Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах.

неизвестен Автор

Произведения героической поэзии, представленные в этом томе, относятся к средневековью — раннему (англосаксонский «Беовульф») и классическому (исландские песни «Старшей Эдды» и немецкая «Песнь о нибелунгах»).

 

Беовульф

Старшая Эдда

Песнь о Нибелунгах

Вступительная статья А.Гуревича.

Перевод В.Тихомирова, А.Корсуна, Ю.Корнеева

Примечания О.Смирницкой, М.Стеблин-Каменского и А.Гуревича.

 

Средневековый героический эпос германских народов

Произведения героической поэзии, представленные в этом томе, относятся к средневековью — раннему (англосаксонский «Беовульф») и классическому (исландские песни «Старшей Эдды» и немецкая «Песнь о Нибелунгах»). Истоки же германской поэзии о богах и героях — гораздо более древние. Уже Тацит, который одним из первых оставил описание германских племен, упоминает древние песни их о мифических предках и вождях: эти песни, по его утверждению, заменяли варварам историю. Замечание римского историка очень существенно: в эпосе воспоминания об исторических событиях сплавлены с мифом и сказкой, причем элементы фантастический и исторический в равной мере принимались за действительность. Разграничения между «фактами» и «вымыслом» применительно к эпосу в ту эпоху не проводилось. Но древнегерманская поэзия нам неизвестна, ее некому было записать. Темы и мотивы, бытовавшие в ней в устной форме на протяжении веков, отчасти воспроизводятся в публикуемых ниже памятниках. Во всяком случае, в них нашли отражение события периода Великих переселений народов (V–VI века). Однако по «Беовульфу» или скандинавским песням, не говоря уже о «Песни о нибелунгах», нельзя восстановить духовную жизнь германцев эпохи господства родового строя. Переход от устного творчества певцов и сказителей к «книжному эпосу» сопровождался более или менее значительными изменениями в составе, объеме и в содержании песен. Достаточно напомнить о том, что в устной традиции песни, из которых затем развились эти эпические произведения, существовали в языческий период, тогда как письменную форму они приобрели столетия спустя после христианизации. Тем не менее христианская идеология не определяет содержания и тональности эпических поэм, и это становится особенно ясным при сравнении германского героического эпоса со средневековой латинской литературой, как правило глубоко пронизанной церковным духом (Впрочем, сколь различные оценки получала мировоззренческая основа эпической поэзии, явствует хотя бы из следующих двух суждений о «Песни о нибелунгах»: «в основе языческая»; «средневеково-христианская». Первая оценка — Гете, вторая — А.-В. Шлегеля.).

Эпическое произведение универсально по своим функциям. Сказочно-фантастическое не отделено в нем от реального. Эпос содержит сведения о богах и других сверхъестественных существах, увлекательные рассказы и поучительные примеры, афоризмы житейской мудрости и образцы героического поведения; назидательная функция его столь же неотъемлема, как и познавательная. Он охватывает и трагическое и комическое. На той стадии, когда возникает и развивается эпос, у германских народов не существовало в качестве обособленных сфер интеллектуальной деятельности знаний о природе и истории, философии, художественной литературы или театра, — эпос давал законченную и всеобъемлющую картину мира, объяснял его происхождение и дальнейшие судьбы, включая и самое отдаленное будущее, учил отличать добро от зла, наставлял в том, как жить и как умирать. Эпос вмещал в себя древнюю мудрость, знание его считалось необходимым для каждого члена общества.

Целостности жизненного охвата соответствует и цельность выводимых в эпосе характеров. Герои эпоса вырублены из одного куска, каждый олицетворяет какое-то качество, детерминирующее его сущность. Беовульф — идеал мужественного и решительного воина, неизменного в верности и дружбе, щедрого и милостивого короля. Гудрун — воплощенная преданность роду, жен-щина, мстящая за гибель братьев, не останавливаясь перед умерщвлением собственных сыновей и мужа, подобно (но вместе с тем и в противоположность) Кримхильде, которая губит своих братьев, карая их за убийство любимого супруга Зигфрида и отнятие у нее золотого клада. Эпический герой не мучим сомнениями и колебаниями, его характер выявляется в действиях; речи его столь же однозначны, как и поступки. Эта монолитность героя эпоса объясняется тем, что он знает свою судьбу, принимает ее как должное и неизбежное и смело идет ей навстречу. Эпический герой не свободен в своих решениях, в выборе линии поведения. Собственно, его внутренняя сущность и та сила, которую героический эпос именует Судьбою, совпадают, идентичны. Поэтому герою остается лишь наилучшим образом доблестно выполнить свое предназначение. Отсюда — своеобразное, может быть, на иной вкус немного примитивное, величие эпических героев.

При всех различиях в содержании, тональности, равно как и в условиях и времени их возникновения, эпические поэмы не имеют автора. Дело не в том, что имя автора неизвестно (В науке не раз делались — неизменно малоубедительные — попытки установить авторов эддических песен или «Песни о нибелунгах».), — анонимность эпических произведений принципиальна: лица, которые объединили, расширили и переработали находившийся в их распоряжении поэтический материал, не осознавали себя в качестве авторов написанных ими произведений. Это, разумеется, не означает, что в ту эпоху вообще не существовало понятия авторства. Известны имена многих исландских скальдов, которые заявляли о своем «авторском праве» на исполняемые ими песни. «Песнь о нибелунгах» возникла в период, когда творили крупнейшие немецкие миннезингеры и по французским образцам создавались рыцарские романы; эту песнь написал современник Вольфрама фон Эшенбаха, Гартмана фон Ауэ, Готфрида Страсбургского и Вальтера фон дер Фогельвейде. И тем не менее поэтическая работа над традиционным эпическим сюжетом, над героическими песнями и преданиями, которые в более ранней форме были всем знакомы, в средние века не оценивалась как творчество ни обществом, ни самим поэтом, создававшим такого рода произведения, но не помышлявшим о том, чтобы упомянуть свое имя (Сказанное относится и к некоторым видам прозаического творчества, например к исландским сагам и ирландским сказаниям. См. предисловие М. И. Стеблин-Каменского к изданию исландских саг в «Библиотеке всемирной литературы».).

Черпая из общего поэтического фонда, составитель эпической поэмы сосредоточивал внимание на избранных им героях и сюжете, оттесняя на периферию повествования многие другие связанные с этим сюжетом предания. Подобно тому как луч прожектора высвечивает отдельный кусок местности, оставляя во мраке большую ее часть, так и автор эпической поэмы (автор в указанном сейчас смысле, т. е. поэт, лишенный авторского самосознания), разрабатывая свою тему, ограничивался намеками на ее ответвления, будучи уверен в том, что его аудитории уже известны все события и персонажи, как воспеваемые им, так и те, которые лишь вскользь им упоминались. Сказания и мифы германских народов нашли лишь частичное воплощение в их эпических поэмах, сохранившихся в письменном виде, — остальное либо пропало, либо может быть восстановлено только косвенным путем. В песнях «Эдды» и в «Беовульфе» в изобилии разбросаны беглые указания на королей, их войны и раздоры, на мифологических персонажей и предания. Немногословных аллюзий было вполне достаточно для того, чтобы в сознании слушателей или читателей героического эпоса возникли соответствующие ассоциации. Эпос обычно не сообщает чего-либо совершенно нового. Сила его эстетического и эмоционального воздействия от того нисколько не умаляется, — наоборот, в архаическом и в средневековом обществе наибольшее удовлетворение доставляло, по-видимому, не получение оригинальной информации, или не только ее, но и узнавание ранее известного, новое подтверждение старых и потому особенно ценимых истин (Не будет ли здесь уместно сравнение с детским восприятием сказки? Ребенок знает ее содержание, но его удовольствие от все нового ее прослушивания не убывает.).

Эпический поэт, обрабатывая не ему принадлежавший материал, героическую песнь, миф, сказание, легенду, широко применяя традиционные выражения, устойчивые сравнения и формулы, образные клише, заимствованные из устного народного творчества, не мог считать себя самостоятельным творцом, сколь на самом деле ни был велик его вклад в окончательное создание героической эпопеи. Это диалектическое сочетание нового и воспринятого от предшественников постоянно порождает в современном литературоведении споры: наука склоняется то к подчеркиванию народной основы эпоса, то в пользу индивидуального творческого начала в его создании.

Формой германской поэзии на протяжении целой эпохи оставался тонический аллитерационный стих. Особенно долго эта форма сохранялась в Исландии, тогда как у континентальных германских народов уже в раннее средневековье она сменяется стихом с конечной рифмой. «Беовульф» и песни «Старшей Эдды» выдержаны в традиционной аллитерационной форме, «Песнь о нибелунгах» — в новой, основанной на рифме. Старогермансков стихосложение опиралось на ритм, определявшийся числом ударных слогов в стихотворной строке. Аллитерация — созвучие начальных звуков слов, стоявших под смысловым ударением и повторявшихся с определенной регулярностью в двух соседних строках стиха, которые в силу этого оказывались связанными. Аллитерация слышна и значима в германском стихе, поскольку ударение в германских языках преимущественно падает на первый слог слова, являющийся вместе с тем его корнем. Понятно поэтому, что воспроизведение этой формы стихосложения в русском переводе почти невозможно. Весьма затруднительно передать и другую особенность скандинавского и древнеанглийского стиха, так называемый кеннинг (буквально — «обозначение») — поэтический перифраз, заменяющий одно существительное обычной речи двумя или несколькими словами. Кеннинги применялись для обозначения наиболее существенных для героической поэзии понятий: «вождь», «воин», «меч», «щит», «битва», «корабль», «золото», «женщина», «ворон», причем для каждого из этих понятий существовало по нескольку или даже по многу кеннингов. Вместо того чтобы сказать «князь», в поэзии употребляли выражение «даритель колец», распространенным кеннингом воина был «ясень сражения», меч называли «палкой битвы» и т. д. В «Беовульфе» и в «Старшей Эдде» кеннинги обычно двучленные, в скальдической же поэзии встречаются и многочленные кеннинги.

«Песнь о нибелунгах» построена на «кюренберговой строфе», которая состоит из четырех попарно рифмованных стихов. Каждый стих разделен на два полустишия с четырьмя ударными слогами в первом полустишии, тогда как во втором полустишии первых трех стихов — по три ударения, а во втором полустишии последнего стиха, завершающем строфу и формально и по смыслу, — четыре ударения. Перевод «Песни о нибелунгах» со средневерхне-немецкого языка на русский не встречает таких трудностей, как перевод аллитерированной поэзии, и дает представление о ее метрической структуре.

Беовульф

Единственная существующая рукопись «Беовульфа» датируется примерно 1000 годом. Но сама эпопея относится, по мнению большинства специалистов, в концу VII или к первой трети VIII века. В тот период англосаксы уже переживали начинавшийся процесс зарождения феодальных связей. Поэме, однако, присуща эпическая архаизация. Кроме того, она рисует действительность со специфической точки зрения: мир «Беовульфа» — это мир королей и дружинников, мир пиров, битв и поединков.

Фабула этой крупнейшей из англосаксонских эпопей несложна. Беовульф, молодой витязь из народа гаутов, узнав о бедствии, которое обрушилось на короля данов Хигелака, — о нападениях чудовища Гренделя на его дворец Хеорот и о постепенном истреблении им в течение двенадцати лет дружинников короля, отправляется за море, чтобы уничтожить Гренделя. Победив его, он затем убивает в новом единоборстве, на этот раз в подводном жилище, другое чудовище — мать Гренделя, которая пыталась отмстить за смерть сына. Осыпанный наградами и благодарностями, возвращается Беовульф к себе на родину. Здесь он совершает новые подвиги, а впоследствии становится королем гаутов и благополучно правит страной на протяжении пятидесяти лет. По истечении этого срока Беовульф вступает в бой с драконом, который опустошает окрестности, будучи разгневан покушением на охраняемый им древний клад. Беовульфу удается победить и это чудовище, но — ценою собственной жизни. Песнь завершается сценой торжественного сожжения на погребальном костре тела героя и сооружения кургана над его прахом и завоеванным им кладом.

Эти фантастические подвиги перенесены, однако, из ирреального мира сказки на историческую почву и происходят среди народов Северной Европы: в «Беовульфе» фигурируют датчане, шведы, гауты (Кто такие гауты «Беовульфа», остается спорным. В науке предлагались разные толкования: готы Южной Швеции или острова Готланд, юты Ютландского полуострова и даже древние геты Фракии, которых, в свою очередь, в средние века смешивали с библейскими Гогом и Магогом.), упоминаются другие племена, названы короли, которые некогда действительно ими правили. Но это не относится к главному герою поэмы: сам Беовульф, видимо, не имел исторического прототипа. Поскольку в существование великанов и драконов тогда все верили безоговорочно, то соединение подобных историй с рассказом о войнах между народами и королями было вполне естественным. Любопытно, что англосаксонский эпос игнорирует Англию (это породило, между прочим, ныне отвергнутую теорию о скандинавском его происхождении). Но, может быть, эта черта «Беовульфа» не покажется столь уж разительной, если иметь в виду, что и в других произведениях англосаксонской поэзии мы встречаем самые различные народы Европы и что с тем же фактом мы столкнемся и в песнях «Старшей Эдды», а отчасти и в «Песни о нибелунгах».

В духе теорий, господствовавших в науке в середине XIX века, некоторые толкователи «Беовульфа» утверждали, что поэма возникла в результате объединения различных песен; было принято рассекать ее на четыре части: поединок с Гренделем, поединок с его матерью, возвращение Беовульфа на родину, поединок с драконом. Высказывалась точка зрения, что первоначально чисто языческая поэма была частично переработана в христианском духе, вследствие чего в ней и возникло переплетение двух мировоззрений. Затем большинство исследователей стало считать, что переход от устных песен к «книжному эпосу» не сводился к простой их фиксации; эти ученые рассматривали «Беовульф» как единое произведение, «редактор» которого по-своему объединил и переработал имевшийся в его распоряжении материал, изложив традиционные сюжеты более пространно. Нужно, однако, признать, что о процессе становления «Беовульфа» ничего не известно.

В эпопее немало фольклорных мотивов. В самом начале упоминается Скильд Скеванг — «найденыш». Лодку с младенцем Скильдом прибило к берегам Дании, народ которой был в то время беззащитен из-за отсутствия короля; впоследствии Скильд стал правителем Дании и основал династию. После смерти Скильда вновь положили на корабль и вместе с сокровищами отправили туда, откуда он прибыл, — чисто сказочный сюжет. Великаны, с которыми сражается Беовульф, сродни великанам скандинавской мифологии, и единоборство с драконом — распространенная тема сказки и мифа, в том числе и северного. В юности Беовульф, который, выросши, приобрел силу тридцати человек, был ленив и не отличался доблестями, — не напоминает ли это молодость других героев народных сказаний, например Ильи Муромца? Приход героя по собственному почину на помощь терпящим бедствие, перебранка его с оппонентом (обмен речами между Беовульфом и Унфертом), испытание доблести героя (рассказ о состязании в плавании Беовульфа и Бреки), вручение ему магического оружия (меч Хрунтинг), нарушение героем запрета (Беовульф отнимает клад в поединке с драконом, не ведая, что над сокровищем тяготеет заклятье), помощник в единоборстве героя с врагом (Виглаф, пришедший на выручку Беовульфу в момент, когда тот был близок к гибели), три боя, которые дает герой, причем каждый последующий оказывается более трудным (битвы Беовульфа с Гренделем, с его матерью и с драконом), — все это элементы волшебной сказки. Эпопея хранит многие следы своей предыстории, коренящейся в народном творчестве. Но трагический финал — гибель Беовульфа, равно как и исторический фон, на котором развертываются его фантастические подвиги, отличают поэму от сказки, — это признаки героического эпоса.

Представители «мифологической школы» в литературоведении прошлого века пытались расшифровать этот эпос таким образом: чудовища олицетворяют бури Северного моря; Беовульф — доброе божество, обуздывающее стихии; его мирное правление — благодатное лето, а его смерть — наступление зимы. Таким образом, в эпосе символически изображены контрасты природы, рост и увядание, подъем и упадок, юность и старость. Другие ученые понимали эти контрасты в этическом плане и видели в «Беовулъфе» тему борьбы добра и зла. Символическому и аллегорическому толкованию поэмы не чужды и те исследователи, которые вообще отрицают ее эпический характер и считают ее сочинением клирика или монаха, знавшего и использовавшего раннехристианскую литературу. Эти толкования в значительной мере упираются в вопрос о том, выражен ли в «Беовульфе» «дух христианства» либо перед нами — памятник языческого сознания. Сторонники понимания его как народного эпоса, в котором живы верования героической поры Великих переселений, естественно, находили в нем германское язычество и сводили к минимуму значение церковного влияния. Напротив, те современные ученые, которые причисляют поэму к разряду письменной литературы, переносят центр тяжести на христианские мотивы; в язычестве же «Беовульфа» видят не более как стилизацию под старину. В новейшей критике заметна тенденция к перемещению внимания с анализа содержания поэмы на изучение ее фактуры и стилистики. В середине нашего века преобладало отрицание связи «Беовульфа» с эпической фольклорной традицией. Между тем за последние годы ряд специалистов склонен считать распространенность в тексте поэмы стереотипных выражений и формул свидетельством ее происхождения из устного творчества. В науке не существует общепринятой концепции, которая бы достаточно удовлетворительно объясняла «Беовульфа». Между тем без толкования не обойтись. «Беовульф» труден для современного читателя, воспитанного на совсем иной литературе и склонного, пусть невольно, переносить и на древние памятники представления, сложившиеся при знакомстве с художественными творениями нового времени.

В пылу научных споров подчас забывают: независимо от того, каким путем возникла поэма, была ли она составлена из разных кусков или нет, средневековой аудиторией она воспринималась как нечто целое. Это касается и композиции «Беовульфа», и трактовки в нем религии. Автор и его герои часто поминают Господа Бога; в эпопее встречаются намеки на библейские сюжеты, видимо, понятные тогдашней «публике»; язычество явно осуждается. Вместе с тем «Беовульф» пестрит ссылками на Судьбу, которая то выступает в качестве орудия творца и идентична божественному Провидению, то фигурирует как самостоятельная сила. Но вера в Судьбу занимала центральное место в дохристианской идеологии германских народов. Родовая кровная месть, которую церковь осуждала, хотя нередко вынуждена была терпеть, в поэме прославляется и считается обязательным долгом, а невозможность мести расценивается как величайшее несчастье. Короче говоря, идеологическая ситуация, рисующаяся в «Беовульфе», достаточно противоречива. Но это противоречие жизни, а не простая несогласованность между более ранней и последующими редакциями поэмы. Англосаксы VII–VIII веков были христианами, но христианская религия в то время не столько преодолела языческое мировосприятие, сколько оттеснила его из официальной сферы на второй план общественного сознания. Церкви удалось уничтожить старые капища и поклонение языческим божкам, жертвоприношения им, что же касается форм человеческого поведения, то здесь дело обстояло гораздо сложнее. Мотивы, которые движут поступками персонажей «Беовульфа», определяются отнюдь не христианскими идеалами смирения и покорности воле божьей. «Что общего между Ингельдом и Христом?» — вопрошал известный церковный деятель Алкуин век спустя после создания «Беовульфа» и требовал, чтобы монахи не отвлекались от молитвы героическими песнями. Ингельд фигурирует в ряде произведений; упомянут он и в «Беовульфе». Алкуин сознавал несовместимость идеалов, воплощенных в подобных персонажах героических сказаний, с идеалами, проповедуемыми духовенством.

То, что религиозно-идеологический климат, в котором возник «Беовульф», был не однозначен, подтверждается и археологической находкой в Саттон Ху (Восточная Англия). Здесь в 1939 году было обнаружено захоронение в ладье знатного лица, датируемое серединой VII века. Погребение было совершено по языческому обряду, вместе с ценными вещами (мечами, шлемами, кольчугами, кубками, знаменем, музыкальными инструментами), которые могли понадобиться королю в ином мире.

Трудно согласиться с теми исследователями, которых разочаровывает «банальность» сцен поединков героя с чудовищами. Эти схватки поставлены в центре поэмы вполне правомерно, — они выражают главное ее содержание. В самом деле, мир культуры, радостный и многоцветный, олицетворяется в «Беовульфе» Хеоротом — чертогом, сияние которого распространяется «на многие страны»; в его пиршественном зале бражничают и веселятся вождь и его сподвижники, слушая песни и сказания скопа — дружинного певца и поэта, прославляющего их боевые деяния, равно как и деяния предков; здесь вождь щедро одаривает дружинников кольцами, оружием и другими ценностями. Такое сведение «срединного мира» (middangeard) к дворцу короля (ибо все остальное в этом мире обойдено молчанием) объясняется тем, что «Беовульф»— героический эпос, который сложился, во всяком случае в известной нам форме, в дружинной среде.

Хеороту, «Оленьему залу» (его кровля украшена позолоченными рогами оленя) противостоят дикие, таинственные и полные ужаса скалы, пустоши, болота и пещеры, в которых обитают чудовища. Контрасту радости и страха соответствует в этом противоположении контраст света и мрака. Пиры и веселье в сияющем золотом зале происходят при свете дня, — великаны выходят на поиски кровавой добычи под покровом ночи. Вражда Гренделя и людей Хеорота — не единичный эпизод; это подчеркивается не только тем, что гигант свирепствовал на протяжении двенадцати зим, до того как был сражен Беовульфом, но и прежде всего самою трактовкой Гренделя. Это не просто великан, — в его образе совместились (хотя, может быть, и не слились воедино) разные ипостаси зла. Чудовище германской мифологии, Грендель вместе с тем и существо, поставленное вне общения с людьми, отверженный, изгой, «враг», а по германским верованиям человек, запятнавший себя преступлениями, которые влекли изгнание из общества, — как бы терял человеческий облик, становился оборотнем, ненавистником людей. Пение поэта и звуки арфы, доносящиеся из Хеорота, где пирует король с дружиной, пробуждают в Гренделе ярость. Но этого мало, — в поэме Грендель назван «потомком Каина». На старые языческие верования напластовываются христианские представления. На Гренделе лежит древнее проклятье, он назван «язычником» и осужден на адские муки. И вместе с тем он и сам подобен дьяволу. Формирование идеи средневекового черта в то время, когда создавался «Беовульф», далеко не завершилось, и в не лишенной противоречивости трактовке Гренделя мы застаем любопытный промежуточный момент этой эволюции.

То, что в этом «многослойном» понимании сил зла переплетаются языческие и христианские представления, не случайно. Ведь и понимание богатворца в «Беовульфе» не менее своеобразно. В поэме, многократно упоминающей «повелителя мира», «могучего бога», ни разу не назван Спаситель Христос. В сознании автора и его аудитории, по-видимому, не находит места небо в богословском смысле, столь занимавшее помыслы средневековых людей. Ветхозаветные компоненты новой религии, более понятные недавним язычникам, преобладают над евангельским учением о Сыне Божьем и загробном воздаянии. Зато мы читаем в «Беовульфе» о «герое под небесами», о человеке, который заботится не о спасении души, но об утверждении в людской памяти своей земной славы. Поэма заканчивается словами: из всех земных вождей Беовульф более всех был щедр, милостив к своим людям и жаден до славы!

Жажда славы, добычи и княжеских наград — вот высшие ценности для германского героя, как они рисуются в эпосе, это главные пружины его поведения. «Каждого смертного ждет кончина! — //пусть же, кто может, вживе заслужит // вечную славу! Ибо для воина // лучшая плата — память достойная!» (ст. 1386 след.). Таково кредо Беовульфа. Когда он должен нанести решительный удар своему противнику, он сосредоточивается на мысли о славе. «(Так врукопашную // должно воителю идти, дабы славу // стяжать всевечную, не заботясь о жизни!)» (ст. 1534 след.) «Уж лучше воину // уйти из жизни, чем жить с позором!» (стихи 2889–2890).

Не меньше славы воины домогаются подарков вождя. Нашейные кольца, браслеты, витое или пластинчатое золото постоянно фигурируют в эпосе. Устойчивое обозначение короля — «ломающий гривны» (дарили подчас не целое кольцо, то было значительное богатство, а части его). Современного читателя, пожалуй, удручат и покажутся монотонными все вновь возобновляющиеся описания и перечисления наград и сокровищ. Но он может быть уверен: средневековую аудиторию рассказы о дарах нисколько не утомляли и находили в ней живейший отклик. Дружинники ждут подарков вождя прежде всего как убедительных знаков своей доблести и заслуг, поэтому они их демонстрируют и гордятся ими. Но в ту эпоху в акт дарения вождем драгоценности верному человеку вкладывали и более глубокий, сакральный смысл. Как уже упомянуто, языческая вера в судьбу сохранялась в период создания поэмы. Судьба понималась не как всеобщий рок, а как индивидуальная доля отдельного человека, его везенье, счастье; у одних удачи больше, у других меньше. Могучий король, славный предводитель — наиболее «богатый» счастьем человек. Уже в начале поэмы мы находим такую характеристику Хродгара: «Хродгар возвысился в битвах удачливый,// без споров ему покорились сородичи…» (ст. 64 след.). Существовала вера, что везенье вождя распространяется и на дружину. Награждая своих воинов оружием и драгоценными предметами — материализацией своей удачи, вождь мог передать им частицу этого везенья. «Владей, о Беовульф, себе на радость // Воитель сильный дарами нашими — // кольцом и запястьями, и пусть сопутствует // тебе удача!» — говорит королева Вальхтеов Беовульфу. (ст. 1216 след.)

Но мотив золота как зримого, ощутимого воплощения удачи воина в «Беовульфе» вытесняется, очевидно под христианским влиянием, новой его трактовкой — как источника несчастий. В этой связи особый интерес представляет последняя часть поэмы — единоборство героя с драконом. В отместку за похищение драгоценности из клада дракон, который сторожил эти древние сокровища, нападает на селения, предавая огню и гибели окружающую страну. Беовульф вступает в схватку с драконом, но нетрудно убедиться, что автор поэмы не усматривает причины, побудившей героя на этот подвиг, в учиненных чудовищем злодеяниях. Цель Беовульфа — отнять у дракона клад. Дракон сидел на кладе три столетия, но еще прежде эти ценности принадлежали людям, и Беовульф желает возвратить их роду человеческому. Умертвив страшного врага и сам получив роковую рану, герой выражает предсмертное желание: увидеть золото, которое он вырвал иа когтей его стража. Созерцание этих богатств доставляет ему глубокое удовлетворение. Однако затем происходит нечто прямо противоречащее словам Беовульфа о том, что он завоевал клад для своего народа, а именно: на погребальный костер вместе с телом короля его сподвижники возлагают и все эти сокровища и сжигают их, а остатки погребают в кургане. Над кладом тяготело древнее заклятье, и он бесполезен людям; из-за этого заклятья, нарушенного по неведению, Беовульф, по-видимому, и погибает. Поэма завершается предсказанием бедствий, которые обрушатся на гаутов после кончины их короля.

Борьба за славу и драгоценности, верность вождю, кровавая месть как императив поведения, зависимость человека от царящей в мире Судьбы и мужественная встреча с нею, трагическая гибель героя — все это определяющие темы не одного только «Беовульфа», но и других памятников германского эпоса.

Старшая Эдда

Песни о богах и героях, условно объединяемые названием «Старшая Эдда» (Название «Эдда» было дано в XVII веке первым исследователем рукописи, который перенес на нее наименование книги исландского поэта и историка XIII века Снорри Стурлусона, так как Снорри в рассказе о мифах опирался на песни о богах. Поэтому трактат Снорри принято называть «Младшей Эддой», а собрание мифологических и героических песен — «Старшей Эддой». Этимология слова «Эдда» неясна.), сохранились в рукописи, которая датируется второй половиной XIII века. Неизвестно, была ли эта рукопись первой, либо у нее были какие-то предшественники. Предыстория рукописи так же неизвестна, как и предыстория рукописи «Беовульфа». Существуют, кроме того, некоторые другие записи песен, также причисляемых к эддическим. Неизвестна и история самих песен, и на этот счет выдвигались самые различные точки зрения и противоречащие одна другой теории. Диапазон в датировке песен нередко достигает нескольких столетий. Не все песни возникли в Исландии: среди них имеются песни, восходящие к южногерманским прототипам; в «Эдде» встречаются мотивы и персонажи, знакомые по англосаксонскому эпосу; немало было, видимо, принесено из других скандинавских стран. Не останавливаясь на бесчисленных контроверзах по поводу происхождения «Старшей Эдды», отметим только, что в самом общем виде развитие в науке шло от романтических представлений о чрезвычайной древности и архаической природе песен, выражающих «дух народа», к трактовке их как книжных сочинений средневековых ученых — «антикваров», которые подражали старинной поэзии и стилизовали под миф свои религиозно-философские воззрения.

Ясно одно: песни о богах и героях были популярны в Исландии в XIII веке. Можно полагать, что, по крайней мере, часть их возникла намного раньше, еще в бесписьменный период. В отличие от песен исландских поэтов-скальдов, почти для каждой из коих мы знаем автора, эддические песни анонимны. Мифы о богах, рассказы о Хельги, Сигурде, Брюнхильд, Атли, Гудрун были общенародным достоянием, и человек, пересказывавший или записавший песнь, даже пересоздавая ее, не считал себя ее автором. Перед нами — эпос, но эпос очень своеобразный. Это своеобразие не может не броситься в глаза при чтении «Старшей Эдды» после «Беовульфа». Вместо пространной, неторопливо текущей эпопеи здесь перед нами — динамичная и сжатая песнь, в немногих словах или строфах излагающая судьбы героев или богов, их речи и поступки. Специалисты объясняют эту необычную для эпического стиля спрессованность эддических песен спецификой исландского языка. Но нельзя не отметить и еще одно обстоятельство. Широкое эпическое полотно, подобное «Беовульфу» или «Песни о нибелунгах», вмещает в себя несколько сюжетов, множество сцен, объединяемых общими героями и временной последовательностью, тогда как песни «Старшей Эдды» обычно (хотя и не всегда) сосредоточивают внимание на одном эпизоде. Правда, большая их «отрывочность» не мешает наличию в тексте песен разнообразных ассоциаций с сюжетами, которые разрабатываются в других песнях, вследствие чего изолированное чтение отдельно взятой песни затрудняет ее понимание, — разумеется, понимание современным читателем, ибо средневековые исландцы, можно не сомневаться, знали и остальное. Об этом свидетельствуют не только разбросанные по песням намеки на события, в них не описываемые, но и кеннинги. Если для понимания кеннинга типа «земля ожерелий» (женщина) или «змея крови» (меч) достаточно было лишь привычки, то такие кеннинги, как, например, «страж Мидгарда», «сын Игга», «сын Одина», «потомок Хлодюн», «муж Сив», «отец Магни» или «хозяин козлов», «убийца змея», «возничий», предполагали у читателей или слушателей знание мифов, из которых только и можно было узнать, что во всех случаях подразумевался бог Тор.

Песни о богах и героях в Исландии не «разбухали» в обширные эпопеи, как это имело место во многих других случаях (В «Беовульфе» 3182 стиха, в «Песни о нибелунгах» втрое больше (2379 строф по четыре стиха в каждой), тогда как в самой длинной из эддических песен, «Речах Высокого», всего 164 строфы (число стихов в строфах колеблется), и ни одна другая песнь, кроме «Гренландских речей Атли», не превышает сотни строф.). Конечно, сама по себе длина поэмы мало о чем говорит, но контраст тем не менее разительный. Сказанное не означает, что эддическая песнь во всех случаях ограничивалась разработкой одного эпизода. В «Прорицании вёльвы» сохранилась мифологическая история мира от его создания и до предрекаемой колдуньей гибели вследствие проникшего в него зла и даже до возрождения и обновления мира. Ряд этих сюжетов затрагивается и в «Речах Вафтруднира» и в «Речах Гримнира». Эпический охват характеризует и «Пророчество Грипира», где как бы резюмируется весь цикл песен о Сигурде. Но самые широкие картины мифологии или героической жизни в «Старшей Эдде» всегда даются очень лаконично и даже, если угодно, «конспективно». Эта «конспективность» особенно видна в так называемых «тулах» — перечнях мифологических (а иногда и исторических) имен (См. «Прорицание вёльвы», ст. 11–13, 15, 16, «Речи Гримнира», ст. 27 след., «Песнь о Хюндле», ст. 11 след.). Нынешнего читателя обилие имен собственных, даваемых к тому же без дальнейших пояснений, ставит в тупик, — они ничего ему не говорят. Но для скандинава того времени дело обстояло совершенно не так! С каждым именем в его памяти связывался определенный эпизод мифа или героической эпопеи, и это имя служило ему как бы знаком, который обычно нетрудно было расшифровать. Для понимания того или иного имени специалист вынужден обращаться к справочникам, память же средневекового исландца, более емкая и активная, чем наша, в силу того что приходилось полагаться только на нее, без затруднений выдавала ему нужную информацию, и при встрече с этим именем в его сознании развертывался весь относящийся к нему рассказ. Иными словами, в сжатой и сравнительно немногословной эддической песни «закодировано» куда больше содержания, чем это может показаться непосвященному.

Отмеченные обстоятельства — то, что некоторые черты песен «Старшей Эдды» на современный вкус кажутся странными и лишенными эстетической ценности (ибо какое же художественное наслаждение можно ныне получить от чтения неведомо чьих имен!), равно и то, что песни эти не развертываются в широкую эпопею, наподобие произведений англосаксонского и немецкого эпоса, — свидетельствуют об их архаичности. В песнях широко применяются фольклорные формулы, клише и иные стилистические приемы, характерные для устного стихосложения. Типологическое сопоставление «Старшей Эдды» с другими памятниками эпоса также заставляет отнести ее генезис к весьма отдаленным временам, во многих случаях к более ранним, чем начало заселения Исландии скандинавами в конце IX — начале X века. Хотя сохранившаяся рукопись «Эдды» — младшая современница «Песни о нибелунгах», эддическая поэзия отражает более раннюю стадию культурного и общественного развития. Объясняется это тем, что в Исландии и в XIII веке не были изжиты доклассовые отношения и несмотря на принятие христианства еще в 1000 году исландцы усвоили его сравнительно поверхностно и сохранили живую связь с идеологией языческой поры. В «Старшей Эдде» можно найти следы христианского влияния, но в целом ее дух и содержание очень от него далеки, Это скорее дух воинственных викингов, и, вероятно, к эпохе викингов, периоду широкой военной и переселенческой экспансии скандинавов (IX–XI века), восходит немалая часть эддического поэтического наследия. Герои песен «Эдды» не озабочены спасением души, посмертная награда — это долгая память, оставляемая героем среди людей, и пребывание павших в бою витязей в чертоге Одина, где они пируют и заняты воинскими забавами.

Обращает на себя внимание разностильность песен, трагических и комических, элегических монологов и драматизированных диалогов, поучения сменяются загадками, прорицания — повествованиями о начале мира. Напряженная риторика и откровенная дидактичность многих песен контрастируют со спокойной объективностью повествовательной прозы исландских саг. Этот контраст заметен и в самой «Эдде», где стихи нередко перемежаются прозаическими кусками. Может быть, то были добавленные позднее комментарии, но не исключено, что сочетание поэтического текста с прозой образовывало органическое целое еще и на архаической стадии существования эпоса, придавая ему дополнительную напряженность.

Эддические песни не составляют связного единства, и ясно, что до нас дошла лишь часть их. Отдельные песни кажутся версиями одного произведения; так, в песнях о Хельги, об Атли, Сигурде и Гудрун один и тот же сюжет трактуется по-разному. «Речи Атли» иногда истолковывают как позднейшую расширенную переработку более древней «Песни об Атли».

В целом же все эддические песни подразделяются на песни о богах и песни о героях. Песни о богах содержат богатейший материал по мифологии, это наш важнейший источник для познания скандинавского язычества (правда, в очень поздней, так сказать, «посмертной» его версии).

Образ мира, выработанный мыслью народов Северной Европы, во многом зависел от образа их жизни. Скотоводы, охотники, рыбаки и мореходы, в меньшей мере земледельцы, они жили в окружении суровой и слабо освоенной ими природы, которую их богатая фантазия легко населяла враждебными силами. Центр их жизни — обособленный сельский двор. Соответственно и все мироздание моделировалось ими в виде системы усадеб. Подобно тому как вокруг их усадеб простирались невозделанные пустоши или скалы, так и весь мир мыслился ими состоящим из резко противопоставленных друг другу сфер: «срединная усадьба» (Мидгард (ударение на первый слог)), т. е. мир человеческий, окружена миром чудищ, великанов, постоянно угрожающих миру культуры; этот дикий мир хаоса именовали Утгардом (буквально: «то, что находится за оградой, вне пределов усадьбы») (В состав Утгарда входят Страна великанов — ётунов, Страна альвов — карликов.). Над Мидгардом высится Асгард — твердыня богов — асов. Асгард соединен с Мидгардом мостом, образованным радугой. В море плавает мировой змей, тело его опоясывает весь Мидгард. В мифологической топографии народов Севера важное место занимает ясень Иггдрасиль, связывающий все эти миры, в том числе и нижний — царство мертвых Хель.

Рисующиеся в песнях о богах драматические ситуации обычно возникают как результат столкновений или соприкосновений, в которые вступают разные миры, противопоставленные один другому то по вертикали, то по горизонтали. Один посещает царство мертвых — для того чтоб заставить вёльву открыть тайны грядущего, и страну великанов, где выспрашивает Вафтруднира. В мир великанов отправляются и другие боги (для добывания невесты или молота Тора). Однако песни не упоминают визитов асов или великанов в Мидгард. Противопоставление мира культуры миру некультуры общо и для эддических песен, и для «Беовульфа»; как мы знаем, в англосаксонском эпосе земля людей тоже именуется «срединным миром». При всех различиях между памятниками и сюжетами и здесь и там мы сталкиваемся с темой борьбы против носителей мирового зла — великанов и чудовищ.

Как Асгард представляет собой идеализированное жилище людей, так и боги скандинавов во многом подобны людям, обладают их качествами, включая и пороки. Боги отличаются от людей ловкостью, знаниями, в особенности — владением магией, но они — не всеведущи по своей природе и добывают знания у более древних родов великанов и карликов. Великаны — главные враги богов, и с ними боги ведут непрекращающуюся войну. Глава и вождь богов Один и иные асы стараются перехитрить великанов, тогда как Тор борется с ними с помощью своего молота Мьёлльнира. Борьба против великанов — необходимое условие существования мироздания; не веди ее боги — великаны давно погубили бы и их самих, и род людской. В этом конфликте боги и люди оказываются союзниками. Тора часто называли «заступником людей». Один помогает мужественным воинам и забирает к себе павших героев. Он добыл мед поэзии, принеся самого себя в жертву, добыл руны — священные тайные знаки, при помощи которых можно творить всяческое колдовство. В Одине видны черты «культурного героя» — мифического предка, наделившего людей необходимыми навыками и знаниями.

Антропоморфность асов сближает их с богами античности, однако, в отличие от последних, асы не бессмертны. В грядущей космической катастрофе они вместе со всем миром погибнут в борьбе с мировым волком. Это придает их борьбе против чудовищ трагический смысл. Подобно тому как герой эпоса знает свою судьбу и смело идет навстречу неизбежному, так и боги: в «Прорицании вёльвы» колдунья вещает Одину о близящейся роковой схватке. Космическая катастрофа явится результатом морального упадка, ибо асы некогда нарушили данные ими обеты, и это ведет к развязыванию в мире сил зла, с которыми уже невозможно совладать. Вёльва рисует впечатляющую картину расторжения всех священных связей: см. строфу 45 ее пророчеств, где предрекается самое страшное, что может случиться с человеком, на взгляд членов общества, в котором еще сильны родовые традиции, — вспыхнут распри между родственниками, «братья начнут биться друг с другом…».

Эллинские боги имели среди людей своих любимчиков и подопечных, которым всячески помогали. Главное же у скандинавов — не покровительство божества отдельному племени или индивиду, а сознание общности судеб богов и людей в их конфликте с силами, несущими упадок и окончательную гибель всему живому. Поэтому вместо светлой и радостной картины эллинской мифологии эддические песни о богах рисуют полную трагизма ситуацию всеобщего мирового движения навстречу неумолимой судьбе.

Герой перед лицом Судьбы — центральная тема героических песен. Обычно герой осведомлен о своей участи: либо он одарен способностью проникать в будущее, либо ему кто-то открыл его. Какова должна быть позиция человека, знающего наперед о грозящих ему бедах и конечной гибели? Вот проблема, на которую эддические песни предлагают однозначный и мужественный ответ. Знание судьбы не повергает героя в фаталистическую апатию и не побуждает его пытаться уклониться от грозящей ему гибели; напротив, будучи уверен в том, что выпавшее ему в удел неотвратимо, он бросает вызов судьбе, смело принимает ее, заботясь только о посмертной славе. Приглашенный в гости коварным Атли Гуннар заранее знает о подстерегающей его опасности, но без колебаний отправляется в путь: так велит ему чувство героической чести. Отказываясь откупиться золотом от смерти, он гибнет. «…Так должен смелый, кольца дарящий, // добро защищать!» («Гренландская Песнь об Атли», 31).

Но наивысшее благо — доброе имя героя. Все преходяще, гласят афоризмы житейской мудрости, и родня, и богатство, и собственная жизнь, — навсегда остается одна только слава о подвигах героя («Речи Высокого», 76, 77). Как и в «Беовульфе», в эддических песнях слава обозначается термином, который одновременно имел значение «приговор» (древнеисл. domr, древне-англ. dom), — герой озабочен тем, чтобы его подвиги не были забыты людьми. Ибо судят его люди, а не какая-либо верховная инстанция. Героические песни «Эдды», несмотря на то что они существовали в христианскую эпоху, не упоминают суда божьего, все свершается на земле, и к ней приковано внимание героя.

В отличие от персонажей англосаксонской эпопеи — вождей, которые возглавляют королевства или дружины, скандинавские герои действуют в одиночестве. Исторический фон отсутствует («Песнь о Хлёде», хранящая отголоски каких-то исторических событий, кажется исключением.), и упоминаемые в «Эдде» короли эпохи Великих переселений [Атли — король гуннов Аттила, Ёрмунрекк — остготский король Германарих (Эрманарих), Гуннар — бургундский король Гундахарий] утратили с историей всякую связь. Между тем исландцы того времени пристально интересовались историей, и от XII и XIII веков сохранилось немало созданных ими исторических сочинений. Дело, следовательно, не в отсутствии у них исторического сознания, а в особенностях трактовки материала в исландских героических песнях. Автор песни сосредоточивает все свое внимание исключительно на герое, на его жизненной позиции и судьбе (В Исландии в период записи героических песен не существовало государства; между тем исторические мотивы интенсивно проникают в эпос обычно в условиях государственной консолидации.).

Другое отличие эддического эпоса от англосаксонского — более высокая оценка женщины и интерес к ней. В «Беовульфе» фигурируют королевы, служащие украшением двора и залогом мира и дружеских связей между племенами, но и только. Какой разительный контраст этому являют героини исландских песен! Перед нами — яркие, сильные натуры, способные на самые крайние, решительные поступки, которые определяют все развитие событий. Роль женщины в героических песнях «Эдды» не меньшая, чем мужчины. Мстя за обман, в который она была введена, Брюнхильд добивается гибели любимого ею Сигурда и умерщвляет себя, не желая жить после его смерти: «…не слабой была жена, если заживо // в могилу идет за мужем чужим…» («Краткая Песнь о Сигурде», 41). Вдова Сигурда Гудрун тоже охвачена жаждой мести: но мстит она не братьям — виновникам гибели Сигурда, а своему второму мужу, Атли, который убил ее братьев; в этом случае родственный долг действует безотказно, причем жертвой ее мести падают прежде всего их сыновья, кровавое мясо которых Гудрун подает Атли в качестве угощения, после этого она умерщвляет мужа и погибает сама в запаленном ею пожаре. Эти чудовищные поступки тем не менее имеют определенную логику: они не означают, что Гудрун была лишена чувства материнства. Но дети ее от Атли не были членами ее рода, они входили в род Атли; не принадлежал к ее роду и Сигурд. Поэтому Гудрун должна мстить Атли за гибель братьев, своих ближайших сородичей, но не мстит братьям за убийство ими Сигурда, — даже мысль о подобной возможности не приходит ей в голову! Запомним это — ведь сюжет «Песни о нибелунгах» восходит к тем же сказаниям, но развивается совсем иначе.

Родовое сознание вообще господствует в песнях о героях. Сближение различных по происхождению сказаний, как заимствованных с юга, так и собственно скандинавских, объединение их в циклы сопровождалось установлением общей генеалогии фигурирующих в них персонажей. Хёгни из вассала бургундских королей был превращен в их брата. Брюнхильд получила отца и, что еще важнее, брата Атли, вследствие чего ее смерть оказалась причинно связанной с гибелью бургундских Гьюкунгов: Атли завлек их к себе и умертвил, осуществляя кровную месть за сестру. У Сигурда появились предки — Вёльсунги, род, восходивший к Одину. «Породнился» Сигурд и с героем поначалу совершенно обособленного сказания — Хельги, они стали братьями, сыновьями Сигмунда. В «Песни о Хюндле» в центре внимания находятся перечни знатных родов, и великанша Хюндля, которая рассказывает юноше Оттару о его предках, открывает ему, что он связан родством со всеми прославленными семьями Севера, в том числе и с Вёльсунгами, Гьюкунгами и в конечном счете даже с самими асами.

Художественное и культурно-историческое значение «Старшей Эдды» огромно. Она занимает одно из почетных мест в мировой литературе. Образы эддических песен наряду с образами саг поддерживали исландцев на всем протяжении их нелегкой истории, в особенности в тот период, когда этот маленький народ, лишенный национальной независимости, был почти обречен на вымирание и в результате чужеземной эксплуатации, и от голода и эпидемий. Память о героическом и легендарном прошлом давала исландцам силы продержаться и не погибнуть.

Песнь о нибелунгах

В «Песни о нибелунгах» мы вновь встречаемся с героями, известными из эддической поэзии: Зигфрид (Сигурд), Кримхильда (Гудрун), Брюнхильда (Брюнхильд), Гунтер (Гуннар), Этцель (Атли), Хаген (Хёгни). Их поступки и судьбы на протяжении веков владели воображением и скандинавов и немцев. Но сколь различна трактовка одних и тех же персонажей и сюжетов! Сопоставление исландских песен с немецким эпосом показывает, какие большие возможности для самобытной поэтической интерпретации существовали в рамках одной эпической традиции. «Историческое ядро», к которому восходила эта традиция, гибель бургундского королевства в 437 году и смерть гуннского короля Аттилы в 453 году, послужило поводом для появления высоко оригинальных художественных творений. На исландской и на немецкой почве сложились произведения, глубоко несходные между собой как в художественном отношении, так и в оценке и понимании действительности, которую они изображали.

Исследователи отделяют элементы мифа и сказки от исторических фактов и правдивых зарисовок морали и быта, обнаруживают в «Песни о нибелунгах» старые и новые пласты и противоречия между ними, не сглаженные в окончательной редакции песни. Но заметны ли были все эти «швы», несообразности и наслоения людям того времени? Нам уже приходилось высказывать сомнение в том, что «поэзия» и «правда» столь же четко противопоставлялись в средние века, как в новое время. Несмотря на то что подлинные события истории бургундов или гуннов искажены в «Песни о нибелунгах» до неузнаваемости, можно предположить: автор и его читатели воспринимали песнь как историческое повествование, правдиво, в силу своей художественной убедительности, рисующее дела минувших веков.

Каждая эпоха по-своему объясняет историю, исходя из присущего ей понимания общественной причинности. Как рисует прошлое народов и королевств «Песнь о нибелунгах»? Исторические судьбы государств воплощены в истории правящих домов. Бургунды — это, собственно, Гунтер с братьями, и гибель бургундского королевства состоит в истреблении его властителей и их войска. Точно так же гуннская держава целиком сосредоточена в Этцеле. Поэтическое сознание средневековья рисует исторические коллизии в виде столкновения индивидов, поведение которых определено их страстями, отношениями личной верности или кровной вражды, кодексом родовой и личной чести. Но вместе с тем эпопея возводит индивидуальное в ранг исторического. Для того чтобы это стало ясно, достаточно наметить, в самых общих чертах, сюжет «Песни о нибелунгах».

При дворе бургундских королей появляется прославленный герой Зигфрид нидерландский и влюбляется в их сестру Кримхильду. Сам же король Гунтер желает вступить в брак с исландской королевой Брюнхильдой. Зигфрид берется помочь ему в сватовстве. Но эта помощь связана с обманом: богатырский подвиг, свершение которого является условием успеха сватовства, на самом деле содеял не Гунтер, а Зигфрид, укрывшийся под плащом-невидимкой. Брюнхильда не могла не заметить доблестей Зигфрида, но ее уверяют, что он всего лишь вассал Гунтера, и она горюет из-за мезальянса, в который вступила сестра ее мужа, тем самым ущемив и ее сословную гордость. Спустя годы по настоянию Брюнхильды Гунтер приглашает Зигфрида с Кримхильдой к себе в Вормс, и здесь во время перепалки королев (чей муж доблестнее?) обман раскрывается. Оскорбленная Брюнхильда мстит обидчику Зигфриду, который имел неосторожность отдать своей жене перстень и пояс, снятые им с Брюнхильды. Месть осуществляет вассал Гунтера Хаген. Герой предательски умерщвлен на охоте, а золотой клад, некогда отвоеванный Зигфридом у сказочных нибелунгов, королям удается выманить у Кримхильды, и Хаген скрывает его в водах Рейна. Минуло тринадцать лет. Гуннский властитель Этцель овдовел и ищет новую супругу. До его двора дошел слух о красоте Кримхильды, и он отправляет посольство в Вормс. После долгого сопротивления безутешная вдова Зигфрида соглашается на второй брак для того, чтобы получить средства отмстить за убийство любимого. Еще спустя тринадцать лет она добивается у Этцеля приглашения ее братьев к ним в гости. Несмотря на попытки Хагена предотвратить визит, грозящий стать роковым, бургун-ды с дружиной отправляются с Рейна на Дунай. (В этой части песни бургунды именуются нибелунгами.) Почти немедля после их прибытия вспыхивает ссора, перерастающая во всеобщую резню, в которой погибают бургундские и гуннские дружины, сын Кримхильды и Этцеля, ближайшие приближенные королей и братья Гуннара. Наконец-то Гуннар и Хаген в руках охваченной жаждой мести королевы; она приказывает обезглавить своего брата, после чего собственными руками умерщвляет Хагена. Старый Хильдебранд, единственный оставшийся в живых дружинник короля Дитриха Бернского, карает Кримхильду. В живых остаются стенающие от горя Этцель и Дитрих. Так завершается «рассказ о гибели нибелунгов».

В нескольких фразах можно пересказать лишь голый костяк фабулы огромной поэмы. Эпически-неторопливое повествование подробно живописует придворные досуги и рыцарские турниры, пиры и войны, сцены сватовства и охоты, путешествия в дальние страны и все другие стороны пышной и утонченной куртуазной жизни. Поэт буквально с чувственной радостью повествует о богатом оружии и драгоценных одеяниях, подарках, которыми правители награждают рыцарей, а хозяева вручают гостям. Все эти статические изображения, несомненно, представляли для средневековой аудитории не меньший интерес, нежели сами драматические события. Битвы также обрисованы во всех деталях, и хотя в них участвуют большие массы воинов, поединки, в которые вступают главные персонажи, даны «крупным планом». В песни постоянно предвосхищается трагический исход. Нередко такие предуказания роковой судьбы всплывают в картинах благополучия и празднеств, — осознание контраста между настоящим и грядущим порождало у читателя чувство напряженного ожидания, несмотря на заведомое знание им фабулы, и цементировало эпопею как художественное целое. Персонажи очерчены с исключительной ясностью, их не спутаешь друг с другом. Разумеется, герой эпического произведения — не характер в современном понимании, не обладатель неповторимых свойств, особой индивидуальной психологии. Эпический герой — тип, воплощение качеств, которые признавались в ту эпоху наиболее существенными или образцовыми. «Песнь о нибелунгах» возникла в обществе существенно ином, чем исландское «народоправство», и подверглась окончательной обработке в то время, когда феодальные отношения в Германии, достигнув расцвета, обнаружили присущие им противоречия, в частности противоречия между аристократической верхушкой и мелким рыцарством. В песни выражены идеалы феодального общества: идеал вассальной верности господину и рыцарского служения даме, идеал властителя, пекущегося о благе подданных и щедро награждающего ленников.

Однако немецкий героический эпос не довольствуется демонстрацией этих идеалов. Его герои, в отличие от героев рыцарского романа, возникшего во Франции и как раз в то время перенятого в Германии, не переходят благополучно от одного приключения к другому; они оказываются в ситуациях, в которых следование кодексу рыцарской чести влечет их к гибели. Блеск и радость идут рука об руку со страданием и смертью. Это сознание близости столь противоположных начал, присущее и героическим песням «Эдды», образует лейтмотив «Песни о нибелунгах», в первой же строфе которой обозначена тема: «пиры, забавы, несчастия и горе», равно как и «кровавые распри». Всякая радость завершается горем, — этой мыслью пронизана вся эпопея. Нравственные заповеди поведения, обязательного для благородного воина, подвергаются в песни испытаниям, и не все ее персонажи с честью выдерживают проверку.

В этом отношении показательны фигуры королей, куртуазных и щедрых, но вместе с тем постоянно обнаруживающих свою несостоятельность. Гунтер овладевает Брюнхильдой только с помощью Зигфрида, в сравнении с которым проигрывает и как мужчина, и как воин, и как человек чести. Сцена в королевской опочивальне, когда разгневанная Брюнхильда, вместо того чтобы отдаться жениху, связывает его и подвешивает на гвоздь, естественно, вызывала хохот у аудитории. Во многих ситуациях бургундский король проявляет вероломство и трусость. Мужество пробуждается у Гунтера лишь в конце поэмы. А Этцель? В критический момент его добродетели оборачиваются нерешительностью, граничащей с полным параличом воли. Из зала, где убивают его людей и где только что Хаген зарубил его сына, гуннского короля спасает Дитрих; Этцель доходит дотого, что на коленях молит своего вассала о помощи! Он пребывает в оцепенении вплоть до конца, способный лишь оплакивать неисчислимые жертвы. Среди королей исключение составляет Дитрих Бернский, который пытается играть роль примирителя враждующих клик, но без успеха. Он единственный, помимо Этцеля, остается в живых, и некоторые исследователи видят в этом проблеск надежды, оставляемой поэтом после того, как он нарисовал картину всеобщей гибели; но Дитрих, образец «куртуазной гуманности», остается жить одиноким изгнанником, лишившимся всех друзей и вассалов.

Героический эпос бытовал в Германии при дворах крупных феодалов. Но поэты, его создававшие, опираясь на германские героические предания, по-видимому, принадлежали к мелкому рыцарству (Не исключено, однако, что «Песнь о нибелунгах» написана духовным лицом. См. примечания.). Этим, в частности, объясняется их страсть к воспеванию княжеской щедрости и к описанию подарков, безудержно расточаемых сеньорами вассалам, друзьям и гостям. Не по этой ли причине поведение верного вассала оказывается в эпопее более близким к идеалу, нежели поведение государя, все более превращающегося в статичную фигуру? Таков маркграф Рюдегер, поставленный перед дилеммой: выступить на стороне друзей или в защиту сеньора, и павший жертвой ленной верности Этцелю. Символом его трагедии, очень внятным для средневекового человека, было то, что маркграф погиб от меча, им же подаренного, отдав перед тем Хагену, бывшему другу, а ныне врагу, свой боевой щит. В Рюдегере воплощены идеальные качества рыцаря, вассала и друга, но при столкновении с суровой действительностью их обладателя ожидает трагическая судьба. Конфликт между требованиями вассальной этики, не принимающей во внимание личных склонностей и чувств участников ленного договора, и моральными принципами дружбы раскрыт в этом эпизоде с большей глубиной, чем где-либо в средневековой германской поэзии.

Хёгни не играет в «Старшей Эдде» главной роли. В «Песни о нибелунгах» Хаген вырастает в фигуру первого плана. Его вражда с Кримхильдой — движущая сила всего повествования. Мрачный, безжалостный, расчетливый Хаген, не колеблясь, идет на вероломное убийство Зигфрида, сражает мечом невинного сына Кримхильды, прилагает все силы для того, чтобы утопить в Рейне капеллана. Вместе с тем Хаген — могучий, непобедимый и бесстрашный воин. Из всех бургундов он один отчетливо понимает смысл приглашения к Этцелю: Кримхильда не оставила мысли об отмщении за Зигфрида и главным своим врагом считает именно его, Хагена. Тем не менее, энергично отговаривая вормсских королей от поездки в гуннскую державу, он прекращает споры, как только один из них упрекает его в трусости. Раз решившись, он проявляет максимум энергии при осуществлении принятого плана. Перед переправой через Рейн вещие жены открывают Хагену, что никто из бургундов не возвратится живым из страны Этцеля. Но, зная судьбу, на которую они обречены, Хаген уничтожает челн — единственное средство переплыть реку, дабы никто не мог отступить. В Хагене, пожалуй, в большей мере, чем в других героях песни, жива старинная германская вера в Судьбу, которую надлежит активно принять. Он не только не уклоняется от столкновения с Кримхильдой, но сознательно его провоцирует. Чего стоит одна лишь сцена, когда Хаген и его сподвижник шпильман Фолькер сидят на скамье и Хаген отказывается встать перед приближающейся королевой, демонстративно поигрывая мечом, который он некогда снял с убитого им Зигфрида.

Сколь мрачными ни выглядят многие поступки Хагена, песнь не выносит ему морального приговора. Это объясняется, вероятно, как авторской позицией (пересказывающий «сказанья давно минувших дней» автор воздерживается от активного вмешательства в повествование и от оценок), так и тем, что Хаген вряд ли представлялся однозначной фигурой. Он — верный вассал, до конца служащий своим королям. В противоположность Рюдегеру и другим рыцарям, Хаген лишен всякой куртуазности. В нем больше от старогерманского героя, чем от рафинированного рыцаря, знакомого с воспринятыми из Франции утонченными манерами. Мы ничего не знаем о каких-либо его брачных и любовных привязанностях. Между тем служение даме — неотъемлемая черта куртуазности. Хаген как бы олицетворяет прошлое — героическое, но уже преодоленное новой, более сложной культурой.

Вообще различие между старым и новым осознается в «Песни о нибелунгах» яснее, чем в германской поэзии раннего средневековья. Кажущиеся отдельным исследователям «непереваренными» в контексте немецкой эпопеи фрагменты более ранних произведений (темы борьбы Зигфрида с драконом, отвоевания им клада у нибелунгов, единоборства с Брюнхильдой, вещие сестры, предрекающие гибель бургундов, и т. п.), независимо от сознательного замысла автора, выполняют в ней определенную функцию: они сообщают повествованию архаичность, которая позволяет установить временную дистанцию между современностью и давно минувшими днями. Вероятно, этой цели служили и иные сцены, отмеченные печатью логической несообразности: переправа огромного войска в одной лодке, с которой Хаген управился за день, или схватка сотен и тысяч воинов, происходящая в пиршественном зале Этцеля, или успешное отражение двумя героями атаки целого полчища гуннов. В эпосе, повествующем о прошлом, такие вещи допустимы, ибо в былые времена чудесное оказывалось возможным. Время принесло большие перемены, как бы говорит поэт, и в этом тоже проявляется средневековое чувство истории.

Конечно, это чувство истории весьма своеобразно. Время не течет в эпосе непрерывным потоком, — оно идет как бы толчками. Жизнь скорее покоится, нежели движется. Несмотря на то что песнь охватывает временной промежуток почти в сорок лет, герои не стареют. Но это состояние покоя нарушается действиями героев, и тогда наступает время значимое. По окончании действия время «выключается». «Скачкообразность» присуща и характерам героев. В начале Кримхильда — кроткая девушка, затем — убитая горем вдова, во второй половине песни — охваченная жаждой мести «дьяволица». Эти изменения внешне обусловлены событиями, но психологической мотивировки столь резкого перелома в душевном состоянии Кримхилъды в песни нет. Средневековые люди не представляли себе развития личности. Человеческие типы играют в эпосе роли, заданные им судьбой и той ситуацией, в которую они поставлены.

«Песнь о нибелунгах» явилась результатом переработки материала германских героических песен и сказаний в эпопею широкого масштаба. Эта переработка сопровождалась и приобретениями и потерями. Приобретениями — ибо безымянный автор эпопеи заставил по-новому зазвучать древние предания и сумел необычайно наглядно и красочно (Красочно в буквальном смысле слова: автор охотно и со вкусом дает цветовые характеристики одежд, драгоценностей и оружия героев. Контрасты и сочетания красного, золотого, белого цветов в его описаниях живо напоминают средневековую книжную миниатюру. Поэт и сам как бы имеет ее перед глазами (см. строфу 286).), во всех подробностях развернуть каждую сцену сказаний о Зигфриде и Кримхильде, более лаконично и сжато изложенных в произведениях его предшественников. Потребовались выдающийся талант и большое искусство для того, чтобы песни, насчитывавшие не одно столетие, вновь приобрели актуальность и художественную силу для людей XIII века, которые имели во многом уже совершенно иные вкусы и интересы. Потерями — ибо переход от высокой героики и пафоса непреклонной борьбы с Судьбою, присущих раннему германскому эпосу, вплоть до «воли к смерти», владевшей героем древних песен, к большему элегизму и воспеванию страдания, к сетованиям на горести, которые неизменно сопровождают людские радости, переход, безусловно, незавершенный, но тем не менее вполне явственный, сопровождался утратой эпическим героем былой цельности и монолитности, равно как и известным измельчанием тематики вследствие компромисса между языческой и христиански-рыцарской традициями; «разбухание» старых лапидарных песен в многословную, изобилующую вставными эпизодами эпопею вело к некоторому ослаблению динамизма и напряженности изложения. «Песнь о нибелунгах» родилась из потребностей новой этики и новой эстетики, во многом отошедших от канонов архаического эпоса варварской поры. Формы, в которых выражены здесь представления о человеческой чести и достоинстве, о способах их утверждения, принадлежат феодальной эпохе. Но накал страстей, обуревавших героев эпопеи, острые конфликты, в которых их сталкивает судьба, и поныне не могут не увлекать и не потрясать читателя.

А. Гуревич

 

Беовульф

 

Перевод с древнеанглийского: В.Тихомиров

 

Песнь 1-10

1

Истинно! исстари    слово мы слышим о доблести данов, [1]    о конунгах датских, чья слава в битвах    была добыта! Первый — Скильд Скевинг,    войсководитель, не раз отрывавший    вражьи дружины от скамей бражных.    За все, что он выстрадал в детстве, найденыш [2] ,    ему воздалось: стал разрастаться    властный под небом и, возвеличенный,    силой принудил народы заморья   дорогой китов [3] 10 дань доставить    достойному власти. Добрый был конунг! [4]    В недолгом времени сын престола,    наследник родился, посланный Богом    людям на радость и в утешение,    ибо Он видел их гибель и скорби    в век безначалия [5] , — от Вседержителя вознаграждение,    от Жизнеподателя благонаследие, знатен был Беовульф [6] ,    Скильдово семя, в датских владениях.    С детства наследник добром и дарами    дружбу дружины 20 должен стяжать,    дабы, когда возмужает, соратники    стали с ним о бок, верные долгу,    если случится война, — ибо мужу    должно достойным делом в народе    славу снискать! В час предначертанный    Скильд отошел, воеводитель    в пределы Предвечного. — Тело снесли его    слуги любимые на берег моря,    как было завещано Скильдом, когда еще    слышали родичи 30 голос владычный    в дни его жизни. Челн крутогрудый [7]    вождя дожидался, льдисто искрящийся    корабль на отмели: там был он возложен    на лоно ладейное, кольцедробитель;    с ним же, под мачтой, груды сокровищ —    добыча походов. Я в жизни не видывал    ладьи, оснащенной лучше, чем эта,    орудьями боя, одеждами битвы —    мечами, кольчугами: всё — самоцветы,    оружие, золото — 40 вместе с властителем    будет скитаться по воле течений.    В дорогу владыку они наделили    казной не меньшей, чем те, что когда-то    в море отправили Скильда-младенца    в суденышке утлом. Стяг златотканый    высоко над ложем на мачте упрочив,    они поручили челн теченьям:    сердца их печальны, сумрачны души,    и нет человека из воинов этих,    стоящих под небом, 50 живущих под крышей,    кто мог бы ответить, к чьим берегам    причалит плывущий.

2

Долго правил    твердыней данов Беовульф датский,    народоводитель Скильдинг, наследник    единодержца, пока не сменил его    сын его, Хальфдан [8] славный, что властил    до самой смерти. — и в старости Скильдинг    бойцом был отменным. Родилось на землю    от Хальфдана четверо: Херогар, Хродгар,    Хальга Добрый 60 и дочь, которая,    слышал я, стала подругой Онелы    в опочивальне, супругой Скильвинга,    конунга шведского. Хродгар возвысился    в битвах удачливый, без споров ему    покорились сородичи, выросло войско    из малой дружины в силу великую.    Он же задумал данов подвигнуть    на труд небывалый: хоромы строить,    чертог для трапез, какого люди    вовек не видывали; 70 там разделял бы он    со старыми, с юными все, чем богат был    по милости Божьей, — только земля неделима    и войско едино. Слышал я также,    по воле владыки от дальних пределов    народы сходились дворец возводить    и воздвигли хоромы в срок урочный,    а тот, чье слово было законом,    нарек это чудо Палатой Оленя,    именем Хеорот [9] ; там золотые    дарил он кольца 80 всем пирующим.    Дом возвышался, [10] рогами увенчанный;    недолговечный, он будет предан    пламени ярому в распре меж старым    тестем и зятем — скоро нагрянули    зло и убийство. Тут разъярился    дух богомерзкий, житель потемков,    который вседневно слышал застольные    клики в чертогах: там арфа пела    и голос ясный песносказителя,    что преданье [11] 90 повел от начала,    от миротворенья; пел он о том,    как Создатель устроил сушу — равнину,    омытую морем, о том, как Зиждитель    упрочил солнце и месяц на небе,    дабы светили всем земнородным.    и как Он украсил зеленью земли,    и как наделил Он жизнью тварей,    что дышут и движутся. Счастливо жили    дружинники в зале, пока на беду им    туда не явилось 100 ада исчадие:    Гренделем звался пришелец мрачный,    живший в болотах, скрывавшийся в топях,    муж злосчастливый, жалкий и страшный    выходец края, в котором осели    все великаны с начала времен,    с тех пор, как Создатель род их проклял.    Не рад был Каин [12] убийству Авеля,    братогубительству, ибо Господь    первоубийцу навек отринул    от рода людского, 110 пращура зла,    зачинателя семени эльфов, драконов,    чудищ подводных и древних гигантов,    восставших на Бога, за что и воздалось    им по делам их.

3

Ночью Грендель    вышел разведать, сильна ли стража    кольчужников датских возле чертога,    и там, в покоях, враг обнаружил    дружину, уснувшую после пиршества, —    не ждали спящие ужасной участи, —    тогда, не мешкая, 120 грабитель грозный,    тать кровожорный похитил тридцать    мужей-воителей, и, с громким хохотом    и корчась мерзостно, вор в берлогу    сволок добычу, радуясь запаху    мяса и крови. Лишь на рассвете    открылись людям следы побоища    и сила Гренделя, — был после пиршества    плач великий! [13] Скорбь огласила    утро стенаньями; муж безупречный [14]    сидел неутешен — 130 горе страшное,    слишком тяжкое! — след проклятого    гостя видев, он оплакивал,    конунг, павших в неравной схватке.    Но не успели даны опомниться:    ночь наступила, и враг ненасытный,    в грехе погрязший, опять набег    учинил убийственный; не раз случалось    людям в ту пору искать ночлега,    стелить постели вдали от высокой    дворцовой кровли, 140 ибо враг кровожаждущий    в этом доме бесчинствовал, и, спасаясь от недруга,    уходили воины прочь от места опасного;    он один одержал верх над множеством    и остался, злокозненный. в доме конунга    беззаконным хозяином; и надолго чертог    обезлюдел. Так двенадцать зим [15]    вождь достойный, друг Скильдингов,    скорби смертные и бесчестье терпел    и печали неисчислимые. И слагались в то время    по всей земле 150 песни горестные,    но правдивые о том, как Грендель    войной на Хродгара год за годом    злосердый ходит, и нет предела    проклятой пагубе, не ищет враг    замирения с данами, не прекращает    разбоя кровавого, цену крови    платить и не думает [16] , мужа знатного    даже золотом у злодея не выкупить.    Так преследовал датских ратников 160    призрак дьявольский, ждал юных в засадах    и старых воинов рвал на части,    из топей туманных являлся ночью, —    кто знает, откуда приходят скитальцы,    причастные тайн самой преисподней! —    и множил муки богоотверженец;    светлый Хеорот стал пристанищем    полночной нечисти — только места высокого, [17]    освященного Богом, не касался поганый,    не смел осквернять трона кольцедарителя. 170    Такое Скильдингу на долю выпало    горе долгое. Сидели знатные,    судили мудрые, в совете думали,    как бы вернее людей избавить    от страшной участи; молились идолам, [18]    душегубителям, и, воздавая им    жертвы обетные, просили помощи    и подкрепления — то суеверие,    обряд языческий, то поклонение    владыке адскому! Был им неведом    Судья Деяний, 180 Даритель Славы,    Правитель Неба, не знали Бога,    не чтили Всевышнего. Горе тому,    кто нечестьем и злобой душу ввергает    в гееннский огонь, — не будет ему    послабления в муках! Но благо тому,    кто по смерти предстанет пред Богом    и вымолит у Милосердного мир и убежище    в лоне Отца!

4

Не было роздыха    сыну Хальфдана в его несчастьях,    не мог всемудрый 190 осилить пагубу.    горе страшное, слишком тяжкое,    напасть ночную, людей постигшую    в его державе. Услышал весть    о победах Гренделя храбрец гаутский,    дружинник Хигелака — он был сильнейшим    среди могучих героев знатных,    статный и гордый; и приказал он    корабль надежный готовить в плавание:    там, за морем, сказал, найдем мы,    за лебединой дорогою [19] , 200 конунга славного,    но бедного слугами! Людей не пугала    затея дерзкая, хотя и страшились    за жизнь воителя, но знаменья были    благоприятные. Тогда собрал он,    ратеначальник, в дружину гаутов    наихрабрейших, товарищей верных,    числом четырнадцать, и, сам пятнадцатый,    опытный кормчий, повел их к морю,    к пределам суши. Время летело,    корабль в заливе 210 вблизи утесов    их ждал на отмели; они вступили    на борт, воители, — струи прилива    песок лизали, — и был нагружен    упругоребрый мечами, кольчугами;    потом отчалил, и в путь желанный    понес дружину морской дорогой    конь пеногрудый с попутным ветром,    скользя, как птица [20] , по-над волнами, —    лишь день и ночь драконоголовый    летел по хлябям, 220 когда наутро    земля открылась — гористый берег,    белые скалы, широкий мыс,    озаренный солнцем, — они достигли    границы моря. Ладья их на якоре    стояла в бухте; герои гаутские    сошли на берег, блестя кольчугами,    звеня мечами, и возгласили    хвалу Всевышнему, что ниспослал им    стезю безбурную. Тогда с утеса    дозорный Скильдингов, 230 страж побережья,    следил, как ратники во всеоружии,    в одеждах битвы над бурунами    проходят по сходням; дивился витязь    гостям незваным, и прямо к ним он    коня направил, служитель Хродгара,    и древком ясеневым, копьем потрясая,    спросил пришельцев: — «Кто вы,    закованные в броню, покрывшие головы    железными шлемами, судно грузное    по мелководьям 240 сюда приведшие    из океана? Давно храню я    наши границы, поморье датское    от злонамеренных морских разбойников,    но не упомню, чтобы чужая    дружина вышла на этот берег    так, без опаски. без дозволения    моих сородичей, власть предержащих.    И я ни в жизни не видел витязя [21]    сильней и выше, чем ваш соратник —    не простолюдин 250 в нарядной сбруе. —    кровь благородная видна по выправке!    Но я обязан узнать немедля    ваш род и племя, дабы вошли вы    в пределы датские не как лазутчики.    Вы, чужеземцы, морские странники,    поторопитесь! — я жду ответа,    я должен сведать, откуда вы    и почто явились!»

5

Воеводитель    ему ответствовал, раскрыл сокровищницу    слов благородных [22] : 260 «Мы все от семени    мужей гаутских, наш конунг — Хигелак,    его дружина — мы. Воитель мудрый,    всеземнознатный отец мой, Эггтеов [23] ,    состарясь, умер, покинул землю, —    тому немало минуло зим, —    но имя славное доныне знаемо    под этим небом. Не злые мысли    ведут нас к датскому народоправителю,    к сыну Хальфдана, — так помоги нам    добрым советом! — 270 и мы не скроем    от высокородного помыслов наших,    о коих скоро и ты узнаешь.    Молва разносит, — скажи, то правда ли? —    что будто некая тварь неведомая    тревожит Скильдинга, датчан ночами    исчадье мрака, злобесный призрак,    в набегах яростных губит и грабит.    От всей души я хотел бы Хродгару    помочь советом, дабы избавить    его от бедствия, 280 дабы вернулось    благополучие в его державу,    дабы утихли волны печалей,    не то вовеки страх и злосчастие    с ним пребудут, покуда не рухнут    стропила и кровля, пока стоят    на холме хоромы». С коня ответил    отважный всадник, сказал дозорный:    «И сам ты знаешь, что должно стражу —    щитоносителю судить разумно    о слове и деле. 290 Я вижу ясно,    с добром вы к Скильдингу путь свой правите,    и вам тореную тропу, кольчужники,    я укажу; а людям велю я    этот свежесмоленый корабль охранять    и беречь от недругов; пускай на песке    дожидает спокойно древо морское    доброго кормщика; вновь полетит    змееглавый по хлябям, неся восвояси    хозяина славного, к землям гаутским,    а с ним и дружинников — 300 тех, кого в битве    Судьба упасет». Двинулась рать    (корабль остался, причаленный к берегу,    широкогрудый, на тяжком якоре);    ярко на шлемах на островерхих    вепри-хранители [24] блистали золотом.    Так за вожатым спешила дружина    мужей войнолюбых широкой дорогой, —    и вдруг перед ними в холмах воссияла    златослепящая кровля чертога,    жилища Хродгара: 310 под небом не было    знатней хоромины, чем та, озарявшая    окрестные земли. Узрели славу    твердыни престольной щитоносители;    страж, указав им путь прямохожий,    коня направил обратно к морю,    и молвил ратник: «Теперь идите.    Отец Вседержитель да будет с вами!    Дай Бог вам силы в грядущих сражениях!    А я возвращаюсь хранить границу    от недругов наших!» 320

6

На пестрые плиты [25] ,    на путь мощеный толпа ступила    мужей доспешных в нарядах ратных,    в кольчугах, звенящих железными кольцами,    прочными звеньями, — войско блестящее    шло ко дворцу. Там, под стеной,    утомленные морем, они сложили    щиты широкие в ряд на лавы —    раскатом грянули их нагрудники;    там же составили копья из ясеня    вместе с мечами — 330 бремя железное,    вооружение морестранников.    Тут страж-привратник, воитель гордый,    спросил пришельцев? «Откуда явились    щиты золоченые, кольчуги железные,    грозные шлемы, длинные копья?    Немало у Хродгара я, глашатай,    встречал иноземцев, но столь достойных    не видел! Надеюсь, не ради прибежища,    как изгнанники [26] , но ради подвигов    пришли вы к Хродгару!» 340 Вождь гаутов    ему ответил, стойкий в битве,    статный под шлемом, такими словами:    «Из дома Хигелака веду соратников    я, воин Беовульф [27] , хочу поведать    владыке вашему, потомку Хальфдана,    что мы замыслили, коль скоро конунг    окажет милость и нас допустит    в свои палаты». Вульфгар ответствовал,    вождь венделов [28] , муж многомудрый,    меж соплеменников 350 мужеством славный:    «Владыке Скильдингов слово просящего,    конунгу данов, кольцедробителю,    речи твои, о вождь дружины,    я передам. Ждите! — скоро    веление конунга — народоправителя    вы услышите!» Туда вошел он,    где старый Хродгар сидел седовласый    среди придворных; там, на помосте,    перед престолом славного пастыря,    пред ликом Хродгара 360 встал Вульфгар,    и молвил он, вестник: «Люди, пришедшие    к нам издалека, морской дорогой    из края гаутов, — привел их воин    по имени Беовульф, — просят они,    повелитель, выслушать слово, с которым    к тебе спешили; о господин,    не отказывай пришлым, слух преклони,    благородный Хродгар, — оружие доброе    служит порукой их силе и мужеству;    муж могучий, 370 приведший войско, —    вождь достойный!»

7

Владычный Скильдинг,    Хродгар ответил: «Видел я витязя    в дни его детства; умер отец его,    добрый Эггтеов, в дом которого    дочь единственную отдал Хредель [29] ;    к старому другу отца явился    и сын могучий, — о нем я слышал    от мореходов, ладьи водивших    в страну гаутов с моими дарами;    они рассказывали, 380 как тридцать ратников    переборол он одной рукою.    Бог Всеблагой направил к данам,    послал, Милосердный, этого мужа —    так я думаю — против Гренделя,    и я героя, по дружбе, как должно,    дарами встречу! Сюда немедля    введи достойных — пусть предо мною    они предстанут, — скажи: воистину    гостям желанным даны рады!» 390    Тогда из чертога вышел Вульфгар    с такими словами: «Изволил конунг,    владыка данов, мой повелитель,    сказать, что знает род ваш и племя    и рад приветствовать героев, пришедших    к нам из-за моря. Теперь в боевом    облачении, в шлемах ступайте в палаты    да кланяйтесь Хродгару, а ваше оружие    покуда оставьте [30] тут, у порога,    щиты и копья». Встал среди ратников    статный воин, 400 вождь дружины,    велел, как должно, верной страже    стеречь оружие, а сам с остальными    вслед за глашатаем двинулся в Хеорот.    Витязь явился могучий в шлеме    перед престолом, и молвил Беовульф    (кольчуга искрилась [31]  — сеть, искусно    сплетенная в кузнице): «Привет мой Хродгару!    Я — воин Хигелака, его племянник;    мне ратное дело с детства знакомо,    Там, в отчем доме, 410 услышал я вести    о битвах с Гренделем — морские странники    о том мне поведали, что дом дружинный,    тобой построенный, чертог обширный    пустеет вечером, чуть солнца на небе    померкнет слава. Тогда старейшины,    мои сородичи из лучших лучшие,    меня подвигнули тебе, о Хродгар,    отдать в услужение рук моих крепость,    ибо воочию сами видели,    как я из битвы 420 шел, обагренный    кровью пяти гигантов поверженных;    а также было, я бился ночью    с морскими тварями, мстя, как должно,    подводной нечисти за гибель гаутов;    так и над Гренделем свершить я надеюсь    месть кровавую в единоборстве.    Доверь, владыка блистательных данов,    опора Скильдингов, щит народа, —    тебя заклинаю я, прибывший    с дальнего берега, — 430 о друг воителей,    доверь пришельцам, мне с моею    верной дружиной, отряду храбрых    охрану Хеорота! К тому же, зная,    что это чудище, кичась могучестью,    меча не носит, я так же — во славу    великого Хигелака, сородича нашего    и покровителя! — я без меча,    без щита широкого, на поединок    явлюсь без оружия: враг на врага,    мы сойдемся, и насмерть 440 схватимся врукопашную, —    Небо укажет, Бог рассудит,    кому погибнуть! И если он    победит, как обычно в этом зале,    тогда уж гаутов, моих соратников,    он беспрепятственно пожрет, злобесный;    тебе же не будет забот похоронных,    коль скоро сгину, — меня утащит    окровавленного в свою берлогу,    в багровокипящий болотный омут,    и в клочья тело 450 мое растерзает    себе на мясо, а мне уже пищи    не нужно будет. И если сгибну,    похищенный битвой, мои доспехи    пошлите Хигелаку, меч и кольчугу    работы Вилунда [32] , наследие Хределя.    Судьба непреложна!»

8

Скильдинг-властитель,    Хродгар вымолвил: «К нам ты ныне    явился, Беовульф, как друг и защитник,    верный долгу; ведь было: в споре    убивши Хадолафа [33] , 460 из рода Вильвингов,    отец твой распрю посеял кровную;    когда же гауты, страшась усобиц,    его отринули, бежал он от мести    к нам, за море, под руку Скильдингов,    в пределы датские, где я уже властил    тогда над данами, правил державой,    обширным краем, твердыней героев    (достойней владел бы наследием Хальфдана    брат мой старший, да умер Херогар    прежде времени! [34] ), 470 я же немедля    в оплату крови [35] золото выслал    Вильвингам за море: я замирил их —    беглец присягнул мне. А ныне я должен    скрепивши сердце поведывать людям,    как лютый Грендель бесчестит Хеорот,    без счета губит моих домочадцев:    дружина тает, Судьба безжалостная    уносит воинов в схватках с Гренделем.    Но Бог поможет воздать злодею    за горести наши! 480 Не раз похвалялись    в застольях бражных, над полными чашами    честью хвалились герои остаться    ночью на страже и Гренделя в зале    мечами встретить; тогда наутро    в чертоге для пиршеств мы находили    запекшейся крови потоки и пятна,    пол обагренный, скамьи и стены, —    так я утратил многих знатнейших,    всех смерть похитила! Но время! — сядем    за пир, и сердце 490 тебе, воитель,    подскажет словом. Тогда им дали    на скамьях медовых места в застолье,    и гости-гауты сели за трапезу,    ратники сильные, храбросердые;    брагу медовую в чеканные чаши    лил виночерпий, песносказитель    пел о Хеороте; и беспечально    там пировали две дружины —    датчан и гаутов.

9

Тут Унферт [36] ,    сын Эгглафа, 500 сидевший в стопах    у владыки Скильдингов, начал прение    (морепроходец, пришелец Беовульф,    его раззадорил: неужто в мире    ему соперник нашелся, воин    под небом славный, его сильнейший),    и вот он начал: «Не тот ли ты Беовульф,    с которым Брека соревновался    в умении плавать, когда, кичась    непочатой силой, с морем спорили    вы, бессмыслые, 510 жизнью рискуя?    Ни друг, ни недруг, ни муж разумный    не мог отвратить вас от дикой затеи    соперничать в океане. Пучин теченья    сеча руками, взмахами меряя    море-дорогу, вы плыли по волнам,    по водам, взбитым зимними ветрами,    семеро суток. Тебя пересилил    пловец искусный, тебя посрамил он:    на утро восьмое, брошенный бурей    к норвежскому берегу, 520 он возвратился    в свои владенья, в земли Бродингов,    в дом наследный, где правит поныне,    на радость подданным, казной и землями.    Клятву сдержал сын Бенстана —    был первым! Вот почему я    предчую худшее (хотя и вправду    ты крепок в битве, в честной сече),    коль скоро, с вечера тут оставшись,    ты встретишь Гренделя!» Ответил Беовульф,    сын Эггтеова: 530 «Не чересчур ли    ты, друг мой Унферт, брагой упившись,    о подвигах Бреки тут разболтался?    На самом же деле никто из смертных    со мной не сравнился бы мощью на море,    выдержкой на океане. Когда-то, поспорив,    мы вправду задумали, жизнью рискуя    (а были оба еще недоростками!),    взапуски плавать в открытых водах.    Сказано — сделано: кинулись в зыби,    клинки обнажив 540 ради защиты    от хищных тварей, там обитавших.    Сил недостало ему тягаться    со мной на быстринах, но я не покинул    его над бездной: вместе держались    в опасных водах, рядом плыли    пятеро суток [37] , покуда буря    и сумрак ночи, северный ветер,    снег и волны кипящих течений    не разлучили нас в ненастье.    Со дна морского 550 нечисть восстала —    в пене ярились полчища чудищ.    Рубаха-кольчуга искусной вязки,    железной пряжи мне послужила,    шитая золотом, верной защитой,    когда морежитель, стиснув когтистыми    лапами тело, вдруг потащил меня    в глубь океана; Судьбой хранимый,    я изловчился, — клинком ужалил    зверя морского — канул на дно    обитатель хлябей. 560

10

Кишела нежить,    грозя мне погибелью в бурлящей бездне,    но я поганых мечом любимым    учил, как должно! Не посчастливилось    злобной несыти мной поживиться,    плотью лакомой, пищей пиршественной    в глубоководье, зато наутро    в прибрежных водах всплыли распухшие    туши животных, клинком усыпленных, —    и с этой поры стал безопасен    путь мореходный 570 над теми безднами.    Божий светоч взошел с востока,    утихла буря, и я увидел    источенный ветром скалистый берег —    Судьба от смерти [38] того спасает,    кто сам бесстрашен! Всего же девять    избил я чудищ и, право, не знаю,    под небом ночным случались ли встречи    опасней этой, был ли кто в море    ближе к смерти, а все же я выжил    в неравной схватке — 580 меня, усталого,    но невредимого, приливом вынесло,    морским течением к финским скалам. [39]    Но я не слышал подобных былей    о подвигах ратных, тобой совершенных:    ни ты, ни Брека — в игре сражений    не смели вы оба железом кровавым    творить, как должно, дела достойные,    зато известно, что ты убийца    своих сородичей, братьев кровных, —    проклятье ада, 590 как ни лукавь ты,    тебя не минет! Скажу воистину    тебе, сын Эгглафа: не смог бы Грендель    бесчинствовать в Хеороте, не смел бы нечистый    бесчестить владыку, когда бы сердце    твое вмещало столько же храбрости,    сколько бахвальства! Но знает он,    что его не встретят, противоборствуя,    мечами острыми, и без опаски    враг набегает на земли Скильдингов,    твоих сородичей, 600 и с Данов дань    собирает кровью, и ест и пьет он    и не трепещет при встрече с данами.    Дайте время, на деле узнает он    доблесть гаутскую! Завтра поутру,    когда над миром зажжется Светоч,    солнце на небе явится ясное, —    всяк без боязни сможет на пиршестве    пить брагу в Хеороте!» Пришлась по нраву    кольцедарителю, седовласому    старцу-воину, 610 решимость Беовульфа:    он уверовал, пастырь данов,    в близость спасения. Громче смех    зазвучал и речи среди воителей;    вышла Вальхтеов [40] , блистая золотом,    супруга Хродгара, гостей приветствовать    по древнему чину: высокородная    вождю наследному [41] вручила первому    чашу пенную, да не грустил бы    в пиру властитель, владыка данов, —    до дна он выпил, 620 радуясь трапезе,    добрый конунг; затем гостей    обходила Вальхтеов с полной чашей,    потчуя воинов, старых и юных,    пока не предстала жена венценосная,    кольцевладелица с кубком меда    перед гаутским войсководителем;    многоразумная Бога восславила,    ей по молитвам в помощь пославшего    рать бесстрашную. Чашу воитель    принял от Вальхтеов 630 и ей ответствовал    жаждущий битвы, молвил Беовульф,    сын Эггтеова: «Дал я клятву,    когда с дружиной всходил на ладью,    чтобы плыть за море: или избуду я    ваши беды, или сгину    в тугих объятьях рук вражьих, —    зарок мой крепок! — добуду победу,    или окончатся дни моей жизни    в этом чертоге!» Пришлась по сердцу    хозяйке дома 640 клятва гаута.    Воссела властная золотоносица    возле супруга, и пир разгорелся,    как в дни былые; застольные клики,    смех и песни в хоромах грянули,    но сам сын Хальфдана прервал веселье,    спеша укрыться в ночных покоях:    он знал, что недруг, дождавшись часа,    когда помрачится закатное солнце    и с неба сумерки призрачным облаком    сползут на землю, — 650 враг явится яростный,    жизнекрушитель, в зал для пиршеств.    Повстала дружина; воин воину,    Хродгар Беовульфу сказал в напутствие,    благословляя ночную стражу,    такое слово: «Кроме тебя,    никому [42] до сегодня я не вверял    сокровищниц датских с тех пор, как впервые    поднял свой щит. Прими под охрану    мое жилище! Помни о славе!    Исполни клятву! 660 Врага стереги! —    и добудешь награду [43] , коль скоро в сражении    жизнь не утратишь!»

 

Песнь 11-20

11

Хродгар вышел,    за ним дружина, опора Скильдингов,    прочь из зала; возлег державный    на ложе Вальхтеов в покоях жениных;    уже прослышали все домочадцы,    что сам Создатель охрану выставил    в хоромах конунга, дозор надежный    противу Гренделя. Гаутский воин,    душа отважная, 670 снял шлем железный,    себя вверяя Господней милости    и силе рук своих, кольчугу скинул    и чудно скованный свой меч отменный    на время боя отдал подручному    на сохранение. Всходя на ложе,    воскликнул Беовульф, гаут могучий,    врагу в угрозу: «Кичится Грендель [44]    злочудищной силой, но я не слабей    в рукопашной схватке! Мне меч не нужен! —    и так сокрушу я 680 жизнь вражью.    Не посчастливится мой щит расщепить ему, —    хотя и вправду злодей не немощен! —    я пересилю в единоборстве,    когда мы сойдемся, отбросив железо,    коль скоро он явится нынче ночью!    Над нами Божий, Господень свершится    суд справедливый — да сбудется воля    Владыки Судеб!» Склонил он голову,    высокородный, на пестроцветное изголовье,    вокруг мореходы 690 легли по лавам    в палате для пиршеств; из них ни единый    не чаял вернуться под кров отеческий,    к своим сородичам в земли дальние,    их вскормившие, ибо знали,    как много датских славных витязей    в этом зале было убито.    Но Бог-заступник, ткач удачи,    над ратью гаутской вождем поставил    героя, чья сила верх одержала    над вражьей мощью [45] 700 в единоборстве, —    воистину сказано: Бог от века    правит участью рода людского!    Исчадие ночи вышло на промысел;    воины спали, [46] уснула охрана    под кровлей высокой, из них лишь единый    не спал (известно, без попущенья    Судьбы-владычицы хищная тварь    никого не утащит в кромешное логово),    на горе недругу он ждал без страха    начала схватки. 710

12

Из топей сутемных    по утесам туманным Господом проклятый    шел Грендель искать поживы,    крушить и тратить жизни людские    в обширных чертогах; туда поспешал он,    шагая под тучами, пока не увидел    дворца златоверхого стен самоцветных, —    не раз наведывался незваный к Хродгару,    сроду не знавший себе соперника,    не ждал и нынче, найти противника,    дозор дружинный 720 в ночных покоях.    (Шел ратобитец злосчастный к смерти.) [47]    Едва он коснулся рукой когтелапой    затворов кованых — упали двери,    ворвался пагубный в устье дома,    на пестроцветный настил дворцовый    ступил, неистовый, во тьме полыхали    глаза, как факелы, огонь извергали    его глазницы. И там, в палатах,    завидев стольких героев-сородичей,    храбрых воителей, 730 спящих по лавам,    возликовал он; думал, до утра    душу каждого, жизнь из плоти,    успеет вырвать, коль скоро ему    уготовано в зале пышное пиршество.    (После той ночи Судьба не попустит —    не будет он больше мертвить земнородных!)    Зорко высматривал дружинник Хигелака    повадки вражьи, стерег недреманный    жизнекрушителя: чудище попусту    не тратило времени! 740 тут же воина [48]    из сонных выхватив, разъяло ярое,    хрустя костями, плоть и остов    и кровь живую впивало, глотая    теплое мясо; мертвое тело    с руками, с ногами враз было съедено.    Враг приближался; над возлежащим    он руку простер, вспороть намерясь    когтистой лапой грудь храбросердого,    но тот, проворный, привстав на локте,    кисть ему стиснул, 750 и понял грозный    пастырь напастей, что на земле    под небесным сводом еще не встречал он    руки человечьей сильней и тверже;    душа содрогнулась, и сердце упало,    но было поздно бежать в берлогу,    в логово дьявола; ни разу в жизни    с ним не бывало того, что случилось    в этом чертоге. Помнил доблестный    воин Хигелака вечернюю клятву:    восстал, угнетая 760 руку вражью, —    хрустнули пальцы; недруг отпрянул —    герой ни с места; уйти в болота,    зарыться в тину хотело чудище,    затем что чуяло, как слабнет лапа    в железной хватке рук богатырских, —    так обернулся бедой убийце    набег на Хеорот!
Гром в хоромах,    радости бражные вмиг датчанами,    слугами, воинами, были забыты;    в гневе сшибались 770 борцы распаленные:    грохот в доме; на редкость крепок,    на диво прочен был зал для трапез,    не развалившийся во время боя, —    скобами железными намертво схвачен    внутри и снаружи искусно построенный;    в кучу валились резные лавы,    скамьи бражные (об этом люди    мне рассказали), [49] допрежде не знали    мудрые Скильдинги, что крутоверхий,    рогами увенчанный 780 дом дружинный    не властна разрушить рука человеческая —    это под силу лишь дымному пламени. [50]    Громом грянули крики и топот;    жуть одолела северных данов, [51]    когда услыхали там, за стенами.    стон и стенания богоотверженца —    песнь предсмертную, вой побежденного.    вопль скорбящего выходца адского.    Верх одерживал, гнул противника    витязь незыблемый, 790 сильнейший из живших    в те дни под небом.

13

Причины не было    мужу-защитнику щадить сыроядца,    пришельца миловать, — не мог он оставить    в живых поганого людям на пагубу.    Спутники Беовульфа мечами вращали,    тщась потягаться, сразиться насмерть    за жизнь дружинного вождя, воителя    всеземнознатного: в толпу стеснившись,    они обступили врага, пытались,    мечами тыча, 800 достать зломогучего,    о том не ведая, что ни единым    под небом лезвием, искуснокованым    клинком каленым сразить не можно    его, заклятого, — он от железных [52]    мечей, от копий заговорен был, —    но этой ночью смерть свою встретил    он, злосчастливый, и скоро мерзкая    душа, изыдя из тела, ввергнется    в объятия адские. Враг нечестивый,    противный Богу, 810 предавший смерти    несметное множество землерожденных,    теперь и сам он изведал смертную    немощь плоти, изнемогавший    в руках благостойкого дружинника Хигелакова;    непримиримы они под небом.    Неисцелимая в плече нечистого    кровоточащая зияла язва —    сустав разъялся, лопнули жилы;    стяжал в сражении победу Беовульф,    а Грендель бегством 820 в нору болотную    упасся, гибнущий, в берлогу смрадную    бежал, предчуя смерть близкую;    земная жизнь его уже кончилась.    И тотчас даны, едва он скрылся,    возликовали: герой-пришелец    изгнал злосчастье из дома Хродгара,    он, доброхрабрый, избыл их беды;    битва умножила славу гаута,    слово чести, что дал он данам,    герой не нарушил: 830 спас их от гибели,    исправил участь людей, не знавших    удачи в стычках, избавил скорбных    от долгострадания, — тому свидетельство    люди увидели, когда победитель    под кровлей дворцовой поднял высоко    плечо с предплечьем — острокогтистую    лапу Гренделя.

14

Наутро толпами    (так люди мне сказывали) стали сходиться    дружины к хоромине: дальних и ближних    земель старейшины 840 шли по дорогам    взглянуть на чудо — следы чудовища;    из них ни единого не опечалила    кончина недруга. Следы поведали,    как, насмерть раненный, разбитый в битве,    убрел враг, шатаясь, и, Богом проклятый,    свой путь направил к бучилу адскому —    в пучине сгинул; варом кровавым    вскипели воды, вспучился омут,    покрылся пеной, мутные волны,    вздымаясь, дымились 850 багровым паром,    кровью злорадца, лишенного радостей    и обреченного, — геенна приняла    темного духа. От топей к дворцу    повернули старейшины, к праздничной трапезе;    за ними ратников, всадников сила    на серых конях шла от болота,    они возглашали: [53] да славится Беовульф    под этим небом! — нет другого    от моря до моря на юг и на север    земли срединной, 860 кто бы сравнился    с ним в добродоблести, кто был бы достойней    воестаршинствовать! (Они и Хродгара,    вождя любимого, хвалить не забыли —    он добрый был конунг!) Там и наездники,    быстрые в битвах, вскачь пускали    коней буланых, и приближенный,    любимец конунга, [54] славословий знаток    многопамятливый, сохранитель преданий    старопрежних лет, он, по-своему    сопрягая слова, 870 начал речь —    восхваленье Беовульфа; сочетая созвучья    в искусный лад, он вплетал в песнопение    повесть новую, неизвестную людям    поведывал быль — все, что слышал [55]    о подвигах Сигмунда, о скитаниях, распрях,    победах Вёльсинга. К месту он помянул    вероломство и месть, к месту — верность    племянника, Фителы, в ратном деле    неразлучимого с дядей: рядом    во всякой сече 880 были оба,    рубились конь о конь их мечами    несчетное множество на чуже нежити    было посечено. Слава Сигмунда    немало выросла после смерти его:    разнесла молва, как с драконом —    кладохранителем он сходился,    бесстрашный в сражении, под утесами темными    (там без Фителы сын достойного    ратоборствовал), и ему посчастливилось:    остролезвый клинок, 890 благородный меч    поразил змеечудище, пригвоздил к скале,    и дракон издох; тут по праву сокровищем    завладел герой, воздаяньем за труд    было золото: он на грудь ладьи    драгоценный груз возложил и увез,    Вельса доблестный сын; а драконова плоть    сгибла в пламени. И пошла по земле    молва о нем, широко средь народов    стал известен он, покровитель воинства,    добродеятель. 900 А допрежде того Херемод [56]    растерял храброту, мощь души и рук,    и подпал под власть [57] адской силы,    и был погублен злолукавым врагом, —    сокрушили его бури бедствий —    стал он бременем для дружины своей    и для подданных; и скорбели тогда    о судьбе его многомудрые мужи,    прежде чаявшие, что сумеет он    упасти их от бед; часто сетовали,    что наследовал 910 сын отца своего,    власть державную над казной и дружиной,    над людьми и селеньями, в землях Скильдингов.    И сказал певец: полюбился нам    больше Беовульф, родич Хигелака,    чем неправедный Херемод! По кремнистым дорогам    гнали всадники коней взапуски.    Солнце утренницы [58] воссияло с небес.    Диву давшиеся поспешали старейшины    храбромыслые в крутоверхий зал.    Досточестный сам 920 вышел конунг,    увенчанный славой, из покоев жены,    и дружина с ним, и супруга его,    с ней прислужницы шли толпой во дворец    к ранней трапезе.

15

Хродгар молвил,    став на пороге, когда увидел,    под златослепящей кровлей хоромины    лапу Гренделя: «За это зрелище    хвалу Всевышнему воздать я должен!    Во мрак страданий был ввергнут я Гренделем,    но Бог от века 930 на чудо — чудо    творит, Преславный! Еще недавно    я и не думал найти спасителя    среди героев, сюда сходившихся,    в мой дом, что доверху, до самой кровли    был залит кровью; из тех прославленных    мужей премудрых никто не чаял    мой дом избавить, жилье людское,    от злого призрака, от адской пагубы.    Но вот он, витязь, по воле Создателя    то совершивший, 940 чего не умели,    вместе собравшись, мы, хитромыслые!    Мать, подарившая людям воина,    может гордиться (родитель добрая    жива, надеюсь!) — Судьба-владычица    ей подарила сына достойного!    Тебя же, Беовульф, из лучших избранный,    в душе полюбил я, как чадо кровное, —    и стал ты отныне мне названым сыном.    Ни в чем отказа в моих владениях    тебе не будет! 950 Не раз я, бывало,    за меньшие службы не столь достойных    казной одаривал, не столь отважных,    как ты, подвигшийся на небывалый труд.    Ты сам стяжал себе всевечную славу!    И да воздаст Создатель тебе, как ныне,    во все дни жизни!» Ответил Беовульф,    сын Эггтеова: «Работе ратной    мы были рады [59] и шли без робости,    презрев опасность, на встречу с недругом;    но было бы лучше, 960 когда бы ты мог    врага убитого во всей красе его    здесь видеть: я, право, думал,    что тут же брошу его, изнемогшего,    иа смертное ложе, что, крепко стиснутый    в моих объятьях, он дух испустит;    ему, однако, достало силы    отсюда вырваться; Судьба не дала мне    сдержать бегущего жизнекрушителя —    он стал воистину резв от страха!    И скрылось чудище, 970 оставив лапу    ради спасенья — плечо с предплечьем;    ныне, однако, ничто проклятого    спасти не может, не заживется    в поганом теле душа нечистая:    теперь злочинный, отягченный грехами,    бьется в оковах предсмертной муки;    он, тьмой порожденный, скоро узнает,    какую кару ему уготовила    Судьба-владычица!» Унферт притихший    молчал, сын Эгглафа, [60] 980 не похвалялся    своими подвигами, пока старейшины    дивились жуткой руке чудовища,    что под стропилами герой подвесил —    на каждом пальце огромной лапы    воителя адского железный был коготь,    острое жало мечеподобное;    теперь мы видим, — они говорили, —    что даже лучший клинок на свете    не смог бы сравниться с когтистой лапой    человекоубийцы. 990

16

И было повелено    ухитить Хеорот; спешила челядь,    мужчины и женщины, прибрать хоромы,    украсить к трапезе гостеприимный зал,    где златовышитые на стенах ткани    и дивные вещи ласкали зренье    землерожденным. Но все же стены,    скобами железными прочно скрепленные,    были побиты и двери сорваны —    одна лишь кровля цела осталась,    когда, собравшись 1000 с последними силами,    враг злосердый на волю рвался.    Не властен смертный спастись от смерти:    ему, гонимому Судьбой, открыта    одна дорога — в приют, готовый    принять земное души вместилище    на ложе смерти, где сон последний —    отдохновение от буйного пиршества.    Настало время явиться конунгу,    потомку Хальфдана, в хоромы править    праздничной трапезой; 1010 и я не слышал,    чтоб в зал сходилось когда-либо столько    мужей достойных, — там достославные    расселись по лавам, пир начиная.    Сновали чаши медовой браги    среди героев, собравшихся в Хеорот,    среди соратников и родичей конунга    в зале. где Хродгар сидел и Хродульф, [61]  —    еще не изведали распрей Скильдинги    междоусобиц и вероломства. Наследник Хальфдана    пожаловал Беовульфу 1020 знак победный —    ратное знамя, стяг златовышитый —    и шлем с кольчугой; многие видели    и меч знаменитый, ему подаренный.    Беовульф поднял заздравную чашу:    дары такие принять не стыдно    в глазах дружины; и я немногих    встречал героев в иных застольях,    кто был бы достоин тех четырех    златозарных сокровищ! Сетью железной    по верху обвитый, 1030 шишак тот служит    надежным кровом, спасая голову    от остролезвого меча, разящего    в жестокой сече, когда воитель    идет на недругов. Еще, по воле    военачальника, восемь коней    в роскошных соруях ввели в палату:    была на первом ратная упряжь,    седло, в котором сидел, бывало,    сам сын Хальфдана, [62] дружиноводитель,    когда, вступая 1040 в игру мечевую,    не знал он страха над грудами трупов    под градом ударов. Защитник Ингвинов, [63]    желая ратнику удачи воинской,    отдал во вечное владенье Беовульфу    одежды боя и коней резвых,    воздал ему конунг добромогучий    за труд, воителю, казной богатой    да скакунами — никто не скажет,    что плата нещедрая.

17

И так же каждого    в той дружине, 1050 которую Беовульф    привел из-за моря, глава старейшин    в пиру приветил дарами бесцепными;    и цену крови, [64] пролитой Гренделем,    покрыл вождь золотом. Не будь Судьба их    вершима Богом, не будь героя    доблестносердого, убийца с радостью    избил бы многих! Но род человеческий    ходит под Господом, поэтому лучшее в людях —    мудрость, души прозорливость,    ибо немало 1060 и зла и радостей    здесь уготовано любому смертному    в дни его жизни. Сливались музыка    и голос в песне перед наследным    престолом Хальфдана; тронул струны    сказитель Хродгаров, дабы потешить    гостей в застолье правдивым словом    песнопредания, былью о битве    с сынами Финна, как воину Хальфдана    Хнафу Скильдингу [65] смерть суждена была    на поле фризском; 1070 «Воистину, Хильдебург [66]    тогда не радовалась ни доблести фризов,    ни мощи данов, когда любимые    и сын и брат ее, [67] оба пали    в противоборстве, проколоты копьями, —    жена несчастливая свою оплакала    долю, дочь Хока, когда наутро    она увидела вождей дружинных    мертвых, лежащих под небом, где прежде    лишь радости жизни она знавала.    Война истратила 1080 войско Финна —    осталась горстка в его хоромах. —    и он не смог бы, подняв оружие    противу Хенгеста, спасти последних    своих воителей; тогда, смирившись,    решил oн данам отдать половину    зала для трапез и дома дружинного,    дабы жилищем равно владели    даны и фризы; еще обещался    наследник Фольквальда [68] дарами, как должно,    приветить данов: 1090 дарить чтодневно    героям Хенгеста пластины золота,    каменья и кольца, а вместе и честь    воздавать им в застолье, равно как и фризской    своей дружине. На том порешили,    и мир нерушимый скрепили клятвой:    поклялся Хенгесту Финн, что будут    его старейшины править ратями    так, чтобы ратники словом ли, делом,    по злому ли умыслу согласья не рушили,    чтобы дружинники, 1100 те. чья участь    по смерти конунга жить под убийцей    кольцедарителя, [69] ни слова злобы    не смели вымолвить; если ж из фризов,    помянув старое, распрю новую    кто посеет — меч без жалости    его жизнь решит! Так зарок был дан.    И тогда на костер [70] золотые сокровища    вместе с воином, с героем Скильдингом    были возложены: люди видели    окровавленные 1110 битв одежды    железотканые с кабаном позолоченным    на груди вождя среди многих воителей,    в сече сгибнувших. По желанию Хильдебург    там, на ложе огня, рядом с Хнафом лежал    сын ее благородный, дабы плоть его    вместе с дядиной жар костровый истлил;    погребальный плач [71] затянула она,    вой скорбящей жены, и взметнулся дым,    в поднебесье огонь, пламя под облака:    кости плавились, 1120 кожа углилась,    раны лопались и сочилась кровь.    Так пожрал дух костра, пламя алчное,    лучших воинов двух враждебных племен —    и не стало их.

18

И спешила дружина,    рать скорбящая, разойтись по домам    в ютских землях, в пределах фризских;    сам же Хенгест, доверясь клятве,    время зимнее вредотворное    вместе с Финном провел, об отчизне печалуясь;    и закрылись пути 1130 кольцегрудых ладей —    воды вспучились, ветром взбитые,    а затем во льды заковал их мороз.    Но пришла пора, повернулся год —    чередой возвращаются времена с небес    (так и ныне!) на земли смертных, —    стаял зимний покров, зеленели поля,    и сбирался в путь гость с чужбины;    но чаще на мысли приходила ему    не морская тропа, но кровавое мщение —    в новой схватке 1140 он фризам попомнил бы    встречи прежние! Потому не отверг он    Хунлафинга [72] меч, возложенный    на колени его, пламя битвы,    клинок прославленный (ютам памятно    это лезвие!), от которого    Финн лютосердый принял смерть в бою    во дворце своем. Так случилось,    что Гудлаф с Ослафом, с горькой вестью    к данам ходившие, возвратились из-за моря,    и сердца их исполнились 1150 духом ярости —    кровь заструилась в доме Финна,    и рать была выбита, и жена его    стала пленницей. Было Скильдингам    чем грузить ладьи — драгоценностями,    самоцветами, — всем, что в доме,    в хоромах Финна, отыскать смогли;    и жену благородную возвратили они    из заморья в отечество, в землю датскую!»    Так закончил сказитель песню; 1160    пир продолжился за медовым столом,    и вино — дивных бочек сокровище — разносил виночерпий.    Златовенчанная вышла Вальхтеов    в зал, где конунг сидел с племянником    (не порвались еще узы кровные),    а в стопах у владетельных Скильдингов сел вития    Унферт, признанный меж людьми    многодоблестным, хоть и был он убийцей    кровных братьев своих. И промолвила Вальхтеов:    «Господин мой, испей эту чашу,    о даритель сокровищ, 1170 да возрадуешься    ты, друг воинов! Слово доброе    молви гаутам, будь с гостями    не скуп, но равно дари и ближних,    приветь и дальних! Назвал ты сыном,    так я слыхала, героя-гаута,    который ныне очистил Хеорот    кольцесверкающий, — так будь же щедрым,    покуда можешь! — когда же срок твой    придет, оставишь своим сородичам    казну и земли! 1180 А добрый мой Хродульф [73]    поддержит славу юной дружины,    коль скоро прежде, чем он, о Скильдинг,    ты жизнь покинешь; сторицей, надеюсь,    воздаст он нашим детям за прежнее:    был сиротой он, его мы вскормили    и мы возвысили нам на радость,    ему во славу!» Затем повернулась    к скамье, где братья, Хредрик и Хродмунд,    сыны ее кровные, сидели средь юных,    а между ними — 1190 герой гаутский,    воитель Беовульф.

19

Ласковым словом,    чашей медовой был он привечен,    а также пожалован двумя запястьями    златовитыми да украшением —    кольцом ошейным, какого в жизни    я и не видывал, и кто из героев    владел, не знаю, подобным сокровищем,    кроме Хамы, [74] который, в дом свой    внеся ларец с ожерельем Бросинга,    бежал от гнева 1200 Эорменрика    под руку Предвечного. [75] Гаутский Хигелак,    внук Свертинга, [76] тем даром Вальхтеов,    кольцом был украшен в последней битве,    где защищал он свою добычу,    стоя под стягом, — войнолюбивца    Судьба настигла в пределах фризских:    надев на шею то украшение,    пришел за море дружиноначальник,    но пал под щитами, и с телом вместе    убор нагрудный 1210 достался франкам,    и это сокровище также стало    поживой слабейших [77] врагов на поле,    где многих гаутов смерть похитила.    Под клики застольные молвила Вальхтеов,    стоя меж воинов: «Владей, о Беовульф,    себе на радость, воитель сильный,    дарами нашими — кольцом и запястьями,    и пусть сопутствует тебе удача!    Гордись же, воин, славой и мощью 1220    и будь наставником этих юных.    Не я прославляю — ты сам прославил    себя среди смертных вовек и повсюду,    вплоть до границы суши и моря!    Будь же, воитель, благоуспешен!    Живи безбедно! И я надеюсь,    ты станешь другом сынам моим кровным,    о многорадостный! Конунгу предан [78]    каждый наш ратник, верен другу    и кроток духом; старейшины дружны;    слуги покорны; 1230 хмельные воины    мне повинуются!» Воссела гордая!    Великолепен был пир-винопитие;    и не предвидели, не знали витязи    Судьбы злосмертной, им уготованной,    когда под вечер Хродгар на отдых    в покои конунга ушел, оставив,    как должно, в зале, в чертоге, стражу,    дозор дружинный. Служили им ложами [79]    и подголовьями скамьи дощатые    (Роком отмечен [80] 1240 был между ними    один брагопийца); щиты широкие,    блестя, стояли у них в изголовьях;    на лавах виднелись высокие шлемы;    и меч отменный у каждого воина    был под рукою, и сбруя кольчатая.    Таков обычай у них, всечасно    готовых к сече: и в дальнем походе,    и в доме отчем — везде, где опасность    грозит владыке, — стоит на страже    дружина добрая! 1250

20

Они уснули.    Из них единый за сон расплатился,    как то и прежде случалось в доме,    где долго злочинствовал Грендель, покуда    казнь по заслугам его не настигла,    но скоро люди о том узнали,    что недруг по смерти оставил мстителя    за кровь, пролитую в том сражении.    Выла над сыном родитель Гренделя - [81]    женочудовище, жившее в море,    в холодных водах, 1260 в мрачной пучине,    с тех пор как Каин мечом зарезал    отцово чадо, кровного брата,    а сам, заклейменный, утратив радости    рода людского, бежал в пустыню    и там породил многих проклятых    существ, подобных Гренделю-волку,    ходившему в Хеорот где с ним и встретился    ратник сильный, жаждавший мощью    с мерзким помериться, благо от Бога    дан человеку 1270 дар многославный —    сила и храбрость; там, уповая    на волю Господа, воин сразился    и твари адской воздал, как должно, —    с позором сгинул лишенный счастья    враг земнородных в болотное логово.    Но мать страшилища, [82] тварь зломрачная,    решила кровью взыскать с виновных,    отмстить за сына: явилась в Хеорот,    где войско датское дремало в зале,    и новые скорби 1280 н страхи прежние    сулила людям родитель Гренделя.    (И все же не слишком страшна врагиня —    не так ведь могуча жена в сражении, [83]    как муж, подъявший молотокованый,    кровью запятнанный меч остролезвый,    дабы с размаху разбить на вражьем    шеломе вепря [84] .) Щитов достаточно    нашлось в чертоге, клинки засверкали    в руках у воинов (лишь тот, застигнутый    врасплох, спросонок 1290 не вспомнил о шлеме,    о мече и кольчуге); тогда от дружины    она бежала, уйти поспешила,    жизнь упасая, но все же успела    похитить сонного схватила ратника    и скрылась в топях. Она сгубила    любимца Хродгара, слугу вернейшего    из всех старейшин земель междуморских,    достойного мужа, храброго в битвах.    (Тем временем Беовульф [85] спал после праздника    златодарения 1300 в дальних палатах,    гаут всеславный.) Крики в хоромах;    она похитила руку Гренделя,    н вновь злосчастье вернулось в Хеорот:    выпал жребий гаутам с данами    дань выплачивать кровью родичей.    Многострадального старца-правителя    скорбь сокрушила, когда он услышал,    что умер лучший из благороднейших    его соратников. Тогда поспешно    к нему был призван 1310 победный Беовульф,    и рано поутру военачальник    со всем отрядом своих сородичей    к вождю явился, дабы услышать,    какими благами воздал Создатель    за прежние муки. Шагал по плитам    прославленный в битвах и с ним дружина    (дрожали стены) навстречу мудрому    старцу-конунгу; владыку Ингвинов [86]    спросил он, приветствуя, счастливо ль минула    ночь прошедшая. 1320

 

Песнь 21–30

21

Хродгар промолвил,    защита Скильдингов: «Речь не о счастье! —    Вновь посетили датчан печали:    мертв Эскхере, [87] первый из братьев    в роду Ирменлафов, мудрый старейшина,    столп совета, с кем мы конь о конь    скакали в сечах, прикрыв друг друга,    рубили вепрей на вражьих шлемах, —    да будет примером каждому ратнику    слава Эскхере. Тварью грозной,    забредшей в Хеорот, 1330 был убит он,    и я не знаю, с поживой, жадная,    куда бежала, в какое место.    На месть возмездием она ответила,    на бой полночный, в котором с Гренделем    ты сквитался, воздав за гибель    и долгострадание народа нашего, —    недруг страшный лишился жизни;    теперь явилась ему на смену    эта зломыслая кровью выместить    смерть сыновнюю, — 1340 так полагает    любой из героев, скорбящих в сердце    о верном соратнике. Смотри! Вот Эскхере    рука, что щедро деяния добрые    для всех творила! Я слышал — старейшины    мне поведовали, также и люди,    окрест живущие, что им случалось    видеть воочию двух на пустоши    воров крадущихся, существ кромешных,    и будто бы первой — так им казалось —    тварь выступала 1350 в обличий женском,    а следом — поганый шел отверженец    тропой изгнанников, муж, что огромней    любого смертного, — народ издревле    нарек его Гренделем, — но кем зачат он,    и чьи они чада, и кто был их предком    из темных духов, и где их жилище —    люди не знают; по волчьим скалам, [88]    по обветренным кручам, в тумане болотном    их путь неведом, и там, где стремнина    гремит в утесах, 1360 поток подземный,    и там, где, излившись, он топь образует    на низких землях; сплетает корни    заиндевелая темная чаща    над теми трясинами, где по ночам    объявляется чудо — огни болотные;    и даже мудрому тот путь заказан;    порой бывает, что житель пустошей,    гонимый сворой, олень гордорогий,    спасая голову, стремится к лесу,    но, став на опушке, 1370 он жизнь скорее    отдаст охотнику, нежели ступит    в темные чащи, страшное место! —    когда же буря тлетворным ветром    дышит над водами, вздымаются волны,    мрачнеет воздух, небо плачет.    И вновь на тебя лишь мы уповаем!    Подвигнись на поиск, если отважен,    найди злотворящую в землях неведомых,    в краю незнаемом! Я же за службу    воздам, как прежде, 1380 древним золотом    кольцесокровищниц, коль скоро с победой    в живых вернешься!»

22

Беовульф молвил,    потомок Эггтеова: «Мудрый! не стоит    печалиться! — должно мстить за друзей,    а не плакать бесплодно! [89] Каждого смертного    ждет кончина! пусть же, кто может,    вживе заслужит вечную славу!    Ибо для воина лучшая плата —    память достойная! Встань же, державный!    Не время медлить! 1390 Пойдем по следу,    и матерь Гренделя не сможет скрыться —    вот мое слово! — ни на пустоши,    ни в чащобе, ни в пучине, —    нет ей спасения! Ты же нынче    скорбящее сердце скрепи надеждой,    ибо я знаю твое желанье!» Старец воспрянул;    благословил он Бога за речи    храброго мужа. Был скоро для Хродгара    конь оседлан, скакун волногривый.    Правитель мудрый 1400 ехал, державный,    и с ним дружина, его щитоносцы.    Ног отпечатки, тропа тореная    вела по равнине, путь указуя    в лесную чащу, к Сумрачным топям    (лучшего витязя мертвое тело    там волокла она, друга Хродгара    и его соправителя). Дальше направились    высокородные к скалам гранитным,    к теснинам темным, где меж утесов    стези кремнистые 1410 шли над ущельем,    кишащим нечистью; вождь — впереди,    а старейшины ехали сзади, дабы    не сбиться со следа, — вдруг перед ними    явились кручи, склоны, поросшие    мрачным лесом, камни замшелые,    а ниже — волны, кипящие кровью.    Горько оплакивали скорбные даны    долю Скильдингов, горький жребий,    судьбу героя, когда сыскали    меж валунами 1420 на побережье    голову Эскхере. Видели воины,    как омут вспенивался горячей кровью    (рог боевую пел погудку);    спешившись, конники тут же приметили    червоподобных подводных чудищ,    игравших в зыбях, лежавших на отмели,    морских драконов из тех, что часто    в час предрассветный парусу путь    преграждают в море, ища поживы;    хлынула нечисть 1430 прочь, злобесная,    едва заслышала звуки рога;    тут воин гаутский [90] стрелой из лука    пресек на водах жизнь пучеглазого —    прямо в сердце вошло стрекало, —    и змей, влекомый потоком в море,    смертельно раненный, все тише бился;    кабаньими копьями, крюками острыми    его забагрили и скоро вытянули    на сушу диковинного волноскитальца,    выходца бездны. 1440
Беовульф к бою, страха не знающий, надел кольчугу, доспех, сплетенный руками искусников, наряд, который должен был в бездне служить дружиннику, — ратнику нужен покров нагрудный, хранящий в сечах мечедробящих сердце от раны, жизнь от смерти; и шлем сверкающий нужен воину в бучиле темных водоворотов, кров надежный, увитый сетью 1450 и золоченым вепрем увенчанный (так он умельцем лет незапамятных был выкован дивно, что ни единый удар в сражении ему не страшен). Также герою стало подспорьем то, что вручил ему [91] вития Хродгаров: меч с рукоятью, старинный Хрунтинг, лучший из славных клинков наследных (были на лезвии, в крови закаленном, зельем вытравлены узорные змеи); 1460 в руке героя, ступить решившегося на путь опасный, на вражью землю, тот меч не дрогнет — не раз бывал он, клинок остреный, в работе ратной. Теперь, отдавая оружие воину, его сильнейшему, не хвастал сын Эгглафа своей могучестью, как прежде случилось, когда упился он брагой на пиршестве, — не он ведь решился, жизнью рискуя, на подвиг в пучине, чем честь и славу 1470 свою поущербил! Но не таков был герой, надевший одежды битвы.

23

И молвил Беовульф сын Эггтеова: «Славный! припомни, наследник Хальфдапа, теперь, даритель, когда я в битву иду, о всемудрый, что мне обещано: коль скоро, конунг, я жизнь утрачу, тебя спасая, ты не откажешься от слова чести, от долга отчего, и будешь защитой моим сподвижникам, 1480 дружине верной, коль скоро я сгибну; а все сокровища твои, о Хродгар, дары, за море послать должно Хигелаку — пусть он узнает, гаут державный, поймет сын Хределя, [92] взглянувши на золото, что встретил я щедрого кольцедарителя и этим богатством владел до срока; а меч мой наследный отдайте Унферту — пускай муж сильный моим владеет клинком каленым. Я же стяжаю 1490 победу Хрунтингом или погибну!» Завет измолвив, не стал ждать ответа, но прянул прямо в бурлящие хляби вождь гаутский — морские воды над ним сомкнулись. Ко дну он канул (был переходу дневному равен путь через бездну), а там злобесная, вод владычица, бурь хозяйка встретила, лютая, героя, дерзнувшего проникнуть сверху в ее пределы; 1500 и, выпустив когти, в охапку воина она схватила, но был в кольчуге, в наряде ратном неуязвим он — не по зубам ей, кровавогубой, сбруя железная, сеть нагрудника, — и потащила пучин волчица кольцевладельца в свой дом подводный, и зря он пытался, страха не знающий, достать врагиню, его влекущую, мечом ужалить; морские чудища, 1510 клыками лязгая, грызли железо. Так в скором времени он оказался в неведомом зале, который кровлей был отмежеван от вод прожорливых, от бездн холодных, чертог обширный; и там при свете огня, в сиянье лучистого пламени [93] пред ним предстала пучин волчица, женочудовище. Тогда он с размаху, сплеча обрушил железо тяжкое — запело лезвие 1520 о голову чудища погудку бранную, — но тут же понял он, что луч сражений [94] над ней не властен, ее не ранит меч остролезвый, он бесполезен здесь, в этой битве, шлемодробитель, издревле слывущий острейшим в сечах, всесокрушающий — впервые слава меча лучистого тогда помрачилась! Но тверд был духом и помнил о славе вершитель подвигов, родич Хигелака: 1530 он прочь отбросил искуснокованый, наземь кинул клинок свой бесценный, и сам, разгневанный, себе доверился, мощи рук своих. (Так врукопашную должно воителю идти, дабы славу стяжать всевечную, не заботясь о жизни!) Не устрашился гаутский витязь: схватил за плечи родитель Гренделя и, гневом кипящий, швырнул врагиню, тварь смертоносную метнул на землю; 1540 она ж немедля ему ответила: в него кровавыми впилась когтями и тут, уставший, он оступился, муж могучий, он рухнул наземь. Уже, пришельцу на грудь усевшись, она готовилась ножом широким воздать за сына; но были доспехом покрыты прочным плечи героя, была кольчуга ножу преградой, и сгинул бы воин, потомок Эггтеова, 1550 вождь гаутский, в водной пучине, когда б не спасла его сбруя ратная, сеть боевая, когда б Всевышний. Правитель Славы, его покинул; но Бог справедливо судил — и витязь воспрянул, ратник сильный, как прежде.

24

Тогда он увидел среди сокровищ орудие славное, меч победный, во многих битвах он был испытан, клинок — наследие древних гигантов; 1560 несоразмерный, он был для смертного излишне тяжек в игре сражений, но ухватился герой за черен, посланец Скильдинга, страха не знающий, сплеча ударил и снес ей голову, — шею рассекши, разбив хребтину, пронзило лезвие плоть зломерзостную; тварь издохла; клинок окровавился» герой возрадовался! [95] И тут победный меч изнутри озарился светом 1570 так ранним утром горит на тверди свеча небесная. Вдоль стен по залу прошел воитель, кипящий яростью дружинник Хигелака, держа оружие наизготове, — тот меч герою еще был нужен! — воздать он задумал, как должно, Гренделю за то, что чудовищный ходил еженощно войной на данов и не единожды, но многократно крал из Хеорота родичей Хродгара, 1580 спящих дружинников губил без жалости — пятнадцать сожрал он мужей датских, без счета прочих ему досталось людей в поживу; за те злодейства он поплатился! — сыскал отмститель труп Гренделя в зале, плоть изувеченную, — таким, спасаясь, бежал враг из Хеорота, с места схватки; далеко отпрянула мертвая туша, когда от тулова отъяло лезвие огромную голову. 1590 Тогда-то ратники из дружины Хродгара, [96] на страже ставшие, дозором над заводью, увидели воины, как воды вспучились, покрылись зыби кровавой пеной; тогда же старцы седоголовые совет держали, решили мудрейшие, что не вернется дерзкий воитель, вновь не явится перед владыкой: победу празднует — так рассудили — пучин волчица; и в час девятый 1600 всеславный Скильдинг, златодаритель, ушел с дружиной домой, а на взморье одня остались гауты, гости, скорбели и ждали и не надеялись в живых увидеть вождя любимого. И тут меч, смоченный в крови зломерзких, клинок, как ледышка, в руках стал таять — то было чудо: железо плавилось, подобно льдинам, когда оковы зимы на море крушит Создатель, 1610 Судеб Владыка, Повелитель Времени. Из всех сокровищ, какие видел гаутский воин в подводном доме, лишь вражью голову да еще самоцветный взял чудо-черен, меча огарок (истлила лезвие, сожгла железо кровь ядовитая врагов человеческих); и в путь обратный он, невредимый чудищеборец, пустился в пучинах; и были чисты бурные воды, 1620 пустынны хляби, где прежде властила тварь злотворная, в схватке сгибнувшая. Добродоблестный к спасительной суше выплыл воин и вынес на берег добычу победы, дань битвы; а там уж встретила вождя дружина, Господу в радости благодарствующая за спасение витязя, в живых возвращенного; и от бремени шлема свободили его, от нагрудника тяжкого; и тогда успокоились 1630 воды в том омуте окровавленном. От скал приморских тропой знакомой, дорогой хоженой шли дружинники, в сердце радуясь, и несли с побережия неподъемную мертвую голову, череп чудища, отягчавший им плечи, сильным, всем по очереди, — так, по четверо, волокли с трудом на древках копий голову Гренделя к золотому чертогу; все четырнадцать 1640 выступали в ряд, впереди же всех по лугам шагал вождь могучий, из них сильнейший. И явились в хоромину; и направился он, достославный, отважный в битве, предводитель их, прямо к Хродгару, к престолу конунга, а за ним внесли притороченную за волосы к древкам ясеневым голову Гренделя в зал для пиршеств на страх пирующим, и хозяйке-владычице напоказ чудо-голову. 1650

25

Молвил Беовульф, отпрыск Эггтеоваз «Вот, гляди, тебе, сын Хальфдана, дань с морского дна, владыка Скильдингов, в знак победы сюда принесли мы! То была не простая служба ратная, но подводная битва, непосильный труд, — шел на смерть я, на верную гибель в бурной бездне, да Бог упас! Острый Хрунтинг — хотя и вправду меч отменный — мне не сгодился, 1660 но другое Создатель дал мне орудие: меч гигантов, клинок светозарный, там висел на стене — так хранит Господь» смертных в бедствии! Этим лезвием, с помощью Божьей удалось одолеть мне вод владычицу; но растаял клинок — то железо расплавила кровь горячая, битвы испарина, — мне ж достался огарок — черен. За датчан сполна я воздал 1670 ярой нечисти и клянусь, что отныне ты с дружиной, со старейшинами, с домочадцами сможешь в Хеороте спать бестревожно, ибо адские выходцы, силы дьявольские, твои земли покинули, конунг Скильдингов, прежние скорби не воротятся!» И тогда золотую рукоять меча, исполинов наследье, он вручил седовласому старцу-воину, и до веку владел вождь датчан той диковиной — 1680 после гибели богопротивников, после смерти зломерзких сына и матери, драгоценность искусно выкованная отошла во владение к наилучшему на земле междуморской, к достойнейшему из дарителей золота, к датскому конунгу. Хродгар вымолвил (он разглядывал древний черен, искусно чеканенный, на котором означивалось, как пресек потоп великаново семя в водах неиссякаемых, — 1690 кара страшная! — утопил Господь род гигантов, [97] богоотверженцев, в хлябях яростных, в мертвенных зыбях; и сияли на золоте руны ясные, [98] возвещавшие, для кого и кем этот змееукрашенный меч был выкован в те века незапамятные вместе с череном, рукоятью витой) слово мудрое сына Хальфдана (все безмолвствовали): «Вождь, творящий справедливый суд, 1700 старец-землевластитель, многое помнящий, утверждает: рожден этот воин для славы всеземной! Да! молва о тебе в племенах человеческих далеко разнесется, благороднейший друг мой Беовульф! Мудромыслием, доблестью ты стяжал теперь нашу дружбу и назван сыном; ты же в будущем над народом твоим утвердишься (известно мне!) добродетелями, не как Херемод, [99] наследник Эггвелы, что над Скильдингами 1710 гордо властвовал не во благо им, но к погибели племени датского. Он, исполненный лютости, домочадцев разил, сотрапезников, и покинул мир, вождь неправедный, в одиночестве; и хотя Творец одарил его всемогуществом и возвысил его над народами, все равно в душе жаждал он кроволития, и не кольцами данов радовал, но безрадостные 1720 длил усобицы, распри ратников во владеньях своих. Вот урок тебе, мудрая притча, слово старца, вождя многозимнего: то не чудо ли, что всесильный Господь от щедрот своих наделяет людей властью и мудростью, возвышает их, — Бог, он всем вершит! — он же в сердце высокородного поселяет страсть любостяжания и возводит его на наследный престол, 1730 ставит сильного над дружиной, над селеньями и над землями столь обширными, что немудрому мнится, будто нет пределов владеньям его; и богатство его возрастает, и ни старость, ни хвори не вредят ему, беды и горести пе мрачат души, и мечи врагов не грозят ему, ибо целый мир под пятой у него.

26

Он же не ведает, что, покуда в нем 1740 расцветала страсть да гордыня росла, в его сердце страж, охранитель души. задремал, почил, сном пересиленный, а губитель [100] уже тайно лук напряг и направил стрелу, от которой душа под кольчугой не спрячется, под железною броней, — нет спасенья от посланницы адских вредотворных сил станет мало ему, ненасытному, всех имений его, станет он гневлив и на кольца скуп, и, презрев Судьбу, 1750 он отвергнется от Бога благостного, ниспославшего ему власть и золото; между тем к окончанью жизнь клонится, обращая в прах тело бренное, плоть ветшающую; а на смену отжившему придет конунг, на рать расточающий все богатства предместника щедрой рукой. Берегись же и ты, милый мой Беовульф, этих помыслов пагубных, но ступи на путь блага вечного и гордыню, воитель, 1760 укроти в себе, ибо ныне ты знатен мощью, но кто знает, когда меч ли, немочь ли сокрушат тебя, иль объятия пламени, или пасть пучины, или взлет стрелы, или взмах меча, или время само — только свет помрачится в очах твоих, и тебя, как всех, воин доблестный, смерть пересилит! Пять десятков зим [101] я под сводом небесным правил данами, утверждая оружием 1770 их могущество в этом мире между многих племен, и тогда возомнил, будто нет мне под небом недруга. Но пришла беда! — разоренье и скорбь после радости! — Грендель, выходец адский, объявился, враг в дом мой повадился! И от злобы его много я претерпел мук и горестей; но слава Господу Небоправителю, что продлил мои дни, дабы ныне эту голову изъязвленную 1780 я увидел воочию после долгостраданий моих! Время! сядем за пир! Винопитием усладись, герой! На восходе, заутра я с тобой разделю сокровища!» Слову мудрого радуясь, воин гаутский занял место в застолье праздничном: и дружине, и стойкому в битвах лучше прежней была изобильная трапеза [102] приготовлена снова. Ночь шеломом накрыла бражников, и дружина повстала: 1790 сребровласого старца Скильдинга одолела дрема, да и гаута сон, щитобойца-воителя, пересиливал, и тогда повел к месту отдыха гостя, воина, издалека приплывшего, истомленного ратника, домочадец, слуга, обиходивший по обычаям древним мореходов и путников в этом доме. Уснул доброхрабрый; и дружина спала под высокою кровлей зала златоукрашенного 1800 А когда в небесах ворон [103] черный зарю возвестил, солнце светлое разметало мрак, встали ратники, меченосцы, в путь изготовились, дабы вел их вождь к водам, странников, на корабль свой, опытный кормчий. И тогда повелел он [104] Хрунтинг вынести, остролезвое железо славное, и вернул сыну Эгглафа с благодарностью, молвив так: этот меч — 1810 лучший в битве друг! (и ни словом худым о клинке не обмолвился добросердый муж!); а потом с нетерпением рать снаряженная дожидалась его, поспешившего в золотые чертоги, где предстал герой, полюбившийся данам, перед Хродгаром.

27

Молвил Беовульф, сын Эггтеова: «Ныне водим мы, морестранники, возвратиться в державу Хигелака. Ты приветил нас, дал нам пристанище, 1820 был хозяином щедрым и ласковым; и коль скоро случится мне на этой земле ради дружбы твоей сделать большее, чем уже свершил, о народоводитель, буду рад я работе ратной; и коль скоро за море донесет молва, что соседи тебя тревожат, как бывало уже, угрожая набегами, — я пошлю тебе войско в тысячу воинов, рать на выручку, ибо знаю, что Хигелак, 1830 хоть и молод [105] правитель гаутский, он поможет мне словом и делом, [106] я, как должно, в сраженье послужу тебе, и добуду победу с древом битвы в руках, и пополню твою дружину. Если ж Хредрик, [107] наследник державный, к нам наведается, в земли гаутские, встретит он друзей, — страны дальние хороши для того, кто и сам неплох!» Тут, ответствуя, Хродгар промолвил: 1840 «Слово это вложил в твое сердце сам всемудрый Бог, ибо разума большего в людях столь молодых не встречал я! Ты крепок телом, сердцем праведен и в речах правдив! Я же чаю, что случай выпадет сыну Хределя от меча ли погибнуть, от копья-стрелы, от железа, болезни ли. но любезный твой вождь упокоится, — ты же выживешь! и тогда-то уж гаутам не сыскать среди знатных 1850 достойнейшего, кто бы лучше управил державу, — лишь бы сам ты престол не отринул! [108] А еще по душе, милый Беовульф, мне твое благомыслие, ибо ты учинил в наших землях мир и согласье в гаутах с данами, — и отныне меж нами не бывать войне, и усобицы прежние, распри забудутся! И покуда я властен в державе моей, я сокровищниц не закрою — пусть из края в край, 1860 от друзей к друзьям, лебединой дорогой [109] по равнине волн корабли кольцегрудые перевозят дары! Знаю я, мои подданные должным образом, доброчестным обычаем встретят недругов и приветят друзей!» Тут двенадцать даров друг дружины, сын Хальфдана, поручил мореплавателю, дабы эти сокровища свез он родичам в земли отчие да скорей бы к нему возвращался; и тогда благородного крепко обнял 1870 владыка Скильдингов на прощание, лобызая воителя, — и сбежала слеза по щеке седовласого, ибо старец, гадая надвое, не надеялся вновь увидеть в своем чертоге и услышать вождя, так ему полюбившегося, что не смог он сдержать в сердце бурю слез; и не раз потом грустью полнилась грудь правителя — вспоминался ему воин избранный. Вышел Беовульф 1880 из хором на луга, славным радуясь золотым дарам (а уж конь морской ждал хозяев, корабль на якоре); шли герои, расхваливали подношения Хродгаровы: он воистину вождь безупречный} — только старость его и осилила, как и всякого смертного.

28

Шла дружина мужей доспешных [110] к побережию, и сверкали на воинах сбруи ратные, кольцекованые. 1890 Страж прибрежный следил с утеса, как и прежде; дивясь на воинство потрясал он копьем, не грозя, но приветствуя вот идет на корабль свой рать сверкающая, гордость гаутов! И взошли они на корму круто выгнутую, нагрузили ладью на отмели и казною, и конями, и припасами воинскими, и дарами бесценными из сокровищниц Хродгара переполнили. Корабельного Беовульф одарил караульщика 1900 золоченым мечом, дабы этим отличием, древним лезвием, страж гордился в застольях бражных. И отчалили корабельщики, и отплыли, покинули землю данов; взвился на мачте парус, плащ морской, к рее крепко привязанный, древо моря скользнуло по волнам — и помчалось; ни разу над водами непопутного не было ветра плавателям, и летел через хляби соленые прочно сбитый борт по равнине бурь; 1910 скалы гаутские показались вблизи, берег знаемый, — быстро к пристани, подгоняемый ветрами, побежал корабль! А уж там их встречал дозорный страж, высматривавший в океанской дали возвращающихся морестранников; привязал он широкореброго вервью к берегу, чтобы дерево плаваний в хляби водные не увлек отлив. Повелел тогда людям Беовульф, 1920 благо путь недалекий, на плечах снести золотую кладь к дому Хигелака, сына Хределя, — на приморском холме вождь с дружиной сидел в хоромах. Был дворец тот обширен, [111] владыка могуч, а жена его, Хюгд, и юна, и разумна, и ласкова, хоть и мало зим провела она в этом доме, дочь Хереда, наделяя без робости гаутских воинов драгоценностями 1930 от щедрот своих. Ни гордыней, ни хитростью [112] не подобилась Хюгд Трюд-владычице, той, на чье лицо заглядеться не осмеливался ни единый из лучших воителей, кроме конунга, ибо каждый знал: страшной каре повинный подвергнется, смертным узам, и меч, не мешкая, огласит над злосчастным приговор Судьбы — и без жалости смертоносное лезвие сокрушало жизнь. Не к лицу то властительнице, 1940 не пристало то женщине, даже лучшей из жен, прях согласья, [113] по злобе, наветами лишать жизни мужей неповинных! Родич Хемминга [114] , Оффа, укротил ее; и за чашей медовой люди сказывали, что смирилась, притихла злочинная с той поры, как взял юный вождь деву златоукрашенную в жены за море, конунг Оффа в свои чертоги, — там по воле отцовской, за желтыми водами, 1950 зажила она, с той поры добронравная, многовластная благоденствовала, и была ей ниспослана доля радостная, и любил ее вождь дружинный, герой досточестный, из сынов земли всеизвестнейший, — так я слышал, — от моря до моря Оффа славился и победами ратными, и подарками щедрыми копьеносцам-дружинникам, и в державе своей мудровластием; и таким же, как он, 1960 был внук Гармунда, родич Хемминга, в битвах яростный Эомер, покровитель воителей.

29

Предводитель шел, и дружина за ним, от приморских песков по знакомой дороге, прочь от берега, — светоч небесный, солнце с полдня тропу озаряло. Ускоряя шаг, поспешала рать ко дворцу, где сидел юный конунг, хранитель державы, щедросердый вождь, победитель Онгентеова. [115] Прежде них добежала 1970 весть до Хигелака о пришествии Беовульфа: он вернулся живой, невредимый с бранных игрищ, — уже приближается ко дворцу друг щита, к дому отчему! Тотчас было владыкой поведено во дворце чертог приготовить для странников, и воссели там родич с родичем, вождь с героем, из похода вернувшимся, и, как должно, хозяина доброго витязь приветствовал. Обходили стол 1980 чаши с брагою: честных ратников медом потчевала, мореходов, дочь Хереда; [116] тут же Хигелак, в зале пиршественном, их расспрашивал, ибо знать желал, что морская рать, что дружина гаутская на чужбине изведала: «Ты покинул нас, родич Беовульф, обуянный желанием испытать себя за солеными хлябями битвой в Хеороте, — что же было потом? Спас ли Хродгара ты, 1990 досточтимого конунга, от напасти всеземноизвестной? Я не верил в успех, сокрушался в душе и, страшась твоих дерзких замыслов, друг возлюбленный, умолял не искать встречи с чудищем, [117] но понудить самих южных данов соперничать с Гренделем. Слава Господу, что хранил тебя и вернул в живых!» Молвил Беовульф, отпрыск Эггтеова: «То известно вождь мой Хигелак 2000 многим людям, нам повстречавшимся, как я с Гренделем переведался в том чертоге, в ночной хоромине, в доме Скильдинга, где бесчинствовал адский выходец, — так воздал я ему, что соотчичи Гренделя, твари гнусные, искони прозябающие в прахе, проклятые, никогда не похвалятся этой битвой и воплем заутренним! Гостем Хродгара я вошел во дворец, в зал для пиршеств, 2010 где сын Хальфдана, как услышал мое прозвание, удостоил меня местом возле престолонаследника. Ликовала дружина — в жизни я не видал большей радости в бражном застолье; там хозяйка державная, миротворица, не воссев еще за веселый стол, высылала в зал юным дружинникам, им на радость, витое золото; подносила воителям дочь Хродгара 2020 чаши с медом, и я услышал имя — Фреавару; [118] так ее называли, пряху мира, герои, одаренные кубком дивноукрашенным. Златоубранная эта дева обещана сыну Фроды [119] , счастливцу: за благо счел мудрый Скильдинг, хранитель державы, избежать войны, выдав деву замуж за недруга. Только редко где после гибели кольцедробителя опускаются копья, смерть несущие, — 2030 и невесте желанной не упрочить согласия, ибо вождь хадобардов не возрадуется, ни дружина, ни его сородичи, когда он войдет с молодой женой в отчий дом — и увидит гордых данов посланников, а на них златокованую сбрую древнюю, достояние хадобардское, родовое оружие, им служившее до поры, пока в мечевой игре не похищено было вместе с воинами. 2040

30

Там, за чашей медовой, седой боец, не забывший убитых своих соратников, он, печальный, глядя сумрачно на знакомый клинок, станет сердце юного витязя бередить да испытывать, разжигая в нем пламя кровоотмщения: «Узнаешь ли ты, друг, меч прославленный, твоего отца драгоценный клинок, послуживший ему в том сражении, где он пал, шлемоносец-воитель, 2050 в сече с данами, где, разбив нашу рать, — без отмщенья [120] погибшую, — беспощадные Скильдинги одержали верх? А теперь в этом зале сын убийцы сидит, той добычей кичащийся, окровавленным лезвием, тем наследьем, что по праву тебе причитается!» И такими речами распаляет он воина, подстрекает, покуда за дела отца сын не поплатится, не падет окровавленный под ударами лезвия дан-пришелец, 2060 слуга Фреавару; хадобард же спасется, ибо знает он все дороги в краю отеческом. И пойдет разлад: клятвы нарушатся, вспыхнет ярость в сердце Ингельда, пыл воинственный, а любовь к жене охладеет [121] в нем. Хадобардам я не верил бы — ни в их верность, ни в дружбу с данами, ни в согласье бессрочное! А теперь пора, [122] о даритель сокровищ, рассказать и о Гренделе; 2070 я поведаю, как сошлись мы с ним врукопашную: чуть запал за пригорки самоцвет небес, к нам ворвалось злое чудище, лютый недруг, в дружинный зал, где мы стражу держали; первым Хандскио пал от рук его, муж, Судьбою-владычицей обреченный на смерть, — и, припав к нему мечезубым ртом, Грендель мерзостный соплеменника нашего разодрал в куски и насытился человечиной; 2080 но прожорливый из чертога дружинного не спешил бежать сыроядец, вор без поживы, с пустой котомкой, — и ко мне протянул он руку грозную, лапу острокогтистую; на груди у него пребольшой висел крепко сшитый мешок, хитроумно сработанный адской тварью, кошель необъятный из драконьих кож, — и вот в ту мошну он наморился затолкать и меня, безоружного, 2090 как и прочих, — да попятился, ибо в ярости я встал на ноги! Долго сказывать, как я сквитывался с людоедом, — но этой битвой преумножил я, о народоправитель, славу нашего племени! Враг успел бежать — но не долго жить оставалось ему, ибо в Хеороте он утратил плечо с предплечьем, — обессиленный в омут кинулся адский выходец. 2100 Нас на радости Скильдинг державный наградил золотыми пластинами и несметной казной, и воссели мы поутру за веселый пир — пело воинство, ликовала рать; сам же Скильдинг седой, многоопытный нам поведывал о былых временах — и словам его арфа вторила, сладкозвучное дерево, — то он пел нам [123] песни безрадостные, то предания сказывал чудо-истинные, властитель милостивый, 2110 то с тоской вспоминал годы минувшие, силу юности, сокрушенную временем, — сердце старца печалью полнилось, горькой скорбью по невозвратимому. Так с утра пировали мы, пили брагу до вечера, а когда над хороминой тьма распростерлась, матерь Гренделя вознамерилась кровью выместить смерть единственного сына, павшего в схватке с гаутами; и средь ночи 2120 это женочудовище погубило героя неповинного — жизнь покинул старейшина ратный, старый Эскхере, — и не было поутру тело мужа пламени предано, и, оплакав сородича, даны горестные не могли на костер возложить его, ибо жертву свою в горный водоворот утащила врагиня кроваворукая. То для Хродгара, о народе пекущегося, было скорбью, 2130 горем великим; стал он жизнью твоей заклинать меня вновь подвигнуться на деяние воинское: и для славы, и ради награды в хлябях ратовать. Там, на дне морском, отыскал я злоизвестную вод владычицу, и схватились мы с ней один на один: океан окровавился, как в подводном чертоге снес я чудо-мечом голову чудищную, избежал я когтей остролезвых — 2140 знать, иная мне смерть начертана! — и воздал мне вождь, сын Хальфдана, щедрой платой, дарами несметными!

 

Песнь 31–43

31

Не нарушил он благочиния древнего, и ни в чем мне отказа не было, — был я взыскан наследником Хальфдана, награжден за труд по желанию моему. И теперь те сокровища я тебе от души подношу, господин мой, ибо счастье ищу лишь в твоей благосклонности: ты родня мне, — 2150 один из немногих! — добрый мой Хигелак!» В дом внести повелел он вепреглавый стяг, шлем высокий, кольчугу железную и отменный меч; молвил Беовульф: «Мне от мудрого старца, от державного Хродгара, был наказ такой: чтобы в первую голову я тебе поднес это оружие да сказал бы, что конунг Херогар, [124] властный Скильдинг, владел до срока этим ратным нарядом, но оставил его 2160 не наследнику, не любимому сыну всехраброму Хероварду [125] , — ты хозяин сокровища!» А еще — так мне сказывали — провели напоказ через двор четырех жеребцов гнедопегих — все один к одному; отдал он повелителю и коней, и оружие (так и должно дружиннику; [126] не плести на соседей сетей хитрости, ни коварных ков, козней душегубительных, на соратников и сородичей!), — предан Хигелаку был племянник его, и пеклись они 2170 друг о друге во всяком деле! И еще я слыхал: преподнес он Хюгд шейный обруч, подарок Вальхтеов, [127] а в придачу — трех тонконогих коней в ратной упряжи; золотое кольцо украшало с тех пор шею владычицы. Таковым оказался сын Эггтеова, [128] в битвах доблестный, в делах добродетельный: он в медовых застольях не губил друзей, не имел на уме злых намерений, — 2180 воин, взысканный промыслом Божьим и под небом сильнейший из сынов земли, незлобив был и кроток сердцем. Прежде гауты презирали его и бесчестили, и на пиршествах обходил его вождь дружинный своей благосклонностью, ибо слабым казался он и беспомощным, бесполезным в бою; но теперь он за прежнее получил с лихвой воздаяние! Конунг Хигелак повелел внести 2190 в зал дружинный наследие Хределя [129] златоблещущее — тот, единственный из гаутских мечей, наилучшее лезвие, — в отдал клинок во владение Беовульфу; и отрезал ему семь тысяч земли [130] вместе с домом, с чертогом престольным, сообща они правили, сонаследники, и дружиной и землями, но державой владел только конунг, законный владыка. И случилось так по прошествии лет, 2200 что и Хигелак сгинул, и Хардред [131] от меча погиб, — под стеной щитов пал наследник дружиноводителя, когда рать свою вел в сражение против воинства жестоких Скильвингов, [132] сгинул в битве племянник Херерика. [133] И воспринял тогда власть державную конунг Беовульф: пять десятков зим [134] мудро правил он мирным краем и состарился. В те поры дракон, [135] 2210 змей, исчадье тьмы, там явился, хранитель клада, скрытого в неприступных горах среди каменных круч, где дорога человеку заказана; лишь однажды к тем богатствам языческим некий смертный посмел проникнуть, и покуда уставший страж беспечно спал, вор успел золоченую чашу выкрасть, умыкнуть из сокровищницы драгоценный сосуд — вот начало злосчастья вот причина людских печалей! 2220

32

Не от добра он избрал опасную тропу, дорогу к норе драконьей, но, нерадивый слуга старейшины, [136] он, провинившись, бежал от кары, ища пристанища в дальней пещере. Беглец злосчастливый незваным гостем вошел под своды — и страх и ужас его обуяли, но, вспять пустившись, он, многогрешный, успел, однако, из той сокровищницы похитить чашу… 2230 одну из множества захороненных [137] в земле издревле. В дни стародавние последний отпрыск великого рода, гордый воитель, чье племя сгинуло, сокрыл заботливо в кладохранилище сокровища родичей: их всех до срока смерть поразила, и страж, единственный их переживший, дружину оплакивал, в душе предчувствуя ту же участь — не долго он сможет богатствам радоваться. 2240 Курган возвысился, свеженасыпанный близ моря на мысе, в укромном месте между утесами; и там сложил он пластины золота, казну дружинную и достоянье кольцедарителя, творя над кладом заклятья великие: «Земля! отныне храни драгоценности, [138] в тебе добытые, коль скоро люди хранить их не могут! Смерть кроволитная, война истратила моих родовичей; 2250 не видеть им больше чертога пиршественного, не встанут воины с мечами на страже, некому ныне лощить до блеска чеканные кубки, — ушли герои! — и позолота на гордых шлемах скоро поблекнет — уснули ратники, что прежде чистили железо сражений, — и вместе с ними доспехи крепкие, предохранявшие в игре копейной от жал каленых, в земле истлеют — 2260 кольчуга с витязем не разлучится! Не слышно арфы, не вьется сокол [139] в высоком зале, и на дворе не топочут кони, — все похитила, всех истратила смертная пагуба!» Так в одиночестве и днем и ночью, живой, он оплакивал племя сгинувшее, покуда в сердце его не хлынула смерть потоком. Клад незарытый стал достоянием старого змея, 2270 гада голого, гладкочешуйного, что над горами парил во мраке палящим облаком, ужас вселяя в людские души, — ему предначертано стеречь языческих могильников золото, хотя и нет ему в том прибытка; и триста зим он, змей, бич земнородных, берег сокровища, в кургане сокрытые, покуда грабитель не разъярил его, вор дерзкий, слуга, похитивший 2280 из клада кубок. дабы снискать себе вины прощенье, — так был злосчастным курган ограблен; слугу хозяин за то помиловал, ибо впервые он видел подобную вещь издревнюю. Дракон проснулся и распалился, чуждый учуяв на камне запах: не остерегся грабитель ловкий — слишком близко подкрался к чудовищу. (Так часто случается: кому не начертана 2290 гибель, тот может избегнуть горя, спасенный Господом!) Златохранитель в подземном зале искал пришельца, в пещеру проникшего, покуда спал он; потом и пустыню вблизи кургана змей всю исползал, но ни единой души не встретив, он, ждущий битвы, сражения жаждущий, вернулся в пещеру считать сокровища — и там обнаружил, что смертный чашу посмел похитить, 2300 из зала золото! Злоба копилась в холмохранителе, и ждал он до ночи, горящий мщением ревнитель клада, огнем готовый карать укравших чеканный кубок. Едва дождавшись вечерних сумерек, червь огнекрылый палящим облаком взлетел с кургана — тогда-то над краем беда и грянула, напасть великая, а вскоре и конунг [140] с жизнью расстался, нашел кончину. 2310

33

Огонь извергая, жизнекрушитель зажег жилища; пламя взметнулось, пугая жителей, и ни единого не пощадила тварь огнекрылая, и негде было в стране обширной от злобы змея, от пагубы адской гаутам скрыться, когда безжалостный палил их жаром; лишь на рассвете спешил он в пещеру к своим сокровищам, а ночью снова огнедыханием 2320 людей обугливал. (И все же напрасно крепость курганную он мнил неприступной!) Внедолге и Беовульф сам изведал [141] гибельность бедствия; дом с престолом вождя гаутского в потоках пламени сгорел и расплавился; оплакал старец сердопечальный свое злосчастье; и думал всемудрый, [142] что Бог гневится, Создатель карает за то, что древние не блюл он заповеди, и сердце воина [143] 2330 впервые исполнилось недобрым предчувствием. Дом дружинный, испепеленный палящим змеем, дворец в пучинах пожара канул, но конунг ведеров ратолюбивый замыслил мщенье, и повелел он, военачальник, невиданный выковать железоцельный щит обширный, ибо не выдержит щит деревянный, тесина ясеневая, жара пламени, дыханья драконьего, 2340 а вождь был должен дни этой жизни в битве окончить, убив чудовище, издревле хранившее клад курганный! Почел бесчестьем кольцедаритель вести дружину, рать многолюдную на огнекрылого: единоборства он не страшился, не веря ни в силу, ни в отвагу змея. Немало опасностей герою выпало в дальних походах, в грозных игрищах, с тех пор как Хродгара 2350 воитель странствующий избавил от Гренделя, очистил Хеорот и женочудище в битве осилил. Не легче было ему и в схватке, где сгибнул Хигелак, [144] войсководитель, гаутский конунг: в пылу сражения на поле фризском потомок Хределя пал наземь, мечами иссеченный, но спасся Беовульф! — пловец искусный, он вплавь через хляби один возвратился и тридцать тяжких 2360 вынес доспехов на берег моря; и не хвалились победой хетвары, [145] противуставшие ему в сражении щитоносители, — из них немногие с поля вернулись, домой из сечи. С недоброй вестью он, одинокий, приплыл, сын Эггтеова, к земле отеческой, и Хюгд поклонилась ему дружиной, казной и престолом, ибо не верила, что сын ее в силах по смерти Хигелака 2370 спасти державу от ратей враждебных; но тщетно в страхе они, бессчастные, молили воителя принять наследье и править народом помимо Хардреда, стать хозяином в землях гаутских, — однако, мудрый, он не покинул советом юного владыку, покуда мужал вождь ведеров. Когда же явились морескитальцы, [146] наследники Охтхере, восставшие против морского конунга 2380 в державе Скильвингов, сыны-изгнанники пришли из Швеции к гаутам, за море, ища прибежища, — тогда-то Хардред гостеприимный убит был Онелой наследник Хигелака, приют им давший, а сын Онгентеова, убийца Хардреда, бежав от гаутов, в свой дом возвратился; остался Беовульф единовластным вождем над ведерами, то добрый был конунг!

34

За смерть предместника отмстил он, как должно, 2390 в недолгом времени — на помощь Эадгильсу, вождю одинокому, сыну Охтхере, в знак дружбы он выслал дружину за море, рать и оружие; и враг, застигнутый зимним походом, [147] сгинул Онела. Невзгоды многие преодолевший, несокрушимый вершитель подвигов, так дожил сын Эггтеова до дня урочного, и в час предначертанный с драконом сведался. Владыка гаутов, а с ним одиннадцать 2400 его соратников искали змея. Первопричину людских несчастий и смертоубийства вождь знал, поскольку слуга, положивший к ногам хозяина ту чашу краденую, был тринадцатым в его отряде, — виновник распри и злополучия не доброй волей, но покорный приказу, корчась от страха, он вел дружину к тому подземелью, к холму, что высился близко от бурных 2410 вод океана, где кольца золота тонко витые хранил надменный ревнитель, сторож древнего клада, в подземном логове, — взять те сокровища сумел бы смертный лишь ценой непомерной! Златодаритель, на холм взошедши, воссел, дабы слово промолвить гаутам, проститься с ними: он сердцем предчуял соседство смерти, Судьбы грядущей, уже готовой старца приветить 2420 и вместе с жизнью изъять из тела душу-сокровище. — недолго будет дух войнолюбый томиться в плоти; и молвил Беовульф, потомок Эггтеова: «Перевидал я немало с молодости сеч и усобиц — и все помню! Семь зим мне было, когда державный [148] меня от родителей взял владыка: казна и пища мне шли от Хределя, и воспитал меня конунг, мой родич; 2430 в его чертоге, дитя чужое, в глазах правителя я был не хуже, чем дети родные, чем Хадкюн и Херебальд и добрый мой Хигелак. И так случилось, что младшего брата свалил брат Хадкюн на ложе смерти стрелой, сорвавшейся с упругого лука в игре, на охоте без злого умысла, — братогубительству была причиной стрела неверная, поэтому Хредель не мог по праву 2440 воздать за сына другому сыну — без отомщения остался Херебальд! Так некий старец, увидевший кровного чада тело [149] на дереве смерти в удавке пляшущее, горько сетует, слагает строфы об отпрыске юном, в петле висящем на радость воронам, а сам он, старый, не властен исправить участь детища; зовет он поутру дитя ушедшее, не чая дождаться 2450 другого наследника богатствам и дому, коль скоро единственному сыну выпал злосчастный случай, смертный жребий; войдет ли рыдающий в покои отрока — там запустенье, гуляет ветер в безрадостном зале, — уснул наездник, ратник в могиле! — умолкли арфы, и прежних пиршеств не будет больше!

35

Выйдет ли скорбный, один, стеная, — дом и усадьба ему покажутся 2460 чрезмерно обширными! Вот так же и в сердце владыки ведеров таилось горе: убит был Херебальд, но вождь был невластен за смерть возмездием воздать убийце, ведь и постылого отец не в силах сына подвергнуть позорной казни! Тогда он в душе своей людские радости отринул ради света Господня: селенья и земли он, уходящий, как должен владелец, оставил детям. 2470 И были битвы, ходили шведы войной на гаутов, морскими походами, с тех пор, как умер державный Хредель, и до поры, пока сыны Онгентеова войнолюбивые не пожелали мира на море, но в дерзких набегах с нами сходились близ Хреоснаберга. И многим известно, как наше воинство с ними сквиталось за кроволития, хотя победа была добыта 2480 ценой крови вождя гаутского, — настигла Хадкюна в той схватке гибель. Но, как я слышал, убийца конунга убит был наутро, воздал за родича родич Эовор, встретив Онгентеова, — шлем от удара широко треснул, пал наземь Скильвинг, и меч не дрогнул в руке гаутского кровоотмстителя. За все, что Хигелак мне дал державный, 2490 за все достояние, дом и земли, ему платил я клинком, сверкавшим в работе ратной: ни витязей шведских, ни датских всадников, ни войска гепидского [150] к себе на выручку не призывал он, казны не тратил на слабых ратников, [151] коль скоро я первым вступал в сражения, стяжая победы! — и так да будет, покуда жив я, покуда мне верен клинок испытанный, не раз служивший моей отваге с тех пор, как Дагхревна [152] 2500 убил я, и хугский вождь не вернулся к владельцу фризов вместе с добычей, с тем драгоценным кольцом ошейным, но пал на поле знаменоситель, дружинник храбрый, сраженный не жалом, — он так был стиснут в моих объятьях, что хрустнули кости. И ныне да служат мне меч и руки в борьбе за сокровища!» Слова последние, клятву пред битвой измолвил Беовульф: «Немало я с молодости 2510 сеч перевидел, и ныне снова, защитник народа, ищу я встретиться с жизнекрушителем, свершу возмездье, коль скоро выползет червь из пещеры!» Так он прощался с ратью доспешной, державный воин с верной дружиной: «Я без оружия, без меча остролезвого пошел бы на недруга, когда бы ведал иное средство, убив заклятого, обет исполнить, как то было с Гренделем; 2520 пламя опасно, и, чтобы укрыться от ядовитого огнедыхания, нужны мне доспехи и щит железный. Не уступлю я пламевержителю в битве ни шагу! — и да свершится суд справедливый Судьбы-владычицы! — не похвальба спасет, но храбросердие в борьбе с крылатым! А вы дожидайтесь вблизи кургана, мужи доспешные того, победного, из двух соперников, кто упасется 2530 от раны смертельной; не вам сражаться, но я — единственный, кому по силам тягаться с гадом, с поганым в битве мериться мощью! Возьму добычу, богатства курганные, либо гибель в удел достанется вашему конунгу!» Встал щитоносец в кольчуге, в шлеме, воин гордый, сил преисполненный и добромужества, путь свой направил к серым утесам, — трус отступил бы! — 2540 но вождь, победивший во многих схватках, где рати враждебные сшибались с грохотом, шел, и вскоре увидел в скалах жерло, откуда потоком жарким огонь изливался, путь преграждая в недра кургана: никто не смог бы пройти невредимым в глубь подземелья, проникнуть в пещеру сквозь раскаленное дыханье змея. Тогда разъярился вождь ведеров: вопль неистовый 2550 из горла вырвался, гневное слово громом грянуло среди утесов; и распалился ревнитель клада, заслышав клич, — не мольбу о мире, но вызов на битву. Сперва из пещеры дыханье смрадное червя курганного взметнулось дымом — скалы дрогнули. Гаут державный, щитом прикрывшись, пред каменным устьем стоял, покуда гад, извиваясь, полз в потемках 2560 к месту схватки; и меч двуострый, наследье древних, сиял, подъятый, в руках у конунга; и оба сердца равно кипели и страхом и ненавистью. Держа наготове свой щит спасительный, стоял незыблемо войсководитель в наряде ратном, а змей тем временем, свиваясь в кольца, лез из пещеры судьбе навстречу. Казалось ратнику, что щит, защитник души и тела, 2570 не так надежен, как то хотелось бы герою, коль скоро [153] впервые в жизни Судьба не хранит его в единоборстве, в победной битве. Тогда на недруга воитель гаутский мечом обрушился, искуснокованым наследьем конунгов, но вкось по кости скользнуло железо, клинок по черепу, не так, как нацелился высокородный; удар неловкий лишь раззадорил холмозащитника: 2580 он пыхнул пламенем — далеко хлынул пар ядовитый. Правитель ведеров не мог похвастаться удачей в стычке: не лучшим образом [154] ему служило лезвие славное. Нелегкую долю избрал достойнейший сын Эггтеова, решившийся биться с драконом насмерть, — и суждено ему в край далекий уйти, покинув юдоль земную, как и всякому смертному! И снова, не медля, 2590 сошлись противники; но страж подземелья, приободрившись, приподнял голову, и стал, полыхая дыханьем смрадным, огневержитель теснить героя; и не нашлось под рукой у конунга, [155] как должно в сражении, благородного воинства — но в дальнюю рощу спаслась дружина, рать укрылась. Из них лишь единый смутился в сердце — ибо изменником стать не может муж доброчестный! 2600

36

То Виглаф был, [156] сородич Эльвхера, сын Веохстана, щитоноситель, любимец Скильвингов. Увидев на конунге одежды битвы, объятые пламенем, он вспомнил, какими его приветил дарами владыка, вернувший Вагмундингам наследные земли и власть над племенем его родителю. И поднял Виглаф щит желто-липовый и меч, наследье потомка Охтхере, скитальца Эанмунда, 2610 который был в битве убит, бездомный, в сраженье с Веохстаном, взявшим в добычу это оружие: нагрудник кольчатый, шлем железный и меч отменный, подарок Онелы, издревнее лезвие, — одежды битвы, орудие сечи, наряд воителя (однако Онела [157] за смерть племянника не мстил убийце); тот меч хранился и щит и кольчуга у Веохстана, покуда не вырос 2620 ему преемник, дабы продолжить славу отцовскую среди гаутов, — оставил старец, покинув землю, наследство сыну. И вот впервые воина юного призвал державный делить с дружиной удары битвы: был духом он крепок, а меч наследный остро наточен, — и скоро на деле дракон изведал его могучесть! Промолвил Виглаф печальносердый, 2630 уча соратников дружинному долгу: «То время я помню, [158] когда в застолье над чашей меда клялись мы честью служить исправно кольцедробителю, нас одарившему одеждой битвы, мечами, кольчугами, коли случится нужда в подмоге! Из многих воителей себе в попутчики избрал он лучших, сильнейших героев — копьеметателей, храбрейших кольчужников, сочтя нас достойными 2640 дела смелого, хоть и замыслил вождь дружинный сам, в одиночку, народоправитель, свершить возмездие, ибо не раз он снискивал подвигами славу всеземную! Но так случилось, что ныне нуждается вождь в отваге своих сподвижников, в силе воинства! — так не пора ли и нам изведать огненной пагубы! Бог свидетель, уж лучше мне в пламени навеки сгинуть, 2650 владыку спасая, чем ждать в укрытье! Бесчестно было бы нам, щитоносцам, вспять обратиться, не испытавши врага железом, не встав на сторону правителя ведеров! Не должным образом вождю мы платим за прежние милости, коль скоро конунг, покинутый гаутами, гибнет в битве! Да будет щит мой и меч в сражении ему подспорьем!» Туда поспешил он сквозь чад ядовитый 2660 к вождю на помощь и так воскликнул: «Бейся, о Беовульф, [159] рубись без страха, как ты поклялся в дни твоей молодости! Да не померкнет до смерти слава и честь державная! Ты, вождь всезнатный, несокрушимый, за жизнь сражайся что силы достанет! Я встану рядо