Приговор, который нельзя обжаловать

Зорина Надежда

Зорин Николай

Творческий кризис и трагическая гибель матери при весьма загадочных обстоятельствах повергают Софью Королеву в глубокую депрессию. К тому же внезапно погибают и другие члены семьи Королевых. Частный детектив Андрей Никитин пытается выйти на след убийцы, а Софья, оказавшаяся в центре событий, ощущает себя косвенной виновницей произошедшего. Ей остаются только вопросы. Кто следующая жертва? Есть ли рядом хоть кто-то, кому можно доверять?…

Часть первая. То, чего не было

Глава 1. Соня

Мой ребенок вырос. Когда это случилось? Год назад? Полгода? Я поняла это только сегодня, когда пришла в «Детский мир» выбирать подарок к Новому году. Я долго бродила по отделу игрушек, рассматривала пестрое стадо меховых зверей, пока мой взгляд не остановился на красной собаке с черными конопушками на толстом носу и белой изнанкой висячих ушей. Взяла в руки – почувствовала упоительную шелковистость шерсти, прижала к груди – ощутила умиротворяющую мягкость синтепонового тела. Такая собака вполне могла бы стать другом моему ребенку. С ней не так страшно просыпаться по ночам и вечер коротать веселее, когда дома никого. Да и любая болезнь превратится в нетягостное ожидание выздоровления. Игрушка облегчит жар, разгонит боль… Мой ребенок так часто болеет. Нет, не так: моему ребенку так часто больно.

Посмотрела на ценник, отсчитала деньги – и поняла, что никакая собака больше не нужна, опоздала я с собакой – мой ребенок вырос. Не поможет эта прекрасная игрушка – нет, этот друг – ни мне, ни ему.

Я с сожалением вернула собаку на место и быстро вышла из магазина. Не вышла – ушла навсегда.

Ледяной ветер пронзал насквозь, замораживал сердце. Сугробы, сугробы, кругом лежали высокие предновогодние сугробы.

Глава 2. Расследования частного детектива Андрея Никитина

Клиент не пожелал разговаривать с секретаршей (Андрей завел ее два месяца назад в комплекте с новеньким офисом, до сих пор пахнущим свежей краской и новосельем, курьером Денисом и компьютерным гением Вениамином Балаклавом). Не пожелал представиться. Не пожелал сам подъехать в агентство и изложить суть своей таинственной проблемы. Он настойчиво требовал соединить его напрямую с Никитиным и не шел ни на какие компромиссы.

Тихим, каким-то шелестящим голосом мужчина поинтересовался, не может ли детектив Никитин уделить ему свое внимание, сегодня, часов, скажем, в восемь.

– Никаких проблем! Приезжайте! – весело заявил Андрей, пытаясь подбодрить пугливого недоверчивого клиента, и стал диктовать адрес. Но был прерван вежливым, настойчивым покашливанием и таким же вежливым, но настойчивым отказом приехать в офис агентства «Инкогнито».

– Как же тогда вы полагаете встретиться? – удивился Никитин. – У вас есть какой-то свой вариант?

Глава 3. Соня

Я не помнила, как и когда вышла из спальни, как оказалась за поминальным столом в большой комнате… За спиной надрывались часы, откуда-то издалека доносился плач Вероники. Голова клонилась, клонилась вниз. В полированной поверхности стола отражалась страшная рожа – мое лицо, искаженное несовершенной зеркальностью. Он умер, он мертв, вот все и кончилось. И потому плачет Вероника, и потому я сижу здесь, одна. Кто и когда убрал со стола? За окном надрывно лает собака, дорога шумит. А ведь я сижу на том самом месте, только нет ни посуды, ни скатерти. И потому лицо отражается… Скатерти стелют для того, чтобы скрыть отражения. Закрыть глаза и не видеть. Уши заткнуть и не слышать. Он умер, он мертв – смерть понять невозможно. За этим столом мы играли в шахматы, за этим столом вчера множество разнородных людей ело и пило за мамин упокой, за этим столом папа… Он сказал: пора уходить, он сказал: ляжет спать и все кончится. Кончилось: умер. Первый раз в жизни сегодня я сварила кофе. А он теперь умер, мертв. Вероника прощается. Застелить бы стол саваном, хоть тем, оскверненным предсмертною рвотой – рожа пучит глаза, рот разевает, оскалилась. Зачем убрали скатерть? Я помню, как приподняла его голову, чтобы положить на подушку. Вероника сказала: пойдем к нему, попрощаемся. Я не поняла, о чем она, и послушно пошла, приподняла его голову… Теперь она там, а я здесь. Страшное лицо. И дорога шумит, шумит, а собака наконец унялась. Он сказал: они с мамой ни в чем передо мной не виноваты. Сказал и умер, обвинив меня напоследок.

Смерть понять невозможно. Я вот понять не могу. И папа, наверное, не мог понять, пока сам не умер.

Лицо меня мучает. Надо переменить положение: откинуться на стуле, зажмуриться или, самое лучшее, уйти в свою комнату. Я сбегала туда при каждом удобном случае, собственно, там, взаперти, я прожила свою жизнь. Почему бы сейчас…

Нет, невозможно понять! Смерть невозможно понять. Вот он там, в спальне. Плачет Вероника. Понимает она или нет? Невозможно понять.

Глава 4. Расследования Андрея Никитина

Андрей мчался в офис – он страшно опаздывал – и злился на всех и вся, на тех, кто так или иначе был причастен к этой его вынужденной гонке. Злился на себя, за то, что согласился на встречу в такой неподходящий для дел вечер – за пять часов до Нового года, злился на клиента, за то, что вынудил его к этому своим безнадежно, отчаянно трагическим голосом, злился на Настю, за то, что она рассердилась на него и очень задержала, злился на светофоры, злился на скользкую дорогу, на гирлянды, вспыхивающие в витринах и назойливо кричащие о том, что праздник вот-вот наступит, на водителей и пешеходов… Андрей посмотрел на часы на приборной доске – задерживался он уже на десять минут, а еще ехать как минимум семь. Клиент может его и не дождаться, уйти, тем более что офис закрыт и ждать приходится на улице. Как неудобно получилось! И все из-за Насти. Она ужасно, до слез обиделась, когда он сказал, что должен уйти прямо сейчас. До этого они вместе возились на кухне (Сашенька как раз уснул), он помогал ей крошить салат. Настя добродушно ворчала, что он слишком крупно и неровными кубиками режет картошку, и все было так хорошо, так по-домашнему уютно. Пришлось ее уговаривать, клясться, что не задержится, вернется часика через полтора, максимум через два, пить кофе, который она сварила ему «на дорожку», снова уговаривать, клясться, обещать. На все это ушла уйма времени, и, конечно, клиент его не дождался…

А может, и к лучшему, что не дождался? Вернется домой раньше времени, обрадует Настю, поможет докрошить салат, а в девять они, как все нормальные люди, спокойно сядут за стол. В конце концов, совесть его чиста: на встречу, хоть и с опозданием, он приехал, а если заказчик его столь нетерпелив, его проблемы. В самом деле, кто бы еще согласился сорваться из дому в предновогодний вечер?

Андрей подъехал к офису, выскочил из машины, пикнул сигнализацией и, прищурившись, всмотрелся в темноту. На крыльце кто-то стоял. Ну да, вон там какая-то темная фигура – значит, клиент дождался.

– Вы, наверное, меня ждете? – обратился Никитин к фигуре.

Глава 5. Соня Королева

Шаги в коридоре давно отзвучали, смолкло эхо захлопнувшейся двери, а я все продолжала сидеть в той же напряженной неудобной позе, как во время допроса, не догадываясь хотя бы скатиться на пол, расслабленно распластаться на ковре и снова стать тенью. До утра я свободна, до завтрашнего утра враг не вернется, и, если пророчество не сбудется, я почти счастливо доживу до утра. Да нет, не почти, а совершенно счастливо. Сониным счастьем проживу.

Я поднялась, расправила затекшие мышцы и пошла в свою комнату. Там на подоконнике сидела Соня, обняв колени руками, в задумчивом ожидании счастья улыбаясь заоконной дали, точно так же, как в тот день, когда я вернулась домой после последних смертей. Она и мне улыбнулась, тогда, три дня назад, подвинулась на подоконнике, давая место. Я пристроилась рядом, уткнулась в ее плечо и расплакалась. Она не стала меня утешать, как утешают в таких случаях, и про бабушкино здоровье не спросила, стала рассказывать о том, как прожила эти долгие, бесконечно долгие дни без меня. Хорошо и счастливо прожила. На зимние каникулы они с классом поехали в Великий Устюг, на родину Деда Мороза. Было здорово – в этом городе вечный праздник, а древний-древний Дед Мороз оказался почти нашим ровесником – всего на пару лет старше. Через несколько дней он приедет к ней – за ней, а пока мы поживем вместе. Как когда-то давно, в раннем-раннем детстве, до Артемия. Так она мне тогда сказала, в тот день, когда я вернулась.

Сегодня срок истекает – эти несколько дней прошли… Но, может быть, пророчество не сбудется или отложится хотя бы до утра, до прихода врага. Тогда у нас появится еще дополнительный день, и вечер, и ночь, Соня снова и снова будет рассказывать мне сказки о том, чего никогда не было в моей жизни и чем была сплошь наполнена ее жизнь, – о детстве, о радости, о счастливой любви. И я усну под эти сказки.

Ну а если пророчество сбудется…

Часть вторая. Архитектор смерти

Пролог

Было так холодно, что даже цветы замерзли. Может, поэтому похороны вышли такими чопорными и отстраненными – никто не плакал, не причитал, никто не бросался с душераздирающими криками на гроб – нарядный, белый, в оборках гроб Софьи Королевой. Цветы замерзли, замерзнут и слезы, и голосовые связки на холоде надорвутся. Не надо плакать, не надо кричать, не надо, не надо, и пусть так детей не хоронят, и пусть так не провожают в последний путь юных поэтов-самоубийц – холодно.

Многочисленная толпа провожающих торжественной поступью, в такт похоронному маршу, не сбиваясь с ритма, медленно и чинно двигалась по кладбищенской дороге. Впереди – самые близкие люди: мать, отец, сестра, бабушка. Приличная скорбь на лицах – и только. Ледяной ветер выстуживает душу, адский, нездешний какой-то холод замораживает сердца. Холодно, холодно.

Вот дошли до разрытой, приготовленной заблаговременно могилы, колючей, нежилой, равнодушной к своему новоселу. На землю спустили гроб. Оркестр заиграл, равнодушно и холодно, ре-минорный концерт Баха (вообще-то скрипичный). Это был спецзаказ – посильно-посмертный подарок Артемия Польского. Репортеры придвинулись к могиле, но снимать было нечего, описывать нечего – ни одной детали, чтобы за душу взяла читателя, все пристойно, прилично и холодно. Они с ненавистью смотрели на родственников: мы все потеряли поэта, но ведь вы потеряли ребенка, с недоумением переводили взгляд на Польского: бездушный сукин сын, это ведь ты открыл для нас Софью. Ну, давайте, давайте, хоть кто-нибудь!

Первой не выдержала мать. Когда пришла пора в последний раз проститься, не выдержала. Поцеловала свою мертвую холодную дочь, оглядела толпу безумным взглядом и зарыдала, в голос завыла, совсем неприлично, надрывно, ужасно. За ней и отец не выдержал – обнял свою рыдающую жену, и они забились вместе.

Глава 1. Аграфена Тихоновна

И вот теперь они все задают вопрос: что произошло за эти двенадцать дней, пока они были в отпуске, а того не понимают, что не за двенадцать дней, а за двенадцать лет произошло. Впрочем, не понимать они не могут, просто прячутся за вопрос, пытаясь снять с себя ответственность: их не было и это произошло, их не было – значит, не они виноваты. Жила-была счастливая девочка, писала стихи, жизнь ее так легко и хорошо складывалась, никаких причин для такого трагического конца, никаких, никаких, так что же случилось? Если бы они нашли ответ на этот вопрос – простой, необременительный для их совести ответ, – они бы вполне успокоились. Но в том-то и дело, что найти такой ответ сложно. Что, что могло произойти за такой короткий срок – двенадцать дней?

За этот же самый вопрос пряталась и я, пока не получила бандероль и прятаться дальше стало невозможно. Ответ теперь я знаю – ответ убедительный и исчерпывающий, ответ, не подлежащий сомнению – ответ этот дала мне сама Соня. Вот только никак не могу вспомнить, когда я бандероль получила – до похорон или после, знала я тогда, на похоронах, ответ или нет?

Было очень холодно, пальцы так задеревенели, что никак не поддавалась бечевка. Но холод стоял уже несколько дней, я все мерзла и мерзла… Нет, так вспоминать невозможно.

Вот что я помню. Я возвращалась домой, поднималась по лестнице – медленно и тяжело: болело сердце. Я все поднималась и поднималась, и казалось, лестнице не будет конца. Откуда я тогда возвращалась – с похорон или нет? Но вот лестница кончилась, в двери моей квартиры торчала бумажка. Записка, «Игорек заходил», – подумала я и развернула бумажку. Это оказалось извещение на получение бандероли. Я сунула его в сумку и тут же забыла. Так когда же это было – до похорон или после? Не знаю, почему так важно найти ответ на этот вопрос, ведь, по существу, нет никакой разницы – до или после. Я знаю главное, знаю то, о чем никто из них не догадывается, хватит с меня и этого. Как же я устала за эти дни! И все время какой-то озноб. Сердце болит. Сонечке я никогда не рассказывала, что у меня больное сердце – не хотела ее тревожить, а Игорек знал. Вышло случайно, но я потом была так рада, даже в чем-то счастлива, и полюбила его с тех пор как родного внука. Да, да, теперь у меня двое внуков – Сонечка и Игорек. Веронику внучкой я давно не считаю. Когда у меня первый раз сильный приступ приключился, только Игорек и оказался рядом – пришел с курсовой на консультацию. Он тогда на первом курсе учился, но я сразу поняла: толковый мальчик, и взяла его к себе, под свое крыло – это многое значит. Собственно говоря, будущее его определила, еще и не зная, что не чужому мальчику помогаю прямую дорогу в жизни найти, а своему собственному внуку. Ну вот, пришел он, тут меня и скрутило. Игоречек испугался – видно было, что искренне испугался, – но не растерялся, «скорую» вызвал, в больницу со мной поехал. А как потом ухаживал! В палате дежурил чуть ли не сутками. И потом, когда меня выписали, ходил за мной. Милый, хороший, ангельский мой мальчик. А главное, он появился, когда я совсем одна была.

Глава 2. Убийство Екатерины Королевой

Киллер

Заказ был прост и потому совершенно неинтересен: проникнуть в архив университета, установить в обогреватель взрывчатку, подложить в почтовый ящик конверт с рукописью, убедиться, что жертва прочитала этот по-детски скроенный приговор, убедиться, что взрывное устройство сработало и приговор приведен в исполнение, забрать (если уцелеет) рукопись – и получить свой гонорар. За профессионально выполненную работу. Профессионально! Да тут никаким профессионализмом не пахнет. Задание для начинающего киллера, киллера-стажера, не подающего особых надежд. Инициативы никакой и то не проявишь, все расписано и утверждено. До оскорбительности простая задача. Рутина, никакого творческого начала. Он даже хотел, чтобы хоть как-нибудь сбился навязанный ему заказчиком план, ну хоть один бы кирпичик выпал, например, возникли трудности с проникновением в архив, или жертва, почувствовав неладное, попыталась бы избежать своей участи. Но ничего этого не случилось. Университетский корпус, в котором располагался архив, охранялся ночью сторожем-пьяницей, который к тому же оказался бывшим соседом по площадке. Усыпить его бдительность не составило никакого труда, в прямом смысле слова усыпить – хватило полбутылки литровой водки и получаса разговора по душам. Сторож уснул, навалившись хилой, подточенной многолетним алкоголизмом грудью на стол, и пришел в себя, вероятно, только к утру, когда настало время сдавать вахту. Сам же архив вообще не охранялся. Ну а жертва… Хлопот она не создала совсем никаких, спокойно пошла на убой. Вот только… Ну да, жертва… Жертва, эта женщина… Она его примирила с оскорбительно простым заданием. С такой женщиной в качестве жертвы работать было одно удовольствие, эстетическое наслаждение. Красивая женщина, очень интересная женщина, печальная женщина… С такой ему еще никогда не приходилось иметь дело. Он бы женился на ней, честное слово, при другом раскладе. Развелся бы со своей Ириной, а на ней женился. Великолепная женщина! Именно такие ему всегда нравились.

Екатерина Васильевна Королева

Дверь квартиры захлопнулась с оглушительным стуком – сквозняк. Сколько дней уже этот ветер? Сквозь щели окна воет тоскливо и протяжно, все воет и воет, охрип уже выть.

Зябко. Ноги коченеют. Ветер. Вот внизу распахнулась дверь – ворвался, побежал по ступенькам.

Заледеневшие ноги ступают нетвердо, и кажется: стены в подъезде гнутся от ветра, словно деревья. Ледяные перила – не обопрешься. Пять этажей. Как преодолеть эти пять этажей? Зачем она вообще отважилась на такой совершенно непосильный для нее подвиг – ходить на работу? Да ей и со ступенек не спуститься, не осилить путь до остановки, как она будет работать?

Второй этаж, первый. Почтовые ящики – рубеж, почти Рубикон, остановка – почти привал. Достать из кармана ключи, открыть ящик, проверить корреспонденцию. Зачем она каждый день открывает ящик, никакой корреспонденции ей прийти не может! Затем же, зачем решилась ходить на работу. Они говорят, они все говорят, сочувствующими, проникновенными голосами: надо возвращаться к жизни, надо вновь войти в обычную колею, – ослушаться их невозможно. Делать то, что она делала раньше, – это и значит войти в привычную колею. Она всегда проверяла ящик, когда шла на работу… На работу, правда, ходила не всегда. Был долгий период – счастливый период, звездный период ее жизни, – когда на работу она не ходила. Тогда…

Стены гнутся, ветер гудит, вот дверь внизу опять распахнулась – ветер сбивает с ног. Ключ никак не входит в ячейку. Ну что же это такое?! Прислониться бы к стене и замереть, надолго, навсегда замереть, впасть в вечную спячку. Стена ненадежна, уходит из-под спины. Надо идти на работу, надо отпереть ящик. Чтобы войти в колею.

Киллер

Да, великолепная женщина! И эта растерянность ей так к лицу, трагическая печаль… Конверт уже успела распечатать, сорвала обертку. Но не выбросила, положила в сумку, а рукопись свернула трубкой и несет в руке. Прочитала ли она хоть строчку? По лицу не определишь. Ничего, прочитает, раз распечатала конверт, не отвергла с самого начала, значит, стала на эту дорожку и дойдет до конца.

Как неуверенно она движется, не стало бы плохо. Достала платок, приложила к губам, словно ее внезапно затошнило. Может, и затошнило.

Поскользнулась, пошатнулась, но не упала, идет дальше.

Остановка. Народ толпится, нетерпеливо поглядывает на дорогу, в ожидании троллейбуса ежится от холода. Она тоже поглядывает и ежится. Какой-то парень подошел, спросил, который час – переложила рукопись в другую руку, загнула рукав, ответила.

Екатерина Васильевна

Плакать нельзя. И кричать нельзя. И закусывать руку в неистовом отчаянии. Нужно сощурить глаза, нужно до боли сжать веки, чтобы не выпустить слез. Знаете, я близорука, просто дефект хрусталика, а в этом троллейбусе так темно, что ничего не разберешь. Щуриться, щуриться, чтобы не выпустить слез, прикрываясь лжеблизорукостью. Унять дрожь, впрочем, дрожь вполне объяснима: в этом троллейбусе невыносимая стужа.

Ветер. Сугробы. Я думала, что никогда не прощу, а сегодня простила…

Руки не слушаются, не удерживают листы. Ты никогда не рассказывала мне своих тайн, Сонечка.

С тех пор как мои ритмизованные больные выкрики были определены как стихи, детство мое кончилось. А ведь могло и не кончаться…

Не кричать! Не плакать! Закусить губу, зажмурить глаза, удержать, удержать в себе… Рукам нужен выход, срочно сделать что-то. Левая потянулась к щеке – разрешить дотянуться, не препятствовать, позволить выцарапать красной болью на щеке… Этот троллейбус – Летучий Голландец, куда он несет своих мертвецов?…

Глава 3. Убийство Романа Кирилловича Королева

Киллер

Он все-таки не удержался и явился на похороны, хоть и прекрасно знал, что стало с его жертвой, во что она превратилась. Понимал: хоронить ее будут в закрытом гробу, но не удержался и явился. Ради нее явился, а совсем не для того, чтобы познакомиться со вторым кандидатом. Он попрощаться хотел с этой женщиной, принести ей цветы. Второе задание его совсем не волновало. Мало того что оно было проще первого, мало того что схема его почти в точности повторялась (доставить рукопись – вторую главу, – проследить, чтобы жертва ее прочитала, убить, забрать рукопись), так еще и материал, с которым на этот раз ему предстояло работать, был неинтересен. Этот дантист – ну абсолютно серый, заурядный тип. Его существование оправдывало только то, что он являлся мужем этой необыкновенной женщины, а теперь, когда ее не стало, он как личность совсем исчерпал себя, смерть для него – самый естественный конец. Это и заказчик, видимо, понимает: следующее убийство должно выглядеть как самоубийство – почти профессиональное самоубийство: отравление мышьяком.

Произойти все должно поздно вечером, когда уйдет последний из тех, кто был приглашен на поминки. Он проникнет в квартиру под видом запоздалого гостя, школьного друга Екатерины, первой ее любви, по понятной причине скрывавшейся от мужа. Подлить в рюмку водки пьяному, убитому горем человеку приготовленный заранее раствор яда совсем не сложно.

Похороны подходят к концу – к гробу потянулась вереница людей: прощаются. Недолго осталось ждать. Вот сейчас гроб опустят в могилу, закопают – и все разойдутся. Тогда настанет его очередь прощаться.

Видишь, все получилось в точности как было написано в рукописи. А ты, наверное, не верила, не надеялась на такой конец. Спи спокойно, все теперь хорошо, твоя боль ушла навсегда, Катенька. Теперь он может, имеет право так ее называть.

Роман Кириллович Королев

Как же они мешали, мешали, мешали и ни за что не хотели разойтись, оставить, наконец, его в покое! Ему нужно было дочитать до конца, а они не уходили – и все тут.

На конверт он наткнулся, как только приехали с кладбища. Натолкнулся и вспомнил: вот что! это тот самый конверт! Тот самый конверт, который принес ему курьер. Тот самый конверт, в котором, конечно, содержится разгадка Катенькиной смерти. Но нужно было идти к столу, и читать было некогда.

При первой же возможности он попросту улизнул, закрылся с конвертом в ванной, но едва успел распечатать, едва успел прочитать первый абзац, в дверь застучали. Это Вероника подняла панику, испугалась, что он повесится или вены себе перережет. Пришлось спрятать конверт в корзине под грязным бельем – какое кощунство! – и возвращаться к поминкам.

И вот они все не уходили и не уходили и терзали его душу воспоминаниями, пили за упокой души Катеньки, восклицали: как же так! – и мешали, мешали, мешали! И он пил, пил, чтобы заглушить боль – боль не заглушалась, только голова туманилась, и он все боялся, что, когда они наконец уйдут, не сможет дочитать и понять.

Голова раскалывается, тошнит от водки и табачного дыма. Комната страшно прокурена. Кажется, его сейчас вырвет!

Киллер

Он так и не понял, зачем дантист его выслал из комнаты, следил в дверную щель за каждым его движением, но так и не понял. Или все же что-то скрылось от его внимания, что-то он упустил? Наверное, упустил. Потому как все, что тот сделал, – это налил и выпил рюмку водки. С тем же успехом он вполне мог выпить и при свидетеле, при нем то есть. И странно, что его появлению дантист совсем не удивился, принял как должное. Он, конечно, совсем пьян и расстроен, но все равно это странно. Или уж до того пьян и расстроен? До того в чадном бреду его сознание, что вдруг появившийся в его квартире чужой человек – что-то вроде привычной, домашней галлюцинации для сумасшедшего? Может, и так, но все-таки неплохо было бы прояснить до конца это дело. Ну, что он там, можно уже входить или нет?

– Роман Кириллович! – Он постучал в косяк костяшками пальцев. – Я могу войти? – Засмеялся нарочито развязно – ему это напомнило, как в детстве он заходил иногда к отцу в ванную занести полотенце. – Уже можно?

– Что ж, заходите! – патетически воскликнул дантист – к чему тут церемонии? Чем дальше, тем все меньше нравился ему этот зуботехник, как бы с ним хлопот каких не возникло.

Он вошел в комнату, сел за стол напротив своей жертвы. Пора завести разговор. О чем он хотел говорить? О первой любви Катеньки, в которой играл главную роль? Ведь так вполне могло быть. А если представить, что так оно и было? Да оно так и было, он все прекрасно помнит!

Глава 4. Убийство Вероники Самойловой

Киллер

Новая глава рукописи – новая жертва. Самая бесцветная и неинтересная, с какой когда-либо ему приходилось иметь дело. Он даже начал всерьез подозревать, когда поближе с ней познакомился (нет, не лично, не лично, разумеется, только на расстоянии), что у нее вместо крови по жилам течет мутненькая жижица вроде рисового отвара. Ну за что такую убивать, скажите, пожалуйста? Чем и кому такая могла помешать? В чем и перед кем могла провиниться? Как жаль, что заказчику не принято задавать вопросов, эта, третья, жертва своей какой-то прямо-таки па– тологической безобидностью его заинтриговала. Таких убивать просто грех.

Ладно, не его проблемы, грех останется на совести заказчика. Ему-то что? Его дело – сторона. Пусть заказчик разоряется на свечки, пусть заказывает панихиду по своей загубленной душе.

Заказчик! Да он душевнобольной человек, этот его заказчик. Сегодня он в этом окончательно убедился, когда узнал, где должно состояться убийство. Что ж, это тоже, в конце концов, не его дело.

Пора выходить.

Вероника Самойлова

Рукопись ее совершенно не удивила и не испугала – она так и чувствовала: сегодня должно произойти что-нибудь такое. В последнее время она вообще постоянно что-то предчувствовала – и что ж? Предчувствия ее ни разу не подвели, ни разу не обманули.

Вчера похоронили папу, а сегодня с самого утра она снова поехала на кладбище – ей хотелось побыть со своей семьей наедине. Она так соскучилась по ним! Особенно по Сонечке. Так тоскливо, так страшно остаться без своей деточки в самом расцвете лет, когда жить остается так долго.

Все эти дни она как-то держалась – сначала ради мамы, потом ради папы, а сегодня вдруг поняла, что больше не может. Не может – и все тут! Да и как – мочь?! Как возможно переносить эту невыносимую боль? Не час, не день, а вечно, вечно!

Кто и за что ее так наказал, кто и за что? Виновата она была только перед Сонечкой. В том, что не смогла ее защитить, в том, что не смогла сказать, как она ее любит. Не смогла сказать… Сонечка так и не узнала… Но ведь не Сонечка, не деточка же ее так наказала?

Если бы можно было только на минутку ее воскресить, только на одну минутку! Она обняла бы ее, прижала бы к себе и все ей сказала. Почему она не сказала ей? Почему не сказала, когда это было так возможно, так просто? И как же ей с этим жить?

Киллер

Ступать нужно тихо. В темноте, в незнакомой квартире это совсем не просто. В любой момент можно на что-нибудь налететь. Половицы скрипят… Вот эта дверь. Крепко ли она успела уснуть? Лишний шум ему совсем ни к чему. Странный человек этот заказчик – странный и больной человек, сумасшедший. Зачем он связался с сумасшедшим?

Поздно теперь сетовать, нужно делать свое дело и не думать, не отвлекаться на запоздалые мысли. Где-то стучат часы, в трубах шумит вода, собака на улице все воет и воет. Как жутко здесь, в темноте! Кажется, кто-то вдруг потрогает мягкой страшной лапой – мертвое чудовище погладит. В детстве он боялся темноты. До судорог, до галлюцинаций боялся и завидовал детям, у которых не было своей, отдельной комнаты, детям, которые спали с родителями или братьями и сестрами. Лежал в своей одинокой постели и дрожал полночи. Ему все представлялась высокая нарумяненная женщина с ярко-красными губами. Она входила к нему в комнату бесшумно и молча, приближалась к кровати, наклонялась, тянулась своими ярко-красными губами, чтобы поцеловать… В чем состоял ужас, он объяснить не мог бы, но это было так страшно! Позже, когда он вырос и женщина перестала приходить, он понял: она была мертвой. Мертвое чудовище его пугало.

И вот снова вернулись детские страхи. В такой неподходящий момент вернулись – при исполнении служебных обязанностей, можно сказать.

Стряхнуть с себя страх и идти.

Вероника Самойлова

Вот такое чувство должен испытывать самоубийца. Все решено, все подготовлено, главное – душа подготовлена, ничего не жалко – и все-таки жутко. Не то что она умирать боится или боли предсмертной, нет, тут совсем другое. Темнота пугает, или еще точнее: ожидание смерти в темноте, эти крадущиеся шаги пугают. Зачем приговоренным к расстрелу завязывают глаза? Из гуманных соображений, вероятно, но ведь умирать вслепую гораздо страшнее.

Может, лампу зажечь?

В детстве она боялась темноты. До двенадцати лет боялась. А потом родилась Сонечка, и она перестала бояться.

Вот, оказывается, что Соня делала эти двенадцать дней, пока они были в отпуске, – писала рассказ-завещание. Рассказ-обвинение с последующим прощением.

Напоследок простила.