Спроси у Ясеня

Скаландис Ант

Кто управляет нашим миром? Президенты великих держав? Миллиардеры? Спецслужбы? Или все-таки тайные общества, издревле контролирующие все на свете? У героев нового романа Анта Скаландиса особое мнение на этот счет. Суперагент Ясень – из тех, кого не удается убить с первого раза, а его любимая – Верба – и вовсе заговоренная. И они вдвоем непременно должны разгадать зловещие замыслы темных сил.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

АГЕНТАМИ НЕ РОЖДАЮТСЯ

Глава первая

ПИАНИНО В КУСТАХ

Я опоздал на последний автобус. Это было нормально. Для данного периода жизни просто закономерно. А период выдался скверный. Еще в конце моего любимого месяца мая все пошло кувырком.

Сначала я потерял работу и сразу вслед за этим – друга, шустро занявшего освобожденную (от меня) должность начальника издательского отдела. Потом я сильно разбил машину. Очень сильно. А чинить ее было не на что. Во всяком случае, так считала Белка. "Сначала работу найди – потом будешь машину чинить". По-моему, это была ужасная глупость, о чем я и говорил Белке постоянно. А работу я вообще искать не хотел, просто надеялся летом отдохнуть, оглядеться, пожить в деревне, может, написать новый роман. Словом, из-за машины мы крепко поругались. Белка кричала: "Да чини ты свою поганую тачку! Уезжай куда хочешь! Отдыхай где угодно! Проедай все деньги! Только без меня!" И повторялось это все с утомительной регулярностью, так что в какой-то момент я был действительно готов развернуться и уехать. И вдруг умерла моя мать. Говорят, общее горе сближает. Но, во-первых, горе было не очень-то общим, а во-вторых, нам обоим хватило чувства такта лишь до девятого дня. Потом мы начали ругаться с удвоенной силой, как бы пытаясь наверстать упущенное за девять дней трагической тишины. И до того мне стало тошно, что я даже машину решил не чинить. Все равно ведь за один день мне ее никто бы не сделал, а рвануть в деревню хотелось немедленно. Иначе (я слишком хорошо знал и себя и Белку) я уже через день переменил бы решение и снова увяз в болоте бытового идиотизма. Итак, я ушел из дома.

Была суббота. Белка уехала к тете на дачу в несусветную рань, и, когда она закрывала дверь, я сделал вид, что сплю. Потом встал, позавтракал и неспешно собрался. В последний раз "задал корма" нашему роскошному сиамскому коту Степану – насыпал "вискаса" в специальную мисочку и оставил на кухне тоненькую струйку воды из крана – по-другому Степан пить отказывался. Расставаться с верным другом было, конечно, грустно, но, что поделать, Белка любила его еще сильнее.

Потом я уложил все необходимое в рюкзак: еды дня на два, блок любимых сигарет "Голуаз" в синих пачках, резиновые сапоги, стопку чистых листов, несколько ручек и шестой том Стругацких с "Малышом", которого могу перечитывать бесконечно. Наконец, извлек из антресольных дебрей завернутый в тряпку "ТТ", доставшийся мне год назад за символическую цену – триста баксов. Продал его один надежный знакомый Майкла, я мог быть уверен, что оружие не в розыске. Но Белка, конечно, психовала и только через полгода перестала спрашивать, когда же за нами придут. Применять "ТТ" по прямому назначению мне еще ни разу не приходилось, ну а на пустых бутылках я, разумеется уже потренировался, забравшись однажды поглубже в лес и не пожалев двух патронов.

Для Белки осталась записка следующего содержания:

Глава вторая

А ВОТ И ДЕВУШКА!

Сквозь сгущавшиеся сумерки я разглядел яркие задние габариты шестерки, темно-синей или, может быть, черной, заляпанный грязью и потому плохо читаемый частный номер новейшего образца с трехцветным флажком и около машины – две фигуры: женскую, буквально сорвавшуюся с переднего сиденья и быстро двинувшуюся по дороге, и мужскую, вылетевшую из-за руля ей вдогонку. Водитель в два скачка догнал свою спутницу и схватил за локоть.

– Ну, вот что, сука, никуда ты не пойдешь! – закричал, а точнее заревел он несуразно громко и зло.

"Шизик, – подумал я. – Или просто пьяный. Но даже если это муж с женой, все равно есть повод поразвлечься".

И, сделав пару шагов в сторону шоссе, я окликнул их:

– Эй, на палубе!

Глава третья

ТОПОЛЕК МОЙ С КРАСНОЮ КНИЖКОЙ

Я проснулся от жажды. Мне понадобилось секунды две, чтобы вспомнить, где я. Но за эти две секунды я успел подняться, открыть дверцу и выглянуть наружу. Пели птицы.

И я подумал, как это было бы красиво – написать: я проснулся от пения птиц. Вот только въедливый читатель тут же поймал бы меня на вранье: в "ниссане" нельзя проснуться от пения птиц. Если все окошки закрыты и включен кондиционер (а мы так и сделали под утро в целях безопасности), там внутри ни черта не слышно – полная звукоизоляция.

Итак, если быть пунктуальным, тело мое проснулось от жажды, а душа – от пения птиц. Потому что ведь только выйдя из машины, и глотнув свежего утреннего воздуха и прохладного апельсинового сока, оставшегося с вечера в пакете, я понял, что жизнь прекрасна. А уже в следующую секунду вспомнил, что прекрасная жизнь кончилась. Я вспомнил Тополя с его прибамбасами и наш последний разговор. "Ты должен избавиться от нее". Я должен избавиться от нее. Ха-ха. Сейчас займусь.

– Татьяна, я должен избавиться от тебя. Слышишь?

– Уммм, – сказала Татьяна, сворачиваясь в клубочек.

Глава четвертая

РАЗГОВОР ПРИ СВЕЧАХ

И снова я проснулся от жажды. Глаза, постепенно привыкая к темноте, различили вверху кривые неструганые жерди кровли, темное окошко, заросшее паутиной, наконец, нависавшие со всех сторон клочья сена. В дальнем углу сеновала шуршали мыши, внизу деловито протопотал прикормленный ежик, сквозь неплотную дверь из сеней пробивался свет. Все было очень знакомо. Все. Даже головная боль. До боли знакомая головная боль – во какой оригинальный литературный штамп!

Для начала я решил вспомнить, какой сегодня день, а не справившись с этой проблемой, задался вопросами посложнее: когда мы приехали в Уши, зачем и в каком составе, по какому поводу я надрался, что именно пил и почему лежу здесь совсем один. Оказалось, что не помню я ровным счетом ничего.

Не то чтобы я сильно испугался, но сразу вскочил, пытаясь отбросить остатки сна. Сделалось как-то неуютно: уж слишком глубокая амнезия. И хохмы ради я задал себе мысленно вопрос:

"Ну, а как зовут тебя, помнишь?"

"Разумеется, – лихо начал я и запнулся, потому что имя-то я вспомнил, но оно мне не понравилось, не мое это было имя, но помнил я именно его… – Сергей Малин. Малин Сергей Николаевич. Малин…" – повторял я словно в бреду и, кажется, уже вслух, когда в сенях звякнули ведра и раздался громкий голос Белки (то есть, Господи, какой Белки – Татьяны, конечно!):

Глава пятая

ЯЙЦОМ И СЫРОМ

Я проснулся на рассвете. Боже, в который раз я просыпался за эти безумно долгие сутки, разорванные на несколько кусочков и очень плохо склеенные, словно оператор в монтажной был пьян, порезал края у пленки, залил все клеем и заляпал грязными пальцами. Фрагменты этого сюрреалистического фильма, который я начал смотреть, едва опоздал давеча на автобус, соотносились очень слабо, и теперь я проснулся с жутким ощущением непоправимости. Не было уже ни эйфории, ни амнезии, ни романтического ожидания борьбы и приключений – был только банальный, противный, липкий страх. И даже какое-то омерзение от собственных поступков.

Сколько раз я говорил себе, что ничего нет на свете хуже спецслужб. Хотя, черт возьми, иногда очень приятно смотреть на них в кино, иногда очень увлекательно читать о них в книгах и искренне сочувствовать этим суперменам, иногда и в жизни невозможно без восторга смотреть на то, как они работают – блистательные профессионалы – в стране, которая скоро погибнет от засилия дилетантов во всех областях.

А может быть, страна гибнет как раз от рук этих самых профессионалов?

Вот именно. Потому что они – профессиональные убийцы, профессиональные перегрызатели глоток, профессиональные восходители на вершины власти. И все. Больше они ничего не умеют. И когда они захватят всю власть, полностью, страна погибнет, а вместе с нею погибнет мир.

И я теперь буду этому способствовать.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВЕРБАЛАЙФ

Глава нулевая

– Сергей, – позвал из темноты ее нежный голос.

– А можно я буду сегодня не Сергей?

– Можно, – сказала Татьяна. – Сегодня ты будешь Мишук.

– Мешок? – переспросил я, дурачась. – Мешок с чем?

– Мишук, – повторила она. – Ми-шук. С чудесами.

Глава первая

Родилась я на Урале, под Свердловском, в маленьком городке

с замечательным названием Верхняя Пышма. Родителей своих никогда не видела. Сели они за что-то оба, а вышли, как водится, не одновременно и оказались потом в разных местах, где-то в Сибири. Меня даже не искали. Я их одно время искала – тоже отомстить хотела, но потом это прошло. Все, что я о них знаю – имена в метрике, да несколько недобрых слов от тетки, сестры матери. Тетка тоже объявилась не сразу. Очень не сразу. Она приехала уже ко мне в Москву, увидела, говорит, по телевизору и сразу поняла: Лидкина дочка, ну, просто копия. Зачем приезжала – непонятно, может, хотела к славе моей примазаться, а может, просто так – по душам поговорить, у нее жизнь тоже коряво как-то сложилась.

В общем двух лет попала я в Дом малютки или как его там называли в те годы, а потом в обычный детский дом в Свердловске. Детдом иногда мне по ночам снится, но рассказывать о нем тошно, тем более сейчас, когда все уже все знают, знают, как замечательно было в этой системе. Так что первым хорошим человеком в моей жизни стал тренер – Лариса Булатовна Меньшикова. В детдом она приходила к директриссе, которую давно знала и как-то обратила внимание на меня. А я росла девчонкой боевой, шустрой, и танцевать любила. Было мне шесть лет, когда я впервые вышла на лед. Сразу на искусственный. Это была сказка. А через полгода я переехала жить к Ларисе Булатовне. Еще через четыре с половиной меня забрал в Москву Крайнов. У этого глаз был наметанный, и на юношеском чемпионате Союза семьдесят пятого года, он меня выделил сразу. Так я попала в ЦСКА. Конечно, уже в Свердловске я была перворазрядницей и вот-вот должна была вырваться в КМС, но все-таки настоящей спортсменкой сделал меня Виталий Иваныч. И женщиной меня сделал он же. Мне было тогда тринадцать, а ему – сорок четыре. Не скажу, чтобы секс доставлял мне в том возрасте какое-то удовольствие, но и неприятного ничего я в нем не видела. Просто еще один вид тренировок. Особые упражнения, как называл их Крайнов. Многие потом говорили, что он сволочь, но я так не считала. Ну, а какой он тренер, об этом весь мир знает.

В пятнадцать у меня появился парень. То есть я влюбилась. Выступала тогда уже с Сережей Ковальчуком, но первым увлечением стал одиночник Зотиков. Впрочем, ненадолго. Потом был Сережа. И это уже казалось серьезным. Тут нам даже Крайнов не мешал, не влезал больше со своими домогательствами. Девочек он менял часто, жаден был до них, но некоторых отмечал особо и жил с такими подолгу, по несколько сезонов подряд. Подобной высокой чести была удостоена и я. Может, еще и потому, что родителей у меня не было, но вообще-то он мне всегда делал массу комплиментов, каких не слышали от него другие. Так что, смею надеяться, я уже и в тринадцать была девицей неординарной. Впрочем, ведь, кажется и журналисты мою красоту и женственность отмечали тогда регулярно.

А жила я в те годы у Эммы Борисовны Розенфельд – нашего хореографа и моей московской мамы. Собственно, моя свердловская мама ей меня и передала. Там у меня был еще младший братик – Кирилл, а в Москве я стала единственной любимой дочкой. Было это и хорошо и плохо. Баловала она меня, ну и вообще, сам понимаешь, ЦСКА – лучшая в мире школа парного катания, Москва – фантастический огромный город, очень приличные карманные деньги, сборы на Юге, зарубежные турниры, ликующие трибуны, фотографии в роскошных журналах, медали, красный флаг, поднимающийся под звуки гимна… Словом, эйфория.

Глава вторая

Моя ночная работа не могла быть единственной. Чем-то значимым хотелось наполнить и дни. Я вспомнила детские увлечения и, случайно познакомившись на одной из презентаций в Домжуре с художником Юрой (у нас был скоротечный, но красивый роман), надумала заняться всерьез книжной графикой. Юра провел со мной несколько занятий, и летом я поступила в Полиграфический институт. Даже отучилась там почти три курса. Одно время моих иллюстраций полно было в модных книжках, валявшихся на лотках по всей стране. Я очень быстро рисовала и действительно начала зарабатывать деньги картинками. Стало больше разъездов, что и заставило купить, наконец, машину – "семерку-жигули", подержанную, чтобы не выделяться среди братьев-художников, но хорошую – шестьдесят тысяч пробега в Германии. Начиналась какая-то совсем новая жизнь.

А Куницин не возражал против моих художеств. Даже наоборот – порадовался. А то он уже устал отмазывать меня от ментов в разных районах города по самым разным поводам. Я ведь жила без прописки и без трудовой книжки. Правда, был военный билет, который многое объяснял, а вот удостоверений афганца тогда еще никому не выдавали. В сентябре же я получила и трудовую, и студенческий билет – натуральные, "железные" документы прикрытия. А чуть раньше мне присвоили звание младшего лейтенанта. Формально я не могла стать офицером без высшего образования, но тут был какой-то особый случай. Почему? Для чего им понадобилось оформить меня в штат и выдать легендарную всесильную красную книжечку?

Книжечка давала право доступа в кое-какие внутренние помещения святая святых советского режима. Сделалась моя цель ближе? В сущности, да. Но с этой новой точки я еще лучше видела, как она далека, как недоступна. И это было, как в кошмаре, когда делаешь шаг из мрачного лабиринта, а вожделенная дверь – выход к свету, к свободе, к спасению лишь удаляется, делаешь еще шаг – она еще удаляется, и ты уже бежишь к ней со всех ног, а она все дальше, дальше, и уже нет сил бежать, и ты падаешь… и просыпаешься. Но просыпаются только ото сна. От жизни не просыпаются. От жизни умирают.

А я была уверена, что умирать просто не имею права. И я жила.

Глава третья

– Что же ты не звонишь, Малин? – загремел в тишине голос Трегубова.

– Изволю почивать, Иван Николаевич, – соврал Сергей. – Что-нибудь случилось?

– Да не то чтобы случилось, – как-то странно замялся Трегубов. – Просто… Где сейчас эта Лозова, которую ты просил перевести?

– А почему вы спрашиваете? – ревниво спросил Сергей.

– А потому, друг мой, что люди, которые маячили перед твоими окнами, знать не знают, кто ты такой, нужен ты им, как прошлогодний снег. И вели они не тебя, а Лозову.

Глава четвертая

Уже пять лет я не была спортсменкой, но зима по-прежнему ассоциировалась с турнирами, зима была не просто временем года, а сезоном. Я ничего не могла с собой поделать, я следила за всеми соревнованиями фигуристов, все-таки среди выступавших еще оставались те, кого я хорошо знала. Друзья? Да нет, не друзья, но с ними так тесно переплеталась моя прежняя жизнь, что было бы странно не интересоваться судьбой этих ребят, их успехами и неудачами.

Прошло два года. Меня уже не тянуло в Лужники и в ЦСКА. Было как-то не до того. Когда человек в течение двух лет четыре раза меняет профессию, и это притом, что за предыдущие два уже менял ее трижды – о самой первой, по существу детской профессии спортсменки остаются весьма слабые воспоминания. До восемьдесят восьмого года (как никак олимпийский все-таки!) у меня еще сохранялся этакий чисто академический, зрительский интерес к фигурному катанию. Но именно тогда в разгар сезона и ему пришел конец.

Стас Чистяков привел к нам в гости Виктора Снегова – Машкиного партнера. На предмет поговорить с Сергеем. Я ведь рассказывала Стасу, что Малин набирает в свое подразделение бывших спортсменов. Разумеется, он и не догадывался, что это за подразделение. Но надо всем КГБ еще витал некий ореол романтики, несмотря на перестройку. Сам Стас принципиально не хотел влезать в эту систему, но других не отговаривал, не считал себя вправе. Ну, мы и побеседовали с Виктором. Я не очень верила в положительный исход такой "вербовки": что-то всегда не нравилось мне в Машкином партнере, но это могло быть сугубо личным и наивно-детским, все-таки сколько лет прошло. Однако детское восприятие не подвело. Виктор изменился не в лучшую сторону: с успехом делал комсомольско-спорторговскую карьеру в "цекамоле", книг не читал совсем, даже газеты изредка (подчеркиваю – это в восемьдесят восьмом году!), на мировую политику демонстративно плевал, а в перестройке видел лишь одно: новые, исключительные, потрясающие возможности для добывания денег. В "цекамоле" уже начинал тогда раскручиваться некий полулегальный, кооперативный бизнес, и Виктор, похоже, стоял как раз у его истоков.

В общем разговор о делах довольно быстро увял, и с гораздо большим увлечением мы все четверо, даже Ясень, обсуждали, помнится, только что закончившуюся Олимпиаду. Но запомнился вечер совсем не поэтому. В девять, в программе "Время" сообщили о Сумгаите. Мы все обмерли. Даже Виктор, не читающий книг и газет. Все-таки тогда массовая резня была еще в диковинку.

Я повернулась к Ясеню и жутким громким шепотом спросила его, позабыв о всякой конспирации: