Печальная фея

Сазонов Сергей Дмитриевич

Солнечный зайчик медленно-медленно крался по столу и, чуть было не коснулся листа бумаги исписанного на три четверти. «Не успел», — сказал я зайчику, словно живому сорванцу, и положил лист в стопку его братьев, тоже исписанных. Всё, работа окончена, и даже раньше срока. Автомобиль за мной придет только к десяти вечера, а значит, несколько свободных часов у меня ещё имеются. Только занять это время нечем, и уехать домой не на чем. Надо было всё-таки воспользоваться своей машиной, а не выделываться и заказывать казённую. Но! Перед клиентом следует держать марку — хороший спичрайтер (прости господи) дорогого стоит. Сейчас у любого начальничка своя пресслужба, но чуть что посерьезнее, да позабористее — сразу ко мне. Это в моей власти превратить сухой доклад, сплошь в цифрах, в занятный и интересный. Талант у меня к этому. Иногда мне кажется, что поступи заказ, я и таблицы Брадиса преобразую в увлекательное чтиво. Когда-то мой мудрый, но косноязычный шеф воспользовался моим даром. Ему понравилось, как прежде дремлющая аудитория, вдруг стала внимать его речам. С того момента всё и пошло — от одного барина к другому, которым, как, оказалось, требуется моё перо. Потому-то я здесь, в загородном коттедже (готовил очередной доклад), в одиночестве — даже поболтать не с кем. А, собственно, куда торопиться? Сам ведь мечтал об отдыхе, чтобы никто не мельтешил перед глазами, не тащил за собой по неотложным, а чаще никчемным делам, не надоедал пустой болтовней или нытьем.

Я свободен. Свободен! Вдали от дома и без присмотра. Что ещё надо мужчине? Можно и пофлиртовать. Только с кем? Где-то неподалеку должна быть деревенька, откуда приходят повариха и сторож. Но где? Взгляд в окно был чисто машинальным. За несколько дней я изучил местный пейзаж и точно знал, что в той стороне аборигенов нет. А жаль! Пройтись бы тем перелеском, именно им, пронизанным солнечным светом, багрово-желтым от осенней листвы. Встретить там деревенскую тетёху, одуревшую от любовных сериалов и беспробудного пьянства мужа. Лет тридцати, не меньше, ядрёную и теплую, как нынешнее бабье лето.

«Ты как? Одобряешь?» — спросил я у клена, что стоял прямо за окном, и поймал себя на мысли, что за несколько дней одиночества стал разговаривать с предметами. Как бы соглашаясь со мной, кудрявый красавец качнул седеющей шевелюрой-листвой и опять слегка склонился к ближайшей рябине. Он не оставлял надежды покорить сердце рыжей красотки. Но той видимо надоел докучливый сосед. Поглядывая из-за него, рябинка с легкомыслием разбитной девицы, похвасталась мне красными гроздьями своих ягод, заманивая сделать настойку на коньяке. А почему бы и нет? Коньяк имеется, хороший коньяк. Он, да казенная машина — обязательные атрибуты моих райдерских притязаний. Табак, так уж и быть — мой. Я набил трубку, затянулся и выпустил струйку ароматного дыма, размышляя спуститься во двор или нет, за рябиновыми ягодами. Потом сообразил, что это ни к чему — настойку надо выдерживать, а мне захотелось рюмочку сейчас. И вот, бутылочная пробка свернута, коньяк разлит по двум бокалам. Почему по двум? Сам не пойму. Рука сама выставила второй бокал. Скорее всего, захотелось услышать хрустальный звон, созвучный настроению. Дзынь-нь-нь. «Ты просто молодец», — никто, кроме себя самого, не похвалит так искренне, за сделанную работу.

Небольшой глоток: «Неплохо». Грея бокал ладонью, я подошел к окну. «Что неплохо? Все неплохо. Коньяк не подделка, жизнь вроде бы ничего — сытненькая. Конечно, звезду с неба не схватил…. А мог бы?.. Наверное. Просто другим чуть больше повезло с условиями, с родословной, со всем…. В принципе я тоже глаголом жгу сердца. Или мечу бисер?… Зато не на стройке зимой и летом. Ах, какие мы все мастера оправданий. А если и сознаемся в грехах, то с железной уверенностью о прощении». Еще глоток коньяку, чтобы прервать философские самокопания. «Это бабье лето виновато, что лезет всякое на ум». Лучше любоваться пейзажем. Когда ещё доведется пообщаться с природой. Из окна такой вид, что потянуло на лирику. Захотелось увековечить на бумаге что-нибудь такое, в японском стиле: «…На извилистой тропинке, отчего-то именуемой „жизненный путь“ мне снова повстречалась осень, в пестрой юбке и лоскутным пледом на плечах, с допотопным зонтиком и томиком стихов под мышкой. И опять она показалась милее, чем год назад…» Ну, почему? Почему в любую осень меня частенько охватывает грусть. И я, наверное, знаю почему. Осень. Увядание природы. Ещё стоит теплый день, но уже природа знает, что придется засыпать, умирать, на целую зиму. А многие, что сейчас радуют глаз или суетятся, создавая запасы, не переживут зимы. Всё как у человека. Он ещё здоров и полон сил, но появляется седина в волосах и паутинка морщин у глаз. И поневоле приходят мысли: «Зачем жил? Так ли? Всё ли сделал?» А сколько за жизнь наворочено! И только совестливая душа со стыдом вспоминает отдельные эпизоды прошлого. «Всё сделать бы не так! Тогда так не стоило говорить! Уйти вовремя, а в этом случае обязательно остаться!» Но всё в прошлом и до него не дотянуться. От таких мыслей повеяло безысходной тоской, как будто сквозняком дунуло в затылок. Прогоняя уныние — еще глоток хмельного напитка. Коньяк — дар солнца. Ты должен веселить. Вон за окном бабье лето — какая прелесть. Скоро заморосит, захолодает, потом заметет первым снегом и растает. Будет грязно, холодно и неуютно. А сейчас бабье лето отдает последнее тепло, словно жалея суетливых людей: «Берите, ловите теплые последние мгновения. Пользуйтесь моментом, пока не поздно».

Повинуясь этому зову, я раскрыл окно, впуская тепло в комнату. Вместе с дуновением ветерка в комнату влетел кусок паутины. «И почему её так много в теплые дни осени? Словно пауки сходят с ума и прядут, прядут, прядут. А может это только паучихи? Сучат, сучат лапками, плетя свадебные кружева. Спешат, словно женщины, которые не долюбили. Годы идут, идут. И надо успеть…» Тоска отпустила, освободив место грусти, сладковато-терпкой и невесомой, вызывающей из памяти неясные образы и даже звуки, созвучно которым послышалось тихое «ах». Где-то за спиной. Такое милое женское «ах», неуловимо знакомое. «Откуда? Бред! В доме никого нет.» Я обернулся — на кресле, вытянув ножки, сидела молодая женщина с моим (вторым) бокалом. Более изящной дамы я давненько не встречал — длинные пальцы, длинные лодыжки, худенькая, но не настолько, чтобы желание подменять жалостью. Прямое изумрудное платье на ней, с виду скромненькое, не по карману простой женщине. Доводилось видеть подобные в парижских магазинчиках. Прошел бы мимо, не заметил, если бы не ценники, пузырящиеся нулями.