Нихт капитулирен!

Алек Сэй

В ноябре 1938 года в Германии объявляется странный молодой человек. Утверждает, что из будущего. Неподобающая эпохе одежда, удивительные предметы в карманах – только благодаря этому он оказался не в психбольнице, а в гестапо. А чуть позже его персоной заинтересовались и высшие лица рейха.

Познания молодого человека весьма скудны – как технические, так и исторические. Но все же кое-что полезное из них извлечь удастся. А затем и применить. К тому же его слова заронят зерна сомнения в головы германских вождей. Так История сделает совсем незаметный шажок в сторону. И этого хватит. Далее сработает принцип домино – одно событие станет подталкивать другое.

Вторая Мировая война все-таки начнется. Но все будет происходить не так, как нам известно из учебников. Другие военные союзы, сражения, победители. В результате мир станет иным. И молодому человеку из будущего тоже придется искать свое место в новом мире…

Часть I. Жар чужими руками

Берлин, Вильгельмштрассе, 77

Рейхсканцлер и фюрер германской нации, Адольф Гитлер, порывисто поднялся со своего места и принялся энергично прохаживаться вдоль стола, за которым сидело несколько самых могущественных людей Третьего Рейха: Генрих Гиммлер, Рейнхард Гейдрих, Вильгельм Фрик, Йозеф Геббельс, Вильгельм Канарис, Генрих Мюллер, Рудольф Гесс, Вильгельм Кейтель, Вальтер фон Браухич и Герман Геринг. Гитлер мерил шагами свой кабинет около минуты, наконец подошел к окну, резким раздраженным движением отдернул портьеру и невидящим взглядом уставился на улицу.

— Если это шутка, то не смешная, — процедил он и вдруг развернулся, уперся полным ярости взглядом в шефа СД и заорал: — Я не позволю вам делать из себя идиота, Гейдрих! Слышите?! Ни вам, ни кому-то другому!!!

— Это не шутка, мой фюрер, — Рейнхард Тристан Гейдрих выпрямился во весь свой немалый рост и спокойно встретил бешеный взгляд Гитлера. — Я могу это доказать.

Канарис поглядывал на группенфюрера с едва прикрытым злорадством, остальные (быть может, за исключением Геббельса и Гесса) косились на его бывшего сослуживца

[1]

с некоторым недоумением, гадая, какую игру он затеял, что настолько рискует. Рискует, выставляя себя дураком, рассказывая фантастические бредни фюреру, навлекает на себя его гнев – для чего? Какие доказательства своего смехотворного убеждения измыслил этот изощренный и неординарный, что признавали даже враги, ум? Зачем срывать совещание о «народной мести» за Рата?

[2]

Берлин, тюрьма Шпандау

— Ни с какого боку не родственник, — покачал головой симпатичный юноша с коротким ежиком светлых волос.

Ойген фон Рок, доверенное лицо Рейнхарда Гейдриха, поморщился и покосился на коллегу из Абвера.

— Не являетесь рейхсминистру ни родственником, ни свойственником, ни сводной родней? — спросил Ансельм Борг, фрегаттенкапитан, откомандированный на это дело от ведомства Канариса.

— Нет, герр офицер, — устало ответил тот. — Геббельсов у нас, как в России Ивановых.

Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8

— Черт возьми, чему наши потомки учат детей в школах? — Гейдрих в раздражении бросил на стол несколько машинописных листов. — Скажите, фон Рок, если бы ваш сын обладал такими же знаниями о прошлой войне, что бы за оценки у него были?

— При всем моем уважении, группенфюрер, Мартин учится в военном учебном заведении, у них есть соответствующая дисциплина. А этот мальчик… — штурмгауптфюрер пожал плечами. — Удивительно то, что он знает настолько много о проигранной войне. Таково свойство человека – гордится победами и стараться забыть о поражениях. Государство же состоит из людей. Многие ли сейчас помнят в Рейхе про… Ну, скажем, про Гроссегерсдорф?

Шеф СД хмыкнул.

— Это было все же поболе лет назад, штурмгауптфюрер. Впрочем, вероятно, вы правы. Да и много ли можно узнать за полуторачасовой допрос? Ну, а каковы ваши личные впечатления об объекте, фон Рок?

Берлин, улица Тирпиц-Уфер, 72-76

— Значит решил, что шествие факельщиков – это парад педерастов? — Франц Вильгельм Канарис хохотнул. — Непременно надо сообщить Гиммлеру, за кого в будущем приняли бы бравых эсэсовцев, хотя рейхсфюрер, боюсь, не оценит.

Ансельм Борг ухмыльнулся, представив лицо руководителя СС после получения такой новости.

— Ну-с, что еще удалось выяснить? — шеф Абвера продолжил быстро просматривать протокол допроса Карла Геббельса. — Прямо какой-то набор из незнания и склероза, честное слово. Так, в следующем году мы разделим Польшу с Советами, а перед этим окончательно оккупируем Чехословакию? Ну, для меня это не новость… Хм, страны Бенилюкса это понятно, не пробивать же линию Мажино лбом, а в Норвегии и Дании мы что забыли? Франция… За месяц или чуть больше? Резво, резво… О! «С англичанами мы воевали на море и в воздухе, и еще – в северной Африке, но победить не смогли. А 22 июня 1941-го года, рано утром, Германия напала на Советский Союз. Зимой этого же года наши войска вышли к Москве, но взять ее не смогли. Потом, кажется в 1942-м, была катастрофа под Сталинградом, и 8 мая 1945-го Берлин был взят, а Германия капитулировала. Англичане и американцы, высадившиеся в Нормандии в 1944-м, кажется, месяц не помню, оккупировали западную, а русские – восточную Германию». Чертовски подробно!

— Ну, господин адмирал, мальчик ведь и не планировал стать историком, — пожал плечами фрегаттенкапитан Борг.

Берлин, Унтер ден Линден, 6

На филологическом факультете Университета Фридриха Вильгельма III – одного из старейших университетов Германии, было тихо. Разбежались уже по домам неугомонные студенты, разошлись закончившие рабочий день аспиранты и преподаватели. Погас свет в аудиториях и кабинетах, коридорах и хранилищах, и лишь в одной из лабораторий, где преподаватели от Аненербе работали со старинными текстами, сейчас находился пожилой мужчина, напряженно вглядывающийся в лежащий перед ним черный продолговатый брусок, размером меньше ладони.

«И почему во времена моей юности не было синематографа? Особенно такого? — Вилигут задумчиво наблюдал за тем, что происходило на маленьком экране «рации». Из динамиков прибора раздавались страстные стоны и вскрики: «Йесс! Аххх… Даст ис фантастишш!»

Действительно ведь, фантастика, — невесело усмехнулся про себя человек, носящий прозвище «Распутин Гитлера». — Тут ночей не спишь, изучаешь старинные манускрипты, рунические тексты расшифровываешь, экспедиции во все концы света посылаешь – только бы в тайны грядущего проникнуть. А оно, грядущее это, берет, и сваливается тебе прямо на голову, в образе молодого и симпатичного парня, эталона нордической расы просто. Немецкий его, правда, довольно своеобразен: поди пойми, что плеер, это патефон, а байк – банальный велосипед. Однако, ничто не стоит на месте, любой язык меняется. А то, что в сторону английского меняется, так в наших руках теперь все это исправить».

Утешив себя подобным образом, Вилигут вновь поглядел на изображение.

Часть II. Хотят ли в Пруссии войны?

Амстердам, улица Дамрак, 29

«Господи, что вчера было-то?» – в висках кузнечным молотом отдавались удары сердца. Казалось, что этот орган переместился из грудной клетки в пространство между ушами, и теперь трудился над превращением мозга в тщательно взбитую однородную массу. Ощущения в остальном организме также были далеки от нормы: невыносимо хотелось пить, внутренние органы, казалось, превратились в желе, которое кто-то изрядно встряхнул, а вкус во рту стоял столь мерзопакостный, что сравнить его было просто не с чем. Единственным положительным ощущением было то, что кровать под ним очень мягкая.

«Интересно где я? Точно не в кубаре – качки нет», Карл приоткрыл глаза и огляделся, с трудом ворочая головой. На кубрик комната не походила совершенно. Потому хотя бы, что представить себе помещение на корабле Кригсмарине, оформленное в розово-оранжево-золотистой гамме, Геббельс не мог. Переборов слабость и накатившую тошноту, юноша поднялся, и обнаружил полное отсутствие наличия присутствия (фразочка принадлежала старпому «Хорста Весселя») одежды на теле. Обведя помещение слабо сфокусированным взглядом, форму обнаружить ему удалось. Китель комом валялся у порога, сапоги стояли у стула, на спинке которого висели и брюки, причем аккуратно заправленные в голенища, трусы обнаружились на люстре, как и один носок… Сборы заняли около четверти часа Едва открыв дверь в коридор, Карл наткнулся на Вермаута.

— Мы уже думали, что ты решил здесь надолго обосноваться! — Где мы? — прохрипел молодой человек.

— Хм… В Амстердаме.

Берлин, Вильгельмштрассе, 77

— Значит, с Прибалтикой вопрос решен окончательно? — Фюрер внимательно глядел на главу германского МИДа.

— Да. Сегодня латыши подписывают договор с коммунистами и Ульманис уходит в отставку, — ответил Риббентроп, и поглядел на часы. — Вот как раз сейчас и должны подписывать. Всё, эти пешки съедены.

— Стало быть, интересы СССР полностью удовлетворены? — уточнил Гитлер.

— Да не совсем, — поморщился рейхсминистр иностранных дел.

Киев, ул. Крещатик

Генералы, от комбригов до командармов 1-го ранга, самые обычные люди. Им тоже хочется порой передохнуть, отвлечься, пройтись по улицам и подышать свежим воздухом. Генералы, в конце концов, такие же простые советские люди, так что неторопливо двигающийся по улице мужчина с петлицами комкора вызывал со стороны киевлян любопытные взгляды, и не более того.

Размышляющий о неожиданно полученном от Захарова, начальника оперативного отделения Генерального штаба, предложении плюнуть на отпуск и срочно перевестись на Дальний Восток, Георгий Жуков совершал променад, прикидывая все плюсы и минусы возможного нового назначения. Он совершенно не обратил внимания на прилично одетого мужчину, оторвавшегося от чтения афиши на тумбе и стремительно догнавшего его.

Тот энергичной походкой миновал одного из лучших советских полководцев (о чем в СССР, правда, не знали) и свернул в подворотню. И лишь через несколько мгновений улицу огласил громкий женский визг – комкор, с широко распахнутыми глазами и выражением боли и изумления на грубом, мужественном лице, упал на колени и завалился на брусчатку, демонстрируя окружающим торчащую из спины рукоять финки.

Канарис счел, что Советскому Союзу будет гораздо лучше обойтись без будущего Маршала Победы. Так сказать – а мало ли что?

Граница МНР и Манчжоу-Го (окрестности высоты Палец)

Командир батальона тяжелых танков 7-ой мотоброневой бригады, майор Бохайский, рассматривал силы наступающего неприятеля в бинокль, высунувшись из башенного люка своего Т-35. Видно было плохо – дующий с северо-запада ветер прямо в спины танкистам нес дым от чадящих японских танков ТК, Йи-Го и Ха-Го, и пыль из-под копыт подходящих кавалеристов Лхагвасурэна.

[28]

Вид монголы имели весьма помятый – сегодня им хорошо досталось в сабельной сшибке с баргутской кавалерией. Взаимно, впрочем.

Вообще-то, сейчас батальон Бохайского должен был быть дислоцирован в районе Ленинграда, где тихонько формировалась 20-я бригада тяжелых танков, в составе формируемого 10-го танкового корпуса. Однако, в преддверии скорой войны на востоке (ну, может и не совсем войны, но серьезного конфликта), 57-й особый корпус было решено усилить батальоном самых мощных советских боевых машин. Сталин, правда, сомневался в целесообразности отправки Т-35 на берега Халхин-Гола, однако Ворошилов сумел убедить Вождя фразой: «Японцы поднаторели в строительстве линкоров. Так пускай знают, что у СССР они тоже есть – сухопутные». Мнением командования корпуса по этому поводу поинтересоваться никто не озаботился.

Когда к Улан-Удэ, по Транссибирской железнодорожной магистрали, прибыла гордость и краса харьковских танкостроителей, тяжелые танки Т-35, комдив Фекленко просто не знал, что делать с этими выкидышами танка Гротте, и не нашел ничего лучшего, как присовокупить их к расположенной на левом фланге 7-ой МББР,

[29]

командир которой, полковник Чистяков, долго рассматривал прибывшую технику и чесал в затылке. Еще бы – на фоне БА-6, БА-10 и БА-20 его подразделения, Т-35 казались горами. В последующие несколько дней, посмотреть на диковинки, выставленные в тылу расположения бригады, как «последняя линия бронеартиллерийской обороны», приезжали все старшие командиры корпуса, и каждый гость интересовался у майора – как он умудрился добраться до позиций своим ходом, не потеряв ни одного этого сорокапятитонного чудовища. И получали неизменный ответ – «чудом». После чего Бохайский, в очередной раз, отправлялся в батальон, где озверевшие от жары танкисты сутками напролет занимались переборкой двигателей, заменой смазки, и прочими, не менее «приятными» делами.

Доволен во всем батальоне был, пожалуй, только командир третьей роты, старший лейтенант Максим Хальсен, поволжский немец родом из Энгельса. Перед переправой на восточный берег Халхин-Гола был часовой привал, и вылезший из своей машины немец, втянув в нос аромат ковыля, мечтательно произнес: «Эх, как у нас, в саратовских степях, прямо. Словно домой попал». После чего посмотрел на реку, и добавил – «Только Волга уж больно обмельчала». Офицеры, конечно же, посмеялись, однако название «Мелкая» или «Малая Волга» к Халхин-Голу в батальоне, а затем и во всем корпусе, приклеилось намертво. Дошло даже до того, что это наименование, в переписке с Генштабом, использовал сам Штерн.

Внешний рейд Кильской гавани, борт учебного барка «Хорст Вессель»

— Ну и махины… — ошарашено прошептал Райс, глядя на выходящие из гавани «Гнейзенау» и «Шарнхорст». Буксиры уже отцепились от этих бронированных левиафанов, и теперь, постепенно набирая ход, оба корабля выходили на морской простор.

— А то, брат! — отозвался кто-то из кадетов. — Это тебе не наш малыш «Вессель», а линейные крейсера.

— Цилиакс и Фёрсте

[30]

себе сейчас все головы сломают, пытаясь понять, что за желтые сигналы «Вессель» на реях развесил, так что не будут ли любезны господа морские кадеты закрыть рты, покуда местные птицы не начали кормить их червячками, и продолжить уборку парусов? — раздался снизу окрик боцмана. — Вы еще на «Шлезвиг-Гольштейн» бы вылупились. Ручками, ручками работаем, а не глазками, молодые люди. Это и вас, непотопляемый рейхсминистр, касается!

Карл фыркнул, и вернулся к выполнению поставленной задачи. Как и все, находящиеся на реях кадеты, он отвлекся от работы, провожая взглядом прекрасные в своей мощи боевые корабли, гордость Кригсмарине – так что обращение боцмана лично к нему показалось Геббельсу придиркой. Подумаешь, засмотрелся на пару мгновений дольше, нежели остальные…