…А вослед ему мертвый пес: По всему свету за бродячими собаками

Ролен Жан

Это книга о бродячих псах. Отношения между человеком и собакой не столь идилличны, как это может показаться на первый взгляд, глубоко в историю человечества уходит достаточно спорный вопрос, о том, кто кого приручил. Но рядом с человеком и сегодня живут потомки тех первых неприрученных собак, сохранившие свои повадки, — бродячие псы. По их следам — не считая тех случаев, когда он от них улепетывал, — автор книги колесит по свету — от пригородов Москвы до австралийских пустынь.

Издание осуществлено в рамках программы «Пушкин» при поддержке Министерства иностранных дел Франции и посольства Франции в России.

1

Не успели мы расположиться в отеле «Хазар», как к нам заявилась полиция. Дело происходило на закате XX века в городе Туркменбаши — бывшем Красноводске — на побережье Каспийского моря. Мы занимали три отдельных номера на одном этаже. По части комфорта они смахивали больше на тюремные камеры, чем на гостиничные апартаменты. Незадолго до прибытия стражей порядка я зашел в комнату переводчицы, чтобы выдать ей положенную плату. Глаза у переводчицы были не то зеленые, не то ореховые, а волосы длинные, рыжеватые, но темные, пожалуй, это тот самый оттенок, что зовется «каштановым». Мы наняли ее несколько дней тому назад в Ашхабаде, столице Туркменистана, присмотрев среди служащих большого отеля, они там все более или менее полиглоты. По тем временам это было куда более шикарное заведение, чем «Хазар», оно могло бы соперничать с каким угодно столичным отелем той же категории, расположенным в любой другой стране. Если ему чего и не хватало, так только каких ни на есть постояльцев. Такое сочетание роскоши с пустотой, характерное для большинства ашхабадских гостиниц, наводит на мысль, что они служат совсем не для того, чтобы давать кров приезжим, или, по крайней мере, это отнюдь не главное их предназначение. Что до персонала, он представлен в избытке, обратно пропорциональном численности клиентов. Именно там, у стойки администрации, я насчитал добрый десяток служащих, среди которых тотчас без колебаний выбрал в собеседницы молодую женщину с темно-рыжими волосами и с ходу предложил ей поработать переводчицей на время нашего пребывания в стране. Что самое удивительное, она почти сразу согласилась, не подвергая сомнению серьезность столь бесцеремонного предложения, исходящего от двух типов, о которых она только и знала, что они прибыли издалека якобы для сбора сведений о колебаниях уровня Каспийского моря.

Теперь наша поездка подходит к концу, в Туркменбаши мы остановились на обратном пути. Когда я вошел к ней в номер, переводчица предложила мне присесть, мы обменялись парочкой шуток, я отдал ей деньги, затем вместо того, чтобы сразу уйти, как мне бы полагалось, помедлил, очарованный замечательной красотой ее каштановых волос с золотистым отливом. Но, едва приметив в ее зеленых (или ореховых) глазах вопрос, в чем причина моей задержки, я, не дав ей времени выразить свое недоумение вслух, тотчас ретировался, смутно пристыженный тем, что с моей стороны это выглядело крайне самонадеянно. Ну, и само собой, я был раздосадован. Не успел я переварить свое огорчение, как в дверь постучали. Открывая ее, я, было, на долю секунды тщеславно возомнил, что это переводчица в конечном счете, как и я, пришла к мысли, что нам незачем спешить расстаться. Когда же в номер ввалились двое легавых, я, разумеется, воспринял их вторжение как кару за свое неисправимое самодовольство, уж не знаю, с небес она была ниспослана или нет. Впрочем, если принять во внимание то, что мне известно о Туркменистане вообще и нравах его полиции в частности, этот обыск был проведен очень деликатно, почти задушевно. Полицейские сочли необходимым всего-навсего приподнять несколько предметов, может, им только и надо было проверить, завизирован ли мой паспорт. Подозреваю, с переводчицей они повели себя более настырно, но ей не оставалось ничего иного, как только подтвердить то, что мы говорили с самого начала: что мы производим изыскания касательно изменений уровня Каспия.

За несколько часов до того, как обосноваться в отеле «Хазар», мы на борту парохода «Алмаз» возвратились с острова Кызыл-Су, что по-туркменски означает Красные Воды. Каспийское море ни в малейшей степени не отливает этим цветом, но здесь, может быть, речь идет о пережитке той эпохи, когда красным было что угодно, начиная с топонимов, о чем, к примеру, свидетельствует название одного из городов соседней страны Красные Баррикады, где мы некоторое время гостили. Что до уровня моря, он меняется, это неоспоримо, хотя мне теперь уже не вспомнить, в каком направлении: так или иначе само направление тоже меняется, причем с нестабильной периодичностью; эти колебания уровня даже можно назвать одним из самых оригинальных отличий Каспийского моря, равно как и наиболее обременительных его свойств, если рассматривать проблему с точки зрения жителей побережья или нефтедобывающих компаний. (Для последних ситуация дополнительно осложняется тем, что зимой Каспий замерзает, но не целиком, а только в северной части, где особенно глубоко, причем слой льда поверхностный, его толщина до такой степени зависит от причуд климата, что в наши дни волкам из Казахстана, если допустить, что таковые еще существуют, чего доброго, не всякую зиму удается добраться посуху до Тюленьих островов, куда они привыкли мотаться, чтобы полакомиться тюлениной.)

Если уровень моря поднимается — а по-моему, так оно и есть, это, кроме всего прочего, подтверждается еще и тем, что на противоположном берегу мы видели затопленные и размытые водой дороги, причалы и другие искусственные сооружения, — остров Кызыл-Су рискует достаточно скоро исчезнуть, ведь он абсолютно плоский: там, как мне кажется, нет ни холма, ни бугра, на который местные жители могли бы взобраться, чтобы дожить до прибытия спасателей, которые подоспеют не скоро. Насколько мне помнится, остров имеет форму изогнутого лезвия, на одном конце которого приютилось туркменское селение, на другом маяк, где живет семейство русских. Эта русская семья, имеющая, по крайней мере, одного слабоумного ребенка, в ту пору лет десяти, одетого в робу из камуфляжной ткани и, по обыкновению, занятого ловлей рыбы с мола, по всей вероятности, живет в более или менее обоснованном страхе, что туркмены в один прекрасный день нападут, правда, маяк защищен, там можно схорониться; но атака тем вероятнее, что приютившееся рядом маленькое военное сооружение разрушено, по-видимому, это была зенитная установка для ракет «земля-воздух» с радаром для их наведения, однако все оборудование вышло из строя, а скоро вообще рассыплется в прах.

2

В пятницу 24 марта 2006 года незадолго до полудня я прибыл на вокзал Лион-Перраш и сел в поезд «Коралл», уходящий в Монлюсон. Это был внезапный порыв, единственным поводом к которому стала бросившаяся мне в глаза фраза на титульном листе книги Филиппа Гуревича: «Мы имеем удовольствие сообщить, что завтра нас убьют вместе с нашими семьями». Но еще прежде я написал письмо Джону Кийайе, владельцу фотоателье на западе Танзании, в Сумбаванге. Начиналось оно так: «Дорогой Джон, давно уже я не получал от тебя писем…» (Я бы не прочь привести его здесь целиком по-английски, как оно было написано, ради присущих ему живописных лексических и синтаксических ляпов, но вынужден отказаться, дабы не быть заподозренным в жеманстве.) «У меня возникла идея, — продолжал я, — написать книгу о бродячих собаках». В отношении этих последних я употребил выражение, которое по-французски звучало бы как

chiens féraux,

то есть позаимствовал английское

feral,

в свой черед идущее от латинского корня, что свидетельствует о безупречности происхождения слова: уместность такого заимствования в применении к домашним животным, вернувшимся в дикое состояние, отстаивает Ксавье де Планоль в своей книге 2004 года «Звериный ландшафт», предпочитая сей англицизм таким определениям, как «ничейные» и «одичавшие». Итак, речь пойдет о собаках

феральных:

в письме к Джону я уточнил, что подразумеваю тех, которые «бродят на свободе, не имея ни дома, ни хозяина. Помнится, — писал я ему, — у тебя еще было несколько фотографий рыжих и черных собак, сопровождающих группу охотников в Касанге» (речь идет о родном селении Джона, расположенном на восточном берегу озера Танганьика). «Было бы хорошо, если бы ты порассказал мне о них. Обучены ли они для этой цели специально? Используют ли их как-нибудь еще, когда не охотятся? И водятся ли в Сумбаванге или в Касанге феральные собаки? Занимается ли ими кто-нибудь или они полностью предоставлены самим себе? Известно ли тебе, откуда они пришли и с каких пор обосновались в этих местах? Я бы хотел собрать как можно больше сведений о таких собаках, если они в регионе имеются. Если же на эту тему существует достаточно материалов, может быть, мне удалось бы организовать поездку, чтобы раздобыть новую информацию.

И разумеется, не забудь написать, как у вас с Доротеей идут дела…», и т. д.

Итак, садясь в поезд «Коралл», я не имел при себе иного подспорья, кроме книги Гуревича. Да и она мне досталась потому, что я повстречал автора на вечере, устроенном одной культурной организацией в Лионе. Разумеется, говорили мы с ним отнюдь не о собаках — теме в конечном счете второстепенной, особенно по сравнению с масштабом задачи, которую ставил перед собой автор этой книги, получившей высочайшую оценку. Замысел ее состоял в том, чтобы не только рассказать о геноциде, развязанном в Руанде в 1994 году, но и вскрыть потаенные пружины этой трагедии. Хотя, как я подчеркиваю при всяком удобном случае, это не главное впечатление, вынесенное мной из знакомства с книгой, я был все же потрясен тем, что Гуревич, вспоминая, как он прибыл в страну в мае 1995 года, пишет: «Меня озадачило почти абсолютное отсутствие собак. Расспросив об этом, я выяснил, что вплоть до окончания геноцида их в Руанде было множество. Но по мере того как бойцы РПФ (Руандийского патриотического фронта) продвигались в глубь страны, они истребляли всех собак. Чем же они так не угодили РПФ? Все, кого ни спросишь, отвечали одинаково: дело в том, что собаки пожирали трупы. „Это и по фильмам видно“, — сказал мне кто-то. С тех пор я и вправду встречал на экране телевизора куда больше руандийских собак, чем в самой Руанде. Картина эпохи: среди красноватой пыли, характерной для тех краев, они сидят на грудах мертвых тел в позах, обычно свойственных собакам, которые намерены перекусить».

Ответ Джона Кийайи на мое письмо я получил недели через две после своего знакомства с Гуревичем.