Давление зла

Андреев Анатолий

I

Поселок лежал на бугре. Гравийка подходила к нему снизу, и Федору видны были лишь две крайние избы, и огороды на косогорах, и кусок дороги, переходящий в улицу и сразу теряющийся за срезом горы, в небе. Машина, завывая, выползла наверх. Потянулся унылый ряд неопрятных домов, с покосившимися заборами и худыми тесовыми крышами. У водоразборной колонки разливалась жирная, даже на взгляд, грязь. Наперерез с горловым рычанием выскочила собака, бежала некоторое время за машиной, исступленно лая и делая вид, что сейчас укусит за колесо. Ближе к центру поселка на улицах стали появляться люди — молодые крепкие мужики, все, как на подбор, в цветных спортивных костюмах, словно подростки. Они не поворачивали головы на звук, не реагировали на плотный шлейф пыли, и Федору начало казаться, что все происходит во сне.

Медленно проехав центральной площадью поселка, с бетонной коробкой магазина, рубленым пятистенным клубом с огромным висячим замком на двери и неизменным коммерческим киоском, Федор повернул налево, в единственную поперечную улочку. Добравшись почти до околицы, он снизил скорость и остановился.

Протянув руку, он выключил зажигание. Двигатель смолк, но Федор не спешил выйти. Он посидел еще немного, наслаждаясь тишиной. Все-таки «Москвич» — очень шумная машина. Три с половиной часа дороги не то чтобы утомили его, но вызывали желание покоя.

Улица лежала перед ним, ухабистая и поросшая вдоль заборов травой. Впереди чуть не на середину дороги выпер куст — не то вишни, не то черемухи, отсюда не разобрать было. Метрах в ста прямо посреди улицы неподвижно стоял трактор. Около него, как и по всей улице, не было ни души. Федор открыл дверцу и вышел в пыль. Ощутимо припекало солнце — время приближалось к полудню. Он перевел взгляд на пропыленные бревенчатые стены старого двухквартирного дома с палисадником перед окнами. В окне трепыхнулась занавеска — первое проявление жизни во всем этом сонном царстве, — и Федор двинулся по направлению к калитке. Когда он справился с щеколдой, по заросшему двору уже спешил ему навстречу, улыбаясь и смущенно заталкивая под ремень подол рубашки, Аркадий.

— Ну, брат, тебе на пользу пенсионное житье, — улыбнулся Федор, пожимая руку и окидывая Аркадия взглядом. — Посвежел, помолодел…

II

За два с небольшим часа Федор отшагал порядочно от деревни. Соснячком, затем унылой гнилой болотинкой, и опять соснячком. Потом пошло чернолесье беспросветное, глухое, выросшее на месте сведенных некогда чистых лесов. Грибов не было. Только горькуши росли в низинках, да поганки кое-где выглядывали из палой почерневшей листвы.

Впереди показался просвет. Федор направился туда и вскоре, действительно, вышел на опушку. Перед ним расстилался лужок с несколькими копешками сена. Поодаль вилась цепочка кустов — ручеек или речка. Еще дальше вздымался холм, поросший ельником. "Ну вот, — подумал Федор, — у ручья передохну, схожу еще на холм, рыжиков поищу, и обратно…".

До речушки оказалось дальше, чем показалось вначале. На Федора навалилась тупая тяжесть — вдруг, враз. С трудом добрел он до берега и опустился на траву. У ног хлопотливо переливали из пустого в порожнее маленькие упругие струйки. Они отчетливо выделялись в общей массе воды, то образуя маленький водоворотик, то журча чуть слышно, то закружив сухой стебель травы и потянув его против течения. Речка оказалась небольшой, чуть больше трех шагов шириной, но глубокой. Федор затруднился бы объяснить, как он чувствует глубину. Просто смотрел в воду и видел: по пояс, а вон там — и по шейку будет…

Смолк звук шагов, не шелестела трава, не слышно стало собственного натруженного дыхания — и словно проснулись вдруг, запели наперебой кузнечики. Острый запах сырости и травы повис над рекой. Федор сделал над собой усилие, освобождаясь от дремотного, расслабленного состояния и ощутил, что усталость прошла, исчезла. Он потянулся, уселся поудобнее и закурил. Дым тянуло понизу, запутывало в траве. Федор глянул на солнце, потом, проверяя, на часы и решил — не стоит лезть на бугор. Грибов все равно нет, а время к вечеру. Пока до деревни дойдешь, да пока устроишься… Он докурил, бросил окурок в воду и решительно поднялся.

Возвращался он другой дорогой — вдоль речки, окраиной ячменного поля, через овраг, заросший ельником. Он не спешил, солнце стояло еще высоко, когда он вышел на поляну, мыском протянувшуюся меж двух оврагов. Почему-то она осталась нераспаханной, поле кончалось в сотне метров сзади. Почва заметно пошла под уклон. Федор оглянулся — ячменное поле было вверху, а поляна все так же убегала вниз. Повеяло вдруг холодком, хотя солнце светило по-прежнему, и по-прежнему не чувствовалось ни ветерка. Он продолжал спускаться. Стало вдруг темнее, словно солнечный свет процеживался сквозь светофильтр. Федор помнил — такое ощущение у него было во время солнечного затмения. Он прозевал начало и спохватился лишь, когда вот так же потемнело. Это было странно — солнечный свет не поглощался облаками, его не смягчали, рассеивая и ослабляя, водяные пары. Его просто стало МЕНЬШЕ. Федор заметил неладное, еще не сообразив, в чем дело. Подсказало закопченое стекло — луна отгрызла от солнечного диска заметную краюшку. Федор на всю жизнь запомнил те свои мальчишеские ощущения и сейчас непроизвольно глянул вверх, на солнце. Облаков вокруг солнечного диска не было. Это ясно было и так — глаз умеет отличать смягченный облаками свет, — и Федор посмотрел лишь для того, чтобы унять безотчетную тревогу. Тут же, осознав это, он устыдился и двинулся вперед. С каждым шагом окаймлявшие с двух сторон поляну ели становились выше, и ощутимее сделалась сырая промозглая сырость. "Из оврага несет влагой, — подумал Федор, — наверное, родничок…". Тишина вокруг стала давящей, так что Федор, наконец, заметил ее, но продолжал идти вперед.