в падении на спину.

Мне почему-то приписывают заслугу внедрения этого приема в футбольную практику. Думаю, что пальма первенства принадлежит Леонидасу, популярному игроку бразильской сборной, который, кстати говоря, в 1934 году играл вместе с Валдемаром ду Бриту. Сейчас этим приемом владеет почти каждый бразильский футболист. Применяется он редко, но при чистом исполнении производит яркое впечатление. Итак, тело пружинящим движением подбрасывается вверх и принимает горизонтальное положение, бьющая нога согнута в колене. С приближением мяча нога распрямляется, руки разведены в стороны, чтобы смягчить падение на землю. Вот и вся премудрость. Замечу, что из всех моих голов, кажется, только четыре или пять были забиты этим приемом. Тем не менее каждый бразильский футболист мечтает о возможности продемонстрировать такой удар для удовольствия своих болельщиков.

Короче говоря, Валдемар ду Бриту, как и обещал, научил нас всему, что знал сам, а знал он много.

В свободное от тренировок время я по-прежнему старался подработать. На деньги, заработанные Дондиньо и дядей Жоржи, и на то, что получал отец за выступление в профессиональном клубе, можно было купить все меньше и меньше — давала о себе знать инфляция. А у нас в семье подрастала девушка, моя сестра Мария Лусия, ее надо было одевать. А был еще Зока, который, не в пример мне, хорошо учился и нуждался в книгах. Ну и, конечно, всем нам требовалось есть.

Для чистильщика сапог я уже повзрослел. Да и заработанных при этом денег было недостаточно, чтобы хоть немного помочь семье. Вдобавок ко всему мне было смешно и даже неловко сидеть на своей сапожной аптечке рядом с каким-нибудь семилетним мальчишкой, невольно выступая в роли его конкурента. Мне казалось, что я прямо изо рта вырываю хлеб у этого мальчугана.

И тогда я занялся другим делом — стал продавать пирожки во время остановки поездов, так как в то время в них еще не было вагонов-ресторанов. Такой подросток, как я, худощавый, небольшого роста, производил, наверное, жалкое впечатление.

Аппетитные пирожки, которыми я торговал, были большим искушением. Вырученные деньги и непроданные остатки я сдавал сеньору Розальбино и его жене доне Филомене, которые на пару выпекали эти пирожки, и терпеливо дожидался расчета хозяев со мной.

Однажды дона Филомена, пересчитав деньги и оставшиеся пирожки, с укором посмотрела на меня:

«Ты съел четыре пирожка».

Меня потрясло это обвинение.

«Кто? Я-я-я?»

«Или ты стащил часть денег!»

Я прямо оторопел. Это я своровал? Сын доны Селесте — вор? От одной только мысли кровь ударила мне в голову.

«Тогда, где эти пирожки? Или деньги?»

Я судорожно искал ответ. Действительно, в чем же дело? Ведь мы оба заинтересованы в том, чтобы разобраться.

«Наверное, кто-то стащил их с подноса, когда я на секунду отвлекся…»

Тяжело вздохнув, хозяйка дала мне немного денег. Нет, не все, что мне причиталось.

«Пеле, завтра, прежде чем прийти сюда за пирожками, поешь, пожалуйста, дома, ладно?!»