Сергей Дигол
ОТПЕЧАТКИ НА СЛЕДАХ
I. По дороге от алтаря
1
Заявление об увольнении Сергей Платон решил подать после обеда. Когда коллеги и, главное, начальство, пообедав и переключившись на менее важные для государства проблемы, озаботятся, наконец, самым актуальным на день вопросом — как бы поудачней отметить получение зарплаты.
Зарплату выдавали ровно в полдень, а еще через час сослуживцы спешили в кафе за углом, хозяин которого ожидал этого дня — седьмого по счету в каждом месяце со смешанным чувством. Каждый раз он он, как шестилетний мальчишка новой игрушке, не мог не нарадоваться стремительно возраставшему наплыву клиентов, и все же каждый раз он как шестнадцатилетний мальчишка, каким двадцать лет назад впервые встал за барную стойку, переживал, что на всех мититей может не хватить.
Впрочем, если не считать начальника отдела, на настроение своих коллег Сергею было наплевать. Уже наплевать, признавался он себе, нащупывая повлажневшими пальцами листок в кармане пиджака. Главное — успеть получить зарплату. А с ней — выплату по больничному листу, премиальные за квартал и еще кое–что. Специальную премию, которая не фигурировала ни в одной ведомости, не облагалась налогами и даже названия не имела. Специальной ее называли только для того, чтобы хоть как–то обозначить, а круг знающих настоящее название ограничивался, похоже, вершиной верхушки. Теми, кто имел особый доступ.
— О, Серега, ты выздоровел! — кто–то равнодушно тронул его за рукав и не останавливаясь, исчез в конце коридора.
II. Mission2Kishinev.doc
Приметы.
Глубочайшее заблуждение — представлять частного детектива этаким биологическим компьютером, вычислительной машиной из мяса и костей. Да ничего подобного! Демонизация, можно даже сказать, автоматизация представителей нашего ремесла оправданна не более, чем приписывание человеческих эмоций самообучающемуся роботу.
Сыщик — как ни банально, тоже человек. И он тоже хочет любви, денег, хорошей погоды и подарков на день рождения.
А еще сыщики патологически суеверны.
Да–да, приметы.
III. Вдвоем за клубком
1
Анастасия Дмитриевна Иващенко не стала пороть горячку. Чем попусту шуметь, уж лучше испечь блины, справедливо решила она.
Развязка возможного скандала была предсказуемой, как ночная прогулка в бандитском районе. Дочь молча показала бы разгневанной матери спину и уже через полчаса рыдала бы на посрипывающем от старости и от износившейся пружины диванчике, в однокомнатной хрущевке, доставшейся, согласно завещанию, от матери Анастасии Дмитриевне любимой внучке Наташеньке. Таскать Наташу за косы — еще большая глупость, к тому же практически нереализуемая: в последний раз дочь носила косы лет тринадцать назад, а сейчас была вполне сформировавшейся двадцатисемилетней шатенкой с коротким каре, за которое не сразу и ухватишь.
И хотя Анастасия Дмитриевна не помнила ни одного случая крупной ссоры, за исключением физиологически оправданного периода полового созревания дочери, срываться в общении с Наташей она давно себя не позволяла, и дело тут было не только во взаимном уважении, атмосфера которого прочно воцарилась в отношениях матери и дочери за последние несколько лет, как раз после смерти бабушки, положившей начало их раздельному проживанию. Иногда мать чувствовала, как при появлении дочери у нее холодеет внутри — она с ужасом поймала себя на мысли, что стала побаиваться Наташи. Анастасия Дмитриевна никак не могла привыкнуть к тому, что профессия дочери предполагает изрядного добавление в кровь чудовищного коктейля — смеси любопытства, хладнокровия и равнодушия, и главное, не верила, что дочь, ее милая доченька, единственное чадо, не только не отворачивает взгляда от всех этих ужасов, но и способна со всеми подробностями описывать их, да так, что распоследнему дураку все будет понятно, так, что у самого смелого циника застынет от страха кровь.
А все проклятая журналистика! Иногда, сама того не замечая, Анастасия Дмитриевна впивалась в волосы — свои, конечно — и лишь ощущение стянутой вокруг ухваченного клочка кожи головы останавливало ее от последнего рывка. Она готовы была поочередно выдернуть все свои и без того поредевшие пряди, и такая расплата не показалась бы ей суровой за главную ошибку, какую только может допустить мать в отношении единственной дочери: собственное бездействие в момент выбора ребенком жизненного пути.