Незримый поединок [Повесть и рассказы]

Акперов Акпер

В системе исправительно-трудовых учреждений Советская власть повседневно ведет гуманную, бескорыстную, связанную с огромными трудностями всестороннюю педагогическую работу по перевоспитанию недавних убийц, грабителей, воров, по возвращению их в ряды, честных советских тружеников. К сожалению, эта малоизвестная область благороднейшей социально-преобразовательной деятельности Советской власти не получила достаточно широкого отображения в нашей художественной литературе. Предлагаемая вниманию читателей книга «Незримый поединок» в какой-то мере восполняет этот пробел. Автор ее Акпер Акперов в течение последних десяти лет был начальником исправительно-трудовой колонии. Сюжеты написанных им рассказов и повести взяты из самой жизни, показывают подлинные человеческие судьбы; ни один герой не вымышлен, а имеет жизненный прототип. Каждый прочитавший книгу «Незримый поединок», не может не прийти к выводу, что если в капиталистических странах тюрьма только орудие возмездия, классового террора, подавления личности, отчуждения ее от общества, — в условиях социализма исправительно-трудовое учреждение это, прежде всего, орган перевоспитания человека, возвращения его в общество полноценным, сознательным, влюбленным в свой труд советским гражданином.

Незримый поединок

Повесть

Пролог

Весь день за окном стояла какая-то сырая сумеречная мгла — ни дождь, ни туман, ни день, ни вечер. Лишь временами из окна купе было видно, как змеятся рельсы второго пути и как паровоз пламенем поддувала прожигает гущу холодных сумерек. Все это плывущее мимо однообразие привлекало, однако, внимание женщины с лицом, хорошо сохранившим зимнюю свежесть: пассажирка не отрывала глаз от окна.

Сидящий рядом со мной сосед грузный отставник, подпоясанный узорным военным ремнем, что-то читал, беззвучно шевеля толстыми губами. Его не привлекали ни пейзаж, ни стоявшая у окна женщина. Только на станциях, когда поезд с визгом замедлял ход и останавливался, он на минуту откладывал книгу, подходил к окну и с равнодушным безразличием смотрел на мерцавшие в вечерней тьме редкие станционные огни.

На какой-то остановке в дверь неуклюже просунулся деревянный чемодан, и в купе появился еще один пассажир. От него пахло сыростью и табаком. Это был мужчина лет тридцати, среднего роста, со строгим, обветренным лицом. Недорогое помятое пальто, которое либо село, либо куплено было не по росту, сидело на нем в обтяжку. Он сухо поздоровался.

— Вот свободная полка, — предложил отставник, показывая головой на вторую полку слева, — располагайтесь.

— Спасибо.

Тетрадь первая

Восемнадцать лет назад, четырнадцатилетним мальчишкой я покинул родную деревушку. Провожал меня дед. Шел он рядом — тяжело и молча. Он часто спотыкался и мне казалось, что его грубая, сучковатая палка только мешала ему. Старик шел, каа слепой, почти наощупь и плакал скупыми, мелкими слезами. Стараясь скрыть их от меня, он часто откашливался и сморкался.

Мне тоже было нелегко. Я то и дело оглядывался назад, туда где под ослепительными лучами солнца грелись на выступе горы домики моей деревни. Там прошло мое детство. Там, на крыльце нашего домика все еще стояла моя пятилетняя сестренка Атлас. Издали она казалась совсем маленькой и круглой, как мячик.

Дед взял меня под руку и посадил у родника, недалеко от дороги. Потом, набив самосадом свою трубку с длинным мундштуком, хрипло заговорил:

— Ты сыночек, сильно не горюй, такое уж наше мужское дело: пусть град с неба на голову валится, пусть вьюга захватывает дух, а ты иди себе, иди и ищи! Ты меня понял? Запомни мои слова: каждому счастье с роду дано. Но найти его надо. В мое время это было трудно. Ой, как трудно — вспомнить страшно!.. Из голодных домов уходили. Погибали на чужбине. Сейчас совсем другое дело. Когда в наших горах мы с кулаками расправились, из села я первым послал твоего отца в школу. Потому-то твой отец и был в нашей деревне во всем первый: в армии в самой Москве отслужил, на агронома первым выучился и на фронт первым…

Тетрадь вторая

В преступной среде нередко все делается сплеча, без головы. Такова одна из сторон уголовной, пагубной «романтики». Не один год я провел среди преступников, не одну сотню дней и ночей размышлял о своем прошлом. И с каждым новым воспоминанием все яснее и отчетливее видел убогость и пошлость этой «романтики». Думаешь, думаешь… как с луковицы, слой за слоем снимаешь с прошлого горечь своей жизни, а конца этим слоям все нет и нет…

К исходу войны в числе других заключенных я прибыл в одну из колоний Сибири. Нас было человек семьдесят-восемьдесят. Близилась осень. Дни стояли пасмурные, дождливые. Мы долго шли этапным порядком по большаку и промокли до нитки. Ноги от усталости одеревенели и едва слушались.

Нас завели в небольшое помещение с крошечными окнами, сложенное из бревен-кругляка. В окна и щели сквозило. Настроение у меня было отвратительное. Во всем мир чудилась какая-то отрешенность от мира, тоска, скука. Даже говор людей не оживлял обстановку.

Спусти несколько минут, к нам пришли работники колонии. Невысокого роста офицер бросил на нас беглый взгляд и на минуту спрятал свои глаза за опухшими веками. Он был очень подвижным человеком, хотя и казался внешне громоздким и неуклюжим. Он холодно заглядывал в глаза заключенным и цинично хихикал при этом. Подошел и ко мне.

Тетрадь третья

После нескольких дней скитаний, как-то поздним вечером, я поднялся на третий этаж какого-то дома, постучал в какую-то дверь. За спиной раздался голос любопытной соседки:

— Вам кого, Насира Джамаловича? Он в ночной, будет в восемь часов утра, — и тут же захлопнула за собой дверь.

Я спокойно спустился вниз. Побродил по пустынным улицам города. Но вскоре снова вернулся к трехэтажному дому. Дошел до двери, куда час назад стучал. Поймал себя на том, что держу в руках отмычку.

Через минуту, закрыв за собой дверь, повернул выключатель, по-хозяйски осмотрел все комнаты. Зашел в ванную, сел и закурил. Передо мною на табурете лежала мягкая детская губка.