Убийца поневоле

Айриш Уильям

Авторский сборник рассказов.

Окно во двор

Я не знал, как их зовут. И никогда не слышал их голосов. Откровенно говоря, я не смог бы даже сказать, как они выглядят, потому что рассмотреть их лица на таком расстоянии было просто невозможно. Зато я отлично представлял себе их распорядок дня — когда они уходили и приходили, как проводили свободное время. Они были обитателями мира, открывавшегося мне из окна.

Конечно, это очень походило на подглядывание, и даже, пожалуй, было сродни безотрывному наблюдению радиолокатора. Но подглядывание не было моей самоцелью, и мне не за что себя винить. Все дело в том, что в то время мое передвижение было весьма ограниченным. Я мог передвигаться от окна к кровати и от кровати к окну, и только. Это окно в эркере, особенно в теплую погоду, было самым приятным местом моей спальни, потому что оно выходило во двор дома. Я его никогда не занавешивал и вынужден был сидеть, не зажигая огня, иначе все насекомые в округе слетелись бы ко мне. Я не мог спать, потому что должен был то и дело заниматься лечебной гимнастикой. У меня не было привычки читать, чтобы разогнать скуку, поэтому мне просто некуда было себя деть. Так что же мне оставалось делать — сидеть с зажмуренными глазами?

В доме напротив я почти наугад выбрал молодую семейную пару. Почти подростки, они, скорее всего, только что поженились. Каждый вечер молодожены куда-то уходили, и вечно в такой спешке, что, уходя, постоянно забывали выключить свет. Правда, потом вспоминали (я слышал, это называется замедленной реакцией). Он всегда возвращался минут через пять после ухода, наверное уже с улицы, и как сумасшедший метался по комнатам, нажимая выключатели. А потом, снова убегая, неизменно натыкался на что-то в темноте. Я не мог наблюдать это без смеха.

Окна дома, который находился чуть дальше, казались мне очень узкими. И в них огни тоже гасли каждую ночь. Мне было как-то печально смотреть на них. Там жила женщина с ребенком, как я полагаю, молодая вдова. Я видел, как она укладывала его в кроватку, как, нагнувшись, целовала. Потом завешивала лампу, садилась, чтобы подкрасить глаза и губы, и уходила. Она всегда возвращалась под утро. Как-то раз, когда я уже проснулся и по обыкновению сидел у окна, я увидел ее сидящей неподвижно, с поникшей головой. В этом было что-то навевающее грусть.

В третьем доме было трудно что-нибудь рассмотреть, потому что окна выглядели узкими, как бойницы в средневековом замке. А вот в следующем доме, что стоял рядом с третьим, снова можно было видеть на всю глубину комнат, потому что он стоял под прямым углом к остальным, так же, как и мой, замыкая квартал. Из моего окна в эркере спальни дом выглядел словно кукольный домик, в котором снята задняя стенка. И все происходящее там представлялось мне таким же кукольным.

Post mortem

Женщина недоумевала: кому это вздумалось явиться в такой час и по какому поводу? Она знала, что это не торговые агенты, потому что те никогда по трое не ходят. Отставив в сторону швабру, она вытерла руки о фартук и направилась к входной двери.

«В чем дело? Надеюсь, со Стефеном ничего не случилось?» — подумала она. Ее трясла нервная дрожь, а лицо под легким загаром сделалось мертвенно-бледным, когда она открывала дверь нежданным визитерам. Она обратила внимание на то, что у всех за лентой шляпы были белые карточки.

Визитеры двинулись вперед, норовя оттеснить друг друга.

— Миссис Мид? — осведомился один из них, видимо главный.

— А в… в чем дело? — спросила она дрожащим голосом.

Ровно в три часа…

Она сама подписала себе смертный приговор. Он убеждал себя снова и снова, что его вины в этом нет. Он ни разу не видел того мужчину. Но знал, что такой существует. И узнал об этом шесть недель назад. Поведали ему об этом всякие мелочи. Как-то, вернувшись домой, он обнаружил в пепельнице окурок сигары, с одного конца еще влажный и теплый с другого. Потом он увидел бензиновые пятна на асфальте у их дома, хотя автомобиля у них не было. И это не мог быть автофургон, доставляющий товары, потому что, судя по пятнам, машина стояла здесь час, а может, и дольше. А чуть позже он мельком увидел эту машину, сойдя с автобуса и выйдя из-за угла за два квартала до их дома. Это был подержанный «форд». Часто, возвращаясь с работы, он находил жену весьма возбужденной, едва ли отдавая себе отчет в том, что делала и что говорила.

Он делал вид, что ничего не замечает, — такой уж он был человек, этот Стэпп. Он не выставлял наружу свою ненависть или злобу, если ему предоставлялась хотя бы малейшая возможность скрыть их, мысли и чувства он таил во тьме своего рассудка. И от этого был еще опасней.

Если бы он хотел быть искренним перед самим собою, то должен был бы признать, что таинственный дневной гость — просто находка для него, потому что давно уже, еще до того, как появился этот человек, мечтал избавиться от жены. Он годами вынашивал в себе какое-то неясное чувство, которое настойчиво требовало: убей, убей, убей… Возможно, как только это чувство возникло у него, его следовало бы сразу же отправить в больницу для принудительного лечения.

У него не было никаких обычных в таких случаях оправданий или хотя бы объяснений. Она не имела собственных денег, он не застраховывал ее и, таким образом, в материальном плане ничего не выигрывал, избавившись от нее. Не было у него и никакой другой женщины, которую он хотел бы взять вместо нее. Она никогда не пилила его и не ссорилась с ним, была покорной и сговорчивой женщиной. И тем не менее в его мозгу что-то постоянно нашептывало ему: убей, убей, убей… До того, как он узнал о существовании того человека шесть недель назад, он подавлял в себе это желание, больше из страха и чувства самосохранения, чем из-за угрызений совести. Но теперь он знал, что днем, во время его отсутствия, к его жене заходит какой-то незнакомец, и это было все, что нужно, чтобы спустить с цепи всю свою необузданную жестокость. Иногда он думал, что следовало бы убить их обоих, а не только ее, и это еще больше распаляло его.

Каждый вечер, на протяжении вот уже шести недель, он, возвращаясь домой из своей мастерской, приносил с собой маленькие вещицы. Очень маленькие вещицы, на вид такие безвредные и безобидные, что никто, увидев их, ни за что бы не догадался, для чего они предназначались. Это были коротенькие кусочки медной проволоки, которые он иногда использовал при ремонте часов. И еще — маленький сверточек вещества, которое никто не смог бы распознать, кроме специалиста в области взрывного дела. Каждый раз он извлекал из кармана совсем немного порошка, похожего на порох. Если его поджечь, то он вспыхнет со звуком «ф-ф-ф-ф-т!». Насыпанный в мизерной дозе, он не причинит никому вреда, разве только обожжет кожу, да и то если подойти уж слишком близко. Но если набить его в старую коробку из-под мыла, которая стоит в подвале, и сильно уплотнить все то количество, что он принес за тридцать шесть дней — по воскресеньям он его не приносил, — это будет уже совсем другое дело. Их хлипкого домика словно и не было. И никто ничего не узнает. Подумают, что взорвалась газовая колонка или где-то под ними скопился в пустоте природный газ. Что-то в этом роде случилось на другом конце города два года назад, только, конечно, не в таких масштабах, что и натолкнуло его на эту мысль.

Послесловие

Корнелл Вулрич родился в 1903 г. Брак его родителей распался, когда он был еще ребенком. В возрасте восьми лет мальчик, слушая оперу Дж. Пуччини «Чио-Чио-сан», получил как бы второе напоминание о трагизме жизни, а три года спустя однажды ночью он вдруг полностью осознал, что когда-нибудь и он, как Чио-Чио-сан, должен будет умереть; эта мысль поразила его страхом перед волей судьбы, который не оставлял его до конца дней. Он начал писать художественную прозу в годы учебы в Колумбийском университете, пытаясь воплотить в действительность свою мечту стать вторым Скоттом Фицджеральдом, и его первый роман «Расплата за все» («Cover Charge»), о жизни и любви золотой молодежи так называемой эпохи американского джаза, то есть начала двадцатого века, написан в манере его тогдашнего литературного идола. За этим последовали еще пять романов в том же духе, поденная работа в Голливуде, скоропалительный и короткий брак, множество гомосексуальных связей, а затем Вулрич вернулся в Манхэттен. Следующие двадцать пять лет он жил вместе с матерью в часто сменяемых жилых отелях, выходя из дому только в случаях крайней необходимости; он попал в чудовищную ловушку отношений любви-ненависти, и это довлело над его связями с внешним миром, в то время как внутренний мир его произведений отражал в мучительных и сложных сюжетах состояние человека, полностью подчиненного матери.

Начиная с 1934 года и вплоть до своей смерти Вулрич написал множество захватывающих историй, полных тревоги ожидания, отчаяния, утраченной любви и событий, происходящих в мире, которым управляют силы, находящие радость в том, чтобы мучить нас. В 30-е годы Вулрич писал исключительно для дешевых журнальчиков типа «Черной маски» либо «Еженедельного детектива». Его первый роман, открывающий так называемую черную серию и имевший большой успех, «Невеста была в черном» («The Bride Wore Black»), навеян французскими roman noir и film noir.

[8]

В начале 40-х годов он опубликовал прекрасные романы под собственным именем, а также под псевдонимами Уильям Айриш («Леди-призрак» — «Phantom Lady» и «У последней черты» — «Deadline at Dawn») и Джордж Хопли («У ночи тысяча глаз» — «Night Has а Thousand Eyes»). В течение 40-х и 50-х годов было издано множество сборников коротких рассказов Вулрича как в твердом переплете, так и в бумажных обложках; многие рассказы были переработаны для кино, радио и телевидения. Лучшим из фильмов, созданных на основе произведений Вулрича, вероятно, следует считать «Окно во двор» («Rear Window») А. Хичкока.

Несмотря на ошеломительный финансовый и общественный успех, сугубо личное положение Вулрича оставалось тяжелым, и, когда в 1957 году умерла его мать, он сломался. С тех пор и до собственной смерти в 1968 году он жил один, завершив всего лишь небольшое количество последних «повестей любви и отчаяния», отмеченных, однако, магическим прикосновением таланта, возбуждающим в сердце читателя холодок восторга. Название одного из неоконченных рассказов вобрало в себя всю мрачную философию Вулрича: «Сначала ты мечтаешь, а потом умираешь» («First You Dream, Then You Die»).

Вулрич создавал произведения разного рода, включая квазиполицейские процедурные романы, вещи, полные острой динамики, а также рассказы о таинственном, запредельном, оккультном, но больше всего он известен как мастер повествований внутренне, психологически напряженных, причем напряжение это возникает за счет устрашающей силы отчаяния тех, кто бродит по темным улицам города, и под влиянием ужаса, который таится даже светлым днем в самых обычных местах. Под его пером такие клишированные истории, как острая борьба за избавление невиновного человека от электрического стула или поиски теми, кто утратил память, собственного «я», соотнесены с человеческими страданиями. Мир Вулрича — это беспокойное место, где преобладающие эмоции суть одиночество и страх, а преобладающее действие — схватка со временем и смертью, как это происходит в его классических произведениях типа «Три часа» («Three O’Clock») и «Гильотина» («Guillotine»). Наиболее характерные для него детективные вещи кончаются осознанием, что рациональный порядок событий невозможен, что страх неистребим — он вездесущ.

Типичное для Вулрича место действия — это либо неопрятный отель, либо дешевый дансинг, либо захудалый кинотеатр да еще задняя комната полицейского участка, скрытая от посторонних глаз. В его мире Депрессия есть преобладающая реальность. Вулричу нет равных, когда он переходит к описанию маленького человека в его крошечной квартирке — ни денег, ни работы, голодная жена и дети. Страх пожирает маленького человека, словно раковая опухоль. Если главный герой Вулрича полюбил, то его любимая внезапно исчезает таким путем, что он не только не может ее найти, но даже не уверен, существовала ли она на самом деле. В другой классической для Вулрича ситуации герой может испытать затемнение рассудка под влиянием амнезии, наркотиков или гипноза и в результате мало-помалу приходит к заключению, что совершил убийство или другое преступление, пока был в отключке. Полицейские редко проявляют сочувствие, поскольку они суть земное воплощение верховных сил зла и их первейшая функция — мучить беспомощных. Все, что мы можем противопоставить этому кошмарному миру, сводится к созданию небольших островков любви и доверия, помогающих забыть зло. Однако любовь со временем умирает, и Вулрич наделен выдающимся умением показывать, как жизнь разъедает отношения между людьми. И хотя он часто писал о тех ужасах, которые может спровоцировать как любовь, так и ее отсутствие, в его произведениях не много героев непоправимо дурных и злых, зато каждый из них любит или жаждет любви или же находится на грани разрушения, распада личности. И Вулрич солидаризируется с каждым, невзирая на то, какие преступления он — или она — в состоянии совершить. С точки зрения техники письма многие его рассказы ужасны, но, как драматург театра абсурда, Вулрич понимал, что внешне бессмысленное изложение наилучшим образом отображает бессмысленный мир. Некоторые из его произведений имеют вполне счастливый конец (обычно благодаря необычайным совпадениям), но у Вулрича нет однотипных характеров, и читатель никогда не знает заранее, окажется ли данная конкретная история светлой или мрачной. Это одна из причин большой популярности его произведений.