Дверь с той стороны

Гай Артем Ильич

Орловская Татьяна

Смирнов Игорь

Агеев Леонид Мартемьянович

Жилин Виктор Павлович

Смирнов Леонид Эллиевич

Логинов Святослав

Столяров Андрей Михайлович

Измайлов Андрей Нариманович

Ларионова Ольга Николаевна

Гордеев Марк

Снегов Сергей Александрович

Шалимов Александр

Сборник фантастических рассказов.

Составители: Александр Шалимов, Владимир Дружинин

Москва, «Детская литература», 1990 г.

Артем Гай

Наследники

Жан Овечкин и Оноре-Максимилиан

Овечкин сидел под тепловатым душем, завернувшись в простыню, блаженно щурился, морщился, дергал ртом и вспоминал Пти Ма. «Шеф Овэ, рюс!.. — и блеск белоснежных крупных зубов. — Товарищ, товарищ, а любовь — нет! Вот француз был господин, а любовь…» Ох, и чертовка эта Пти Ма! Язык — бритва, совсем хохлушка, только очень черная. Можно себе представить, как она расправляется со всеми на диалекте. Вот Гран Ма — та матрона, неторопливая, малословная, красивая. Сильнющая сибирячка. Ну, в физической силе и маленькой Пти Ма не откажешь. Так руку жмет…

Гран Ма и Пти Ма работают на грейдере, и каждый день не один уже месяц молчаливая толпа пораженных этим зрелищем африканцев стоит у развалов строительной площадки. Все удивляются и гордятся Гран Ма и Пти Ма. А они обычные девчонки.

«Эй, парень! — кричит Пти Ма парню в драной рубахе, который смотрит на нее целый день не отрываясь и раскрыв рот. — Возьми лучше меня в жены, чем пялиться. Родным вместе заплатим, драненький…»

За полгода совместной работы Овечкин освоил кое-что из местного диалекта. По крайней мере, немного понимал. Он вообще был удивительно способен к языкам. Во французской школе на Греческом проспекте его просто умоляли не зарывать таланта и поступать в институт иностранных языков. Не пошел… Его простили в родной школе лишь через шестнадцать лет, когда он собрался уезжать инженером в бывшую французскую колонию помогать ей экономически развиваться. Вот и сидит теперь Ваня Овечкин на стуле под душем в мокрой простыне, вымочаленный за африканский день, вбирает по крохам прохладу льющейся воды. А далеко-далеко в Ленинграде осень, и, может быть, холодная. И восхитительно прохладная постель, которую нужно еще согреть…

Парижские диалоги за неделю до описанных событий

— Бобби? Наконец! Я не могу дозвониться до тебя уже два часа.

— Мирей? О-гоу! Май литл герл, девочка! Не ждал, рад, счастлив, готов, эт цетера, эт цетера. Откуда, дорогая?

— Из Парижа, естественно. Ты мне срочно нужен.

— О-гоу! Королеве понадобился Бобби, и вот он уже счастлив вдвойне…

Жаркий месяц рамазан

Саня числился старшим механиком группы и был ее парторгом. Парень неторопливый и спокойный на грани флегматичности, но по самой физиологии своей натуры был чужд любой поспешности и суеты, а потому вставал на час раньше всех в «гостинице у Альбино», проделывал, невзирая на погоду — в жару ли, в дождливый ли сезон, — свои три километра привычной ленинградской трусцой, купался в речке, из которой после установки на берегу дизеля разбежались перепуганные крокодилы, и шел на кухню к повару-«люкс» за своим кофе и завтраком, когда остальные трое обитателей «гостиницы», хмурые, потные, невыспавшиеся, угрюмо брели только в душ, чтобы потом, уже опаздывая, хлебнуть кофе и на ходу изжевать, как лекарство, свою порцию обязательного, предписанного доктором из посольства соленого голландского сыра.

Саня являл собой нечастый, вероятно, образец человека, совместимого с любым коллективом в любой экстремальной ситуации. Внешность у него была наиблагодушнейшая: круглое простое лицо с кустистыми бровями Деда Мороза, квадратная мешковатая фигура, — но сколько самодисциплины и терпения!

В это утро Саня принес безрадостную весть: на их землю пришел большой праздник рамазан. А в неведении они оказались по собственной вине, потому что кто же не знает о большом празднике рамазан? Выяснением, на сколько запланирован пророком Мухаммедом этот праздник, Овечкин решил заняться завтра. Не хотелось смущать радостных хозяев своим невежеством. О том, что рамазан — один из месяцев мусульманского лунного календаря, он знал. И что благоверные мусульмане этот месяц будут питаться только по ночам — тоже. Но очень надеялся, что гулять-то они так долго не должны. Может быть, первый денек только? Навряд ли халифы, шахи, муллы и баи поощряли народное безделие…

Саня, как хороший взводный, организовал профилактику технике, чтобы не расслабиться ненароком в период религиозного праздника.

— А после обеда — кино.

Вечерние разговоры

— Наверное, было ошибкой, Гарри…

— Ладно, Мак, не будем обсуждать ошибок. Бумаги в чистом виде всегда надежнее людей.

— Да, Гарри. Но он не так прост. Все его бумаги у какого-то юриста. Пакет будет вскрыт и его содержимое опубликовано сразу же, если с ним что-нибудь случится.

— Значит, все закончено?

Татьяна Орловская

Ниша забытой жизни

Последний свидетель

— Ну, вот и ручей, — выдохнул Франсуа и сбросил рюкзак и баулы.

Пит не мог его слышать. Он застрял где-то в двухстах ярдах позади, и кричать было бесполезно. Притащится сам — куда денется!

Франсуа чертыхнулся. Он так и не привык есть в одиночестве. Зато научился разговаривать вслух сам с собой.

Девятый день бродят они по Капским предгорьям, из них треть Франсуа просидел вот так — один, рядом с банками консервов. А главное, в полном безделии. Да и чем заняться моряку в диком горном лесу? Сюда даже аборигены не заходят. Когда в последнем зулусском краале пытались найти проводника, ни один охотник не соглашался идти, куда просил Пит.

Аборигены боялись каких-то духов предков, понять было трудно. На английском и африкаанс зулусы говорили так же плохо, как Франсуа и Питер на их нгуни.

Ву и его сородичи

Он очнулся от острой боли в позвоночнике. Спина горела, вместо рук и ног — тяжелая, вросшая в землю немота. Попробовал шевельнуться…

Ну и ну! Должно быть, он походил на старую куклу, выброшенную на свалку, так нелепа его поза. Густая тьма вокруг. Словно не было глаз. И ни звука. Только тревожный гул, как тяжелый бой гонга. Ах да! Это он сам, это его сердце…

Франсуа силился вспомнить хоть что-нибудь. Но какой-то навязчивый запах мешал сосредоточиться и мутил рассудок, Даже не запах — привкус. Горьковато-сладкий, приторный, совершенно незнакомый.

И вдруг… Совсем рядом, у самого лица, Франсуа скорее ощутил, чем услышал чье-то дыхание. Частое, прерывистое. Его обнюхивали!

Тяжелый молот бил теперь в барабанные перепонки. Лицо покрылось ледяной испариной. И тут чья-то рука — да, не лапа, а именно рука! — взяв его за предплечье, перевернула на спину. Франсуа взвыл, чуть не потеряв сознание, так неуклюже было это вмешательство. Кто-то шарахнулся и затих в глубине мрака.

Обезьяна с серыми глазами

Франсуа пригнулся к гриве коня и пришпорил. От раскаленного добела неба щемило глаза. Рядом мелькали в галопе копыта — его спутник не отставал. Но эти быстроногие дьяволы! Словно у них не мышцы, а пружины! Он вытянул руку и попытался навести револьвер на один из бегущих впереди силуэтов. Они были так тонки, что, казалось, растворялись в струях поднимающегося от песка жара.

Выстрел!.. Нет, это стрелял не он. Его руки по-прежнему дрожат над холкой коня. Франсуа осаживает его.

«Вернемся, Боб! — кричит он спутнику. — Я чертовски хочу есть!»

Тот оборачивается. На его лице досада. Еще бы: Ставс редко промахивался. Если б не этот дикий зной!

«Есть? — вопит Ставс. — Ты с ума сошел! Они же могут уйти…»

Под куполом вечности

«Где он, этот зверь?» Франсуа, смахнув с бороды воду, обшарил глазами кусты и шалаши. Сероглазого не было. Ушел к своим?.. Столько дней стерег и вдруг вот так внезапно ушел? Непонятно.

Капля воды повисла на ресницах, с волос еще сползали холодные струйки. Франсуа стряхнул ладони, обтер лицо, не торопясь осмотрел стойбище. Днем оно было пусто. От зари до зари австралопитеки пропадали в лесу. Он не мог знать, как далеко они уходили: за все время ему удалось отойти от лагеря не больше чем на сто ярдов. При нем неотступно был Сероглазый. Уже наутро после той ночи, когда Франсуа приволокли в стадо, никто, казалось, не обращал внимания на человека. Должно быть, его успели обнюхать и ощупать, пока он спал. Но этот долговязый! Как тень, как привидение, он следовал за Франсуа. Взгляд Сероглазого был направлен на него постоянно — жадный, злой, как взгляд голодного пса, вечно сидящего на цепи.

Франсуа пугливо посмотрел за ручей. Кажется, там — никого. И тут он явственно почувствовал, что боится не Сероглазого… Как вал, как смерч, на него двигалась опасность. Та неясная, таинственная беда, которую он предчувствовал уже несколько дней.

Впервые он встревожился на четвертый день своей жизни в стойбище. В этот раз Франсуа проснулся рано. День в долине был короток. Горы укорачивали его. Солнце заглядывало сюда поздно, будучи уже в накале, и скрывалось непогасшим. Должно быть, в предгорьях, на равнине было уже яркое утро, но здесь, на дне горной чаши, у восточного ее края, лежала густая тень. Слабый отсвет неба еле подсвечивал воздух. В шалаше было темно, как ночью. Его новое жилище таилось в глубине большого куста с широкими листьями, напоминающими китайские зонтики. Несколько шкур, брошенных на гибкие ветки, были крышей и стенами. Таких шалашей было много. Часть из них обычно пустовала. Сначала Франсуа думал, что их обитатели в отлучке. Но потом заметил, что понятие «жилище» можно применить к этим существам весьма условно: они не сидели, не трапезничали в своих укрытиях, а только ночевали. Появившись перед закатом, почти тут же устраивались на ночлег, и редко кто-либо спал в одном шалаше две ночи. Случалось, не найдя поблизости свободного укрытия, быстренько сооружали новое.

Так вот в то утро Франсуа проснулся от странного гомона. Казалось, воздух над становищем тихо попискивал, щебетал, урчал, гугукал, пошипывал и похрюкивал. То были голоса австралопитеков. Украденные голоса. Так переговаривались, наверное, обитатели Ноева ковчега, где было «всякой твари по паре». Звуки доносились приглушенно, и окажись Франсуа, скажем, за ручьем — вряд ли что-либо услышал бы. Как вкопанный застыл он на четвереньках у своего шалаша.

Тайна сероглазого

Франсуа не узнал становища. А Ву привел его именно туда. Был тот час, когда австралопитеки только просыпались. Но все стадо было на ногах и находилось в крайнем возбуждении. На берегу ручья лежало несколько туш, вокруг которых суетились десятка два самцов. В руках у них были крупные осколки костей с заостренными концами, которыми они очень ловко орудовали, освежевывая туши.

Когда шкуры были сброшены, часть австралопитеков понеслась с ними в сторону пещер. Туши разделали на большие куски. Ву подошел к заготовителям и забрал две печени. Одну из них он поднес и протянул Франсуа, вторую стал есть, смачно чавкая и прихрюкивая от удовольствия. Франсуа почувствовал, как к локтям побежали густые теплые струйки парной крови.

Самые хорошие куски получили самцы. Похуже — подростки. Последними были самки.

Начался пир. Все стадо жевало. Быстрее всех управились подростки и уползли в шалаши. Самцы, оделенные более других, делали первый передых. Один за другим они откидывались навзничь, не выпуская кусков из рук. Животы их заметно набухли. Прилег и Ву, измазанный кровью, уставший от торопливого глотания.

Франсуа немного оправился от первого, брезгливого ощущения и вдруг почувствовал, что жадно тянется к теплому, нежному куску мяса, расплывшемуся в его руках. Он осторожно откусил краешек и не почувствовал отвращения. Печень таяла во рту. Франсуа не заметил, как съел ее почти всю. Отложив остаток, он отправился было к ручью — обмыться. Но не прошел и пяти шагов, как необычный шум за спиной заставил его обернуться. Он увидел поразительное зрелище.