Ты говоришь мне про язык аборигенов

Понорницкая Илга

Илга Понорницкая: «в этом рассказе все начиналось именно с белого стиха, который сочинялся, кажется, совсем без моего участия. А потом захотелось это как-то соединить, чтобы получилось целое...»

Я ее знаю, эту женщину. Мы часто с ней болтаем. Я забегаю к ней на работу, в буфет. Мы с ней почти подруги. У нас много общего. Да мы вообще похожи — во многом! Ты бы, конечно, стал смеяться, если б я сказала это вслух. А я и не собираюсь откровенничать с тобой. Хотя со стороны, быть может, это в самом деле странно. Я — и она?

Она — буфетчица с автовокзала. Кассир, стряпуха, судомойка — и кто она еще? Ее весь город знает, вся на виду. За стойкой — как на выставке, она так говорит. Уже всем надоела я, старуха. Мимо меня весь город ездит. С нашего вокзала в аэропорт и в те поселки за перевалами на трассе — в короткие командировки, в отпуска и в экспедиции на весь сезон. А ты знай подаешь всем котлеты и ром-бабы, кофе наливаешь — уже тридцать лет. Представить страшно.

Говорят, она всегда была довольно полной. А теперь и вовсе раздалась, разбухла от кухонных паров. Я слышала, как за глаза ее зовут ром-бабой — как эти булки, что она печет. Когда-то, говорят, ее все звали Лайлой.

У нее красивое, редкое имя Лайонелла. Она одинока и все ее дни сейчас до ужаса похожи друг на друга. Вот было время, когда-то очень давно, примерно двадцать лет назад — она жила и думала, как ей везет. Вот-вот должна была исполниться некая мечта. А как не думать! Почти каждый вечер предвестником удачи на вокзал приходил мальчишка с грудным ребенком на руках. Садился в зале ожидания, и если долго не смотреть, можно было подумать, что родители выскочили секунду назад — еще раз перед отъездом пробежаться по магазинам. Младенец рано или поздно начинал возиться у себя в коконе, предупреждающе сопеть, чтобы сию секунду разразиться громким писком, собрать толпу из отъезжающих-провожающих, заставить их говорить только о вас. Мальчик тащил младенца в буфет. Там, позади этих высоких узких столов, за которыми едят стоя, был один маленький, квадратный — под вывеской «Для пассажиров с детьми и инвалидов». Лайонелла протирала стол тряпкой и разворачивала ребенка на нем. Ей никто не мешал. Были дни, когда она работала в буфете одна — и это ничего не меняло. Робость, сидящая в ком угодно, иной раз так глубоко, что обладатель и не подозревает о ней, вставала тут во весь рост, и мужики — все эти геологи, старатели, командировочные, отпускники, все эти алчущие и жаждущие — толпились между столов и глядели в благоговении, как пухлые, точно вареные руки Лайонеллы достают из вороха тряпок на столе шевелящееся тельце.

— Моя хорошая, — ворковала над тельцем Лайонелла. — Принцесса моя, красавица… — и тут же выкрикивала зычно, командовала мальчишке: — Витька, пеленку держи! Витька, не садись, насиделся! Где подгузник? Витька, отец-то когда приезжает из экспедиции? Да что ты знаешь вообще, олух ты! Тише, тише, Катенька, Катерина Анатольевна, принцессочка моя, принцесса Екатерина. Сейчас будем кушать, кушать. Тетя Лайла согреет молочко…