Азиаты

Рыбин Валентин Фёдорович

В основе романа народного писателя Туркменистана — жизнь ставропольских туркмен в XVIII веке, их служение Российскому государству.

Главный герой романа Арслан — сын туркменского хана Берека — тесно связан с Астраханским губернатором. По приказу императрицы Анны Иоановны он отправляется в Туркмению за ахалтекинскими конями. Однако в пределы Туркмении вторгаются полчища Надир-шаха и гонец императрицы оказывается в сложнейшем положении.

Часть первая

К берегам Персиды

I

Напуганные слухами о приближении Петра Великого, миряне, неизменно со старостой и священником во главе, неся иконы, под колокольный звон, спешили к пристаням. Крестились, падали на колени, подобострастно распевали во здравие государя императора. Во всех городах Поволжья салютовали пушки и взлетали в небо разноцветные огни фейерверков. Русская армада из 442 судов, стройно идущих по Волге, несла на своих парусах отзвуки долгих торжеств по случаю заключения Ништадского мира и празднования дня рождения Петра. Дождалась наконец-то дикая провинция прибытия самого царя! Празднуй народ азиатский! Славьте татары, башкиры, калмыки и прочие люди Поволжья трудную победу над шведами, восхваляйте могучий гений императора российского! Гремели пушки, заглушаемые раскатами небесного грома. Искорками в небе терялись огни фейерверков, когда вспыхивали молнии.

Приближённые царя привычно кричали «виват». Но сам царь Пётр в накидке поверх походного мундира и треуголке, стоя на палубе своей боевой галеры в окружении генералов, не слишком радовался веселью приволжских городов и деревень. Торжества ушли из его сознания тотчас, как только флот, загруженный гвардейскими полками, покинул Нижний Новгород. Царь был занят мыслями о начавшемся боевом походе. Настраиваясь на военный лад, он гнал от себя всё, что выглядело праздно. И даже казанского воеводу ругнул матерком за то, что тот на проводах, несмотря на разыгравшуюся грозу, велел проводить царя пушечным салютом. Пушек вовсе не было слышно. Только по расплывающимся дымкам у жерл орудий можно было определить, что они палят. Когда императорский «Орёл» вышел на фарватер и двинулся впереди российского флота, Пётр поморщился: «Поистине, заставь дурака богу молиться — он себе лоб расшибёт!» Нет — ни псалмы, ни колокольный звон, ни пушечные залпы прельщали государя. Иное дело татарские и башкирские мурзы, кои съезжались к пристаням, кланялись в пояс, приложа руку к сердцу, предлагали свои услуги. Тут же и конники появлялись, в разноцветных халатах, в меховых шапках, на поджарых скакунах. Едва флот отошёл от Казани, азиаты двинулись восточным берегом Волги, догоняя и опережая парусники. На подходе к Саратову вестовой с марс-реи «Орла» увидел близ жёлтых гор большое скопление всадников. Царь и его приближённые припали к подзорным трубам, догадались разом: «Калмыки!» Намерения у сынов степей вроде бы добрые: бунчуки расправлены над головами, шатры походные стоят вдоль берега. Но выказывая радушие государю русскому, не переусердствовал бы калмыцкий хан Аюка перед Петром Великим: не бросил бы своих полудиких степняков из ревности на башкир, подходящих к Саратову! Царь велел генерал-адмиралу Апраксину выслать несколько скампавей с матросами, дабы предостеречь калмыков от излишней прыти. Лёгкие галеры понеслись вперёд к пристани, и вскоре огромная масса конных кочевников, повинуясь окрикам своих нойонов, выстроилась полукружьем, в несколько рядов, для встречи российского императора. Вновь с крепостных стен салютовали пушки, звенели колокола и сверкал иконами крёстный ход, спускаясь от соборной церкви к реке. Тем временем царская галера мягко приткнулась к причалу. Пётр со свитой ступил на деревянный помост, и к ногам его, оттесняя воеводу, поползли именитые люди. Воевода представил царю Аюку-хана. Согбенный старик в бархатной одежде, ростом поменьше Петра, облобызал царскую руку. Пётр жестом указал, чтобы подали подарок. Приняв его из рук полковника Матюшкина, поднёс калмыцкому хану:

— Дарю тебе, мудрый калмык, за все твои доблести перед Россией эту золотую саблю. Не сомневаюсь, что и наперёд будешь служить со своим народом государству русскому, не щадя живота своего. Много ли войска собрал в поход на Персиду?

Десять тысяч калмыков в седле, да туркмен две тысячи, не меньше. Будет приказ, государь, соберём и побольше.

— Туркмены откуда взялись? — Царь обвёл цепким взглядом сидящих на конях степняков и увидел косматые бараньи папахи.

II

К середине июля по большому волжскому протоку Бахтемиру потянулись к морю ластовые суда с провиантом и боеприпасами. Сопровождали их в восьмивесельных шлюпках матросы. Береговая служба ставила по протоку красные буи, чтобы не наскочил какой-либо корабль на мель. Восемнадцатого июля снялись с якоря флагманский корабль, на котором находился генерал-адмирал Апраксин — командующий флотом, за ним боевые галеры, а вскоре и царский «Орёл» пока что с убранными парусами, на буксире, двинулся следом. Царь с царицей, астраханский губернатор, несколько свитских офицеров стояли на корме. У штурвала — капитан бота подпоручик Золотарёв. День был жаркий, в дельте Волги стояла влажная духота. В высоких тростниках и на болотцах по берегам Бахтемира властвовал птичий гомон. С криком над реями проносились чайки, иные вились у борта. Екатерина, беря из рук Волынского кусочки азиатской лепёшки, бросала птицам.

— Вот прожорливые твари, — беззлобно ворчал Волынский. — Там-то, на Балтике, чайки, небось, не такие, матушка-государыня?

— Чайки, как и люди, везде одинаковы, — отвечала беспечно царица. — Только и думают о своём чреве. Наглые птицы. А вороны ещё хуже. У Строгановых в Нижнем, перед отплытием в Астрахань, кидала я голубям из окна корм. Слетелись к ним воробьи и несколько ворон. Сыплю я из окна пшеницу, а сама думаю, неужто и вороны зерно клюют? Только так подумала, вдруг вижу — ворона тюкнула носом по голове голубя, другие вороны к ней подскочили и начали терзать голубка. Разодрали на части. Я даже прослезилась от жалости…

— Да уж, матушка-государыня, ворона — зверь — птица, хуже шакала. Помнится, четыре года назад, когда я с посольством из Персии возвращался со слоном и обезьянами, так эти твари житья слону не давали, прямо из-под хобота еду выхватывали.

— То-то он у тебя и сдох, бедняга! — заметила царица и засмеялась, отчего озорные её глаза молодо заблестели и на щеках появились ямочки. Волынский смутился:

III

Пётр не сомневался, что Россия навсегда укрепилась на каспийском перешейке. Едва прибыв в Астрахань, он отослал гонца с депешей в Санкт-Петербург: «И тако можем мы, благодаря Вышнего, сею кампаниею довольны быть: ибо мы ныне крепкое основание на Каспийском море заложили». После утомительного похода государь позволил себе расслабиться: за столом в доме Волынского запахло водкой, венгерское зашипело в бокалах и жаркое затрещало на шампурах. Пётр вспоминал о диких каспийских штормах, когда доложили о прибытии Апраксина, и что эскадра его опять подверглась разрушительному шторму. Пётр возмутился:

— Что за напасти! Или в самом деле кавказские; муллы владеют волшебными чарами?!

— Это точно, великий государь, — подтвердил Волынский. — Не хотел уведомлять, чтобы не обидеть нелепицей, но рассказывали мне наши казаки, будто перед штормом вечером дербентцы молили Аллаха наказать русских: ночью же и налетел ураган, а теперь опять.

Апраксин вошёл в гостиную губернатора с повинным видом, сказал глухо:

— Несколько галер разбито, погибли человек сто, А госпитальную плоскодонку с больными и ранеными — свыше двухсот душ — унесло в море. До сих пор о них ничего неизвестно.

IV

Капитан-лейтенант Соймонов под полными парусами с двумя пехотными батальонами удачно прошёл до Гилянской провинции. Корабли встали на якорь в бухте Решта. Горожане, сбежавшиеся к берегу, враждебно встречали гостей, держа в руках ружья: знали, что русские приплыли по приглашению Тахмасиба, но кто он такой! Всего лишь принц. Быть ли ему шахом — одному Аллаху известно. А пока что Персией управляли афганцы. Гилянский губернатор стал собирать силы, чтобы изгнать русских солдат, а тем временем в Реште объявились Тахмасиб, шахский визирь и назначенный посланником в Россию Измаил-бек. Соймонов принял на корабль шахского посланника со свитой. Ночью отправился в сопровождении двух скампавей в Санкт-Петербург. Полковник Шипов двумя батальонами отбил ночную атаку персиян, обратил их в бегство и укрепил ворота и стены караван-сарая, в котором жили царские солдаты. Наступило затишье. Пока персияне собирались с новыми силами, по Кавказу и персидским провинциям прокатился слух: в Санкт-Петербурге русский царь ведёт переговоры с персидским посланником, в которых участвует и представитель Турции, поэтому возможен вечный мир. На время прекратились стычки между царскими солдатами и горцами на всём Каспийском перешейке.

Донские казаки и калмыцко-туркменский отряд стояли всю зиму на Тереке, в Тарках и Дербенте. Четыре сотни туркмен охраняли строящуюся крепость Святые Кресты. С наступлением весны Берек-хан с разрешения командования взял с собой две сотни и отправился на Куму: причина была веская — император Пётр Великий выдал туркменам грамоту на переселение в южно-русскую степь.

Берек-хан ехал домой и сердце у него то воспламенялось от радости, то холодело от горя. Радостью была царская грамота, горем — потеря родного брата. Плавучий госпиталь, в котором находился вместе с другими ранеными Мурад, потерялся во время шторма и в Астрахань не пришёл. Берек-хан думал о матери: «Увидев меня, она прольёт слёзы радости, но услышав о потере Мурада, тут же прольёт слёзы горя».

Древняя дорога, превращённая за тысячелетия конскими копытами чуть ли не в овраг, то тянулась вдоль берега моря, то отдалялась от него к предгорьям. Дорога подходила к малым речкам и терялась около бродов, а на другом берегу вновь появлялась и вела всё дальше на север. Но вот засверкало на горизонте устье Кумы, раздроблённое на сотни мелких озёр, заросших камышами. Тучи птиц тёмными облаками перемешались над болотистой низиной, заслоняя синее небо. Где-то там, в речной низине на берегах Кумы, лепились четыре туркменских аула. С севера туркмен прижимали калмыки, с юга — кара-ногайцы, Берек-хану на радостях верилось и не верилось, что по приезде в аул поднимет он в дорогу своё племя, уйдёт в русские степи и позабудут туркмены о скудной Куме. «Ай, будь что будет! — мысленно говорил Берек-хан. — В русской степи поселимся, но и кумыкскую реку не оставим: зимовать на ней можно. Всё-таки Кума — наша вторая родина». До аула оставалось вёрст тридцать, и Берек — хан, понукая коня и оглядываясь на джигитов, которые ехали следом в три ряда, вспоминал, как он, будучи ребёнком, с дедом охотился на уток. Дичи на озере было так много, что дед Берек, почти не целясь, подстреливал из ружья сразу трёх-четырёх птиц. А в другой раз отыскивали гнёзда фазанов в камышовых зарослях. Всё это хорошо помнил Берек-хан. Дед с гордостью рассказывал о себе и старшем брате Зксельбае, знаменитом табибе. От деда Берек узнал, что его род раньше жил в Хорезме, в ауле Тахта. Но началась война с Хивой и туркмены, в их караване и Береки, откочевали на Мангышлак, оттуда поехали в Московию, к государю Фёдору Алексеевичу, попросились в подданство России и переселились в астраханскую степью. Однако налетели калмыки и увели туркмен с собой на Куму, поселили рядом и стали брать дань. Недолго туркмены считались калмыцкими пленниками — скоро превратились в друзей. Началось с того, что у калмыков умер старый хан, Пунцук Мончак, и стали его сыновья между собой драться за престол. Старшему сыну Аюке по праву принадлежала власть, но захватил её младший тайдша. Тогда Аюка прислал людей к туркмену Береку за помощью. Берек собрал джигитов, сели они на коней, поскакали в улус к молодому тайдше и, отобрав у него знамя, отдали Аюке. Деда Берека в той стычке ранили, на помощь пришёл его брат Эксельбай. Он сказал Аюке: «Дай мне человеческого мяса и я вылечу Берека!» Аюка разрешил срезать мясо с убитого калмыка. Эксельбай приложил мясо к ране Берека и спас его от смерти. Тогда Аюка сказал: «За то, что Берек утвердил меня на калмыцком троне, я освобождаю туркмен от плена. А от того, что храброго Берека спасла от смерти калмыцкая кровь, я называю туркмен своими братьями и отдаю им в вечное пользование реку Куму. Имя Берек стало в туркменском ауле самым уважительным. Многие джигиты называли своих мальцов этим именем… И в роду деда Берека появились молодые Береки, но самым храбрым из них и прославившим туркмен стал Берек-хан. Зная, что русские ведут счёт своим царям, Берек-хана с уважением называли Берек Третий. А прославился он в семнадцать лет под Азовом, когда Пётр Первый бросил на штурм азовской крепости калмыков, с ними был и туркменский отряд. Затем Берек-хан с джигитами ходил под Полтаву, участвовал в большом сражении со шведами и получил в награду медаль. Вот тогда-то и назвали его Береком Третьим… Не все туркмены уважительно произносили «Берек Третий», некоторые с насмешкой. Это те, что жили в соседних аулах, переправившиеся на Куму с Мангышлака. Они сначала ездили в аул Береков за хлебом и солью, но когда обжились на новом месте, стали задираться: «От этих Береков житья нет — ведут себя, словно великие ханы, а чем мы хуже их? Насмешка переросли в оскорбления: «Смотрите-ка, этот сопливый ребёнок чуть подрос — и его поставили на уровень с русскими царями! Что будет с нами, когда появится Берек Четвёртый?!» Узнав, какими обидными словами поносят его имя, Берек-хан приехал к соседям вместе с отрядом калмыков, которыми командовал сын Аюки — Церен Дондук, и заставил обидчиков «прикусить языки»…

Сейчас вместе с Берек-ханом возвращались с Терека и бывшие его обидчики. Давно уже стали они друзьями Берек-хана, влились в объединённый калмыцкий отряд. И четыре аула на Куме жили дружно. Вот только теснота на пастбищах мешала хорошо жить туркменам. Нарушая запреты не выпасать овец на русской территории, туркмены угоняли отары в южно-русскую степь. Много бед терпели от этого. Налегали на них донские казаки, облюбовавшие эти места; калмыки по приказу астраханского губернатора гнали их прочь, назад на Куму. В ссорах терялись отары, погибали чабаны, а порой и целые отряды джигитов, участвовавших в перегонах скота на летовку. «Слава Аллаху, теперь этого не будет», — Берек-хан согнулся над гривой копя, опустил руку в хурджун, нащупал царский свиток, радостно гыкнул и самозабвенно запел. На ум пришла колыбельная песня — он её слышал в детстве от бабушки и от матери. Но и теперь, когда Береку Третьему исполнилось сорок три, мотив колыбельной и её наивные слова то и дело возникали в его памяти:

V

Волынский всю зиму наводил порядок в Астрахани. Дюжие гайдуки в меховых полушубках и шапках в сопровождении полицейских нагнали на город такой страх, что не только обыватели, но и собаки боялись их. Люди крестились на образа: «Хоть бы царь-государь ещё раз приплыл — пожаловаться бы ему на озверевшего губернатора!» Царь-государь не приплыл, но корабли высокого достоинства под российским флагом в начале лета причалили в Астраханском порту. Прибыл генерал-майор Матюшкин, возглавивший вместо генерал— адмирала Апраксина Каспийскую флотилию. Прибыл с секретным заданием, в которое мог посвятить лишь астраханского губернатора. Волынский, уставший за зиму от водки и звериной тоски, с превеликой радостью принимал Матюшкина, слушая петербургские новости. Наконец, когда разговор дошёл до дела, они заперлись в потайной комнате, и Матюшкин объявил государево повеление:

— Стало быть так, Артемий Петрович… Повелел государь нынешним летом взять Баку и другие города персидские, на основании составленного договора между Петром Великим и персидским принцем Тахмасибом. То, что не мог сделать лейтенант Лукин пушками, возьмём договором. Договор пока не заключён и не подписан Измаил-беком, но письмо персидского посланника к властям города Баку — вот оно. — Матюшкин достал из сумки запечатанный свиток и пояснил: — Письмо сие написано на персидском языке, а содержание его таково, что и в русско-персидском договоре сказано. Значится так: российский император Пётр Великий обещает его шахову величеству Тахмасибу дружбу и вспоможений против всех его бунтовщиков, и изволит как можно скорее послать в персидское государство потребное число русских войск для защиты шаха и народов персидских. Со своей же стороны Тахмасиб уступает его императорскому величеству всероссийскому в вечное владение города Дербент, Баку со всеми к ним принадлежащими землями и местами по Каспийскому морю, а также провинции Гилянь, Мазандераи и Астрабад, куда посылает войска, и за их содержание не требует от шаха денег.

— Как так не требует денег? — удивился Волынский. — Русские солдаты будут находиться в Гиляни и Астрабаде, а мы их отсюда кормить обязаны? Ей-Богу, господин генерал, тут Пётр Алексеевич что-то не додумал. Не берусь учить государя, потому как просчёт допущен не им, а его сановниками… Ну-да, ошибка поправима…

— Может оно и так, — согласился Матюшкин, — но везти мне на юг Каспия четыре полка в надежде, что там их персияне кормить будут, нет никакого смысла. Я и отчаливать не стану, покуда не загружусь всем необходимым провиантом для вверенных мне войск.

Волынский налился кровью от обиды: «Вот она царская воля. Как захотел государь — так и будет. А знает ли он, что в астраханских амбарах — блоха на аркане, да вошь на цепи!» Подумал так, но высказал иное: