Президент исчез

Стаут Рекс

Часть первая

Понедельник — Панорама

Глава 1

Был понедельник, чуть позже восьми часов вечера.

Чик Моффет, перед тем как покинуть квартиру, словно прощаясь, положил руку на радиатор отопления. Тот был холодным. Стоял конец апреля, а в Вашингтоне это означало, что весна сделала все, что ей положено, и теперь собиралась отправиться дальше на север. Самые отчаянные мальцы ныряли в воды Потомака; лепестки прекрасных вишневых цветов, всеми забытые, увядали на зеленых лужайках, и в Управлении военно-морского флота форма одежды белого цвета стала обязательной для работ вне помещений.

Чик Моффет положил руку на радиатор просто в силу привычки, он едва ли даже заметил, что тот остыл. Стоя у окна, он медленно и с удовольствием оглядел в общем-то обычную, но радующую глаз комнату. Мебель принадлежала Моффету — и здесь в гостиной, и в расположенной за дверью справа небольшой спальне, к которой примыкала ванная комната, и в находившейся в дальнем конце квартиры кухне, где он частенько готовил. Обстановка гостиной включала в себя плетеные, светлого дерева стулья с подушками из синей искусственной кожи и одноцветный, без единого пятнышка коричневый ковер, который имел размер, достаточный, чтобы закрывать пол во всей комнате, оставляя открытыми лишь узкие полоски вдоль стен. Четыре или пять картин, что были развешаны по стенам на высоте человеческого роста, представляли собой репродукции пейзажей в серебристых багетах. Над письменным столом, стоявшим у стены напротив входной двери, красовалась большая фотография президента Соединенных Штатов с его дарственной надписью.

Чик проговорил вполголоса:

— Да, квартира-то что надо.

Глава 2

В тот самый момент, когда Чик Моффет с удовлетворением оглядывал свою комнату, Салли Вормен говорила миссис Уильям Роберт Браун:

— Можете ли вы представить себе что-либо более нелепое? Можете вы хотя бы вообразить что-нибудь подобное? Ведь я же должна как-то завершить сезон, не правда ли? И это при моем умении выискивать интересных людей! Нужно, чтобы присутствовал посол, — и я смогла пригласить посла Японии. Три лучших сенатора — и я пригласила каждого из них. А также единственного генерала во всем Вашингтоне, который способен смеяться, не наливаясь при этом кровью. А еще Сэма Эгнью, что само по себе является достижением, поскольку сезон гольфа начался и можно уже не надеяться, что удастся организовать партию для игры в покер. Уверяю вас: вряд ли можно собрать лучшее общество. И все отказались в последний момент! Пришлось доставать запасной список. Вы когда-нибудь видели подобное сборище?

В течение двух часов я сидела на телефоне и упрашивала — вы можете себе представить? — упрашивала их прийти на прием. И вот лучшее, что я смогла сделать!

Только посмотрите на этого старого дурака Блэнчарда.

Вот что я вам скажу, Мэйбл, я твердо убеждена, что президент решил выступить перед конгрессом со своим военным посланием во вторник двадцать девятого апреля только потому, что знал: прием и обед у меня назначены именно на этот день, а его послание — единственное, что может нарушить мои планы. Почему, спрошу я вас, он не мог…

Глава 3

Около девяти вечера, примерно в то время, когда гости Салли Вормен подбирали себе оружие, чтобы разделаться с жарким из цесарки, над кабиной небольшого родстера — потрепанного двухместного автомобиля с откинутым верхом — поднялся мужчина. Срывая горло, он стал произносить речь. Машина стояла на пересечении улиц Десятой и Си, в юго-восточном районе, не более чем в миле от самого Капитолия. Еще один человек, находившийся в родстере, сидел за рулем, и его стопа упиралась в педаль стартера, находясь в постоянной готовности нажать на нее. В свете уличных фонарей глаза шофера обшаривали полумрак тротуаров и проезжей части, и он беспрестанно вертел головой.

Группа людей, собравшаяся послушать оратора, была немногочисленной и постоянно меняла свои очертания, поскольку то один, то другой проталкивался за ее пределы, а вновь прибывшие вливались в нее. Оратор же кричал толпе:

— Им нужна кровь рабочих! А проливать ее придется вам и мне! Именно так! И это — конгресс, за который мы с вами голосовали. Это те парни, избранные нами, чтобы заседать в Капитолии, это они хотят переложить бремя войны на наши плечи. И президент. Да, именно президент! Конечно вы можете ворчать, вся эта проклятая страна может ворчать, а потом идти на войну и получить пулю в лоб! Я знаю, президенту хотелось бы выглядеть хорошим парнем, да он так и выглядел бы где-нибудь на чайной церемонии, но это не чайная церемония! Это — война, вы понимаете, олухи царя небесного, война! Завтра в полдень, то есть через пятнадцать часов, президент обратится к конгрессу. Он скажет: ему, мол, стыдно, но нам придется воевать. А может, он так и не скажет. И что же тогда?

Оратор остановился и тяжело, с надрывом откашлялся. Сидевший за рулем мужчина дернул его за рукав, оратор наклонился и выслушал слова, которые тот прошептал ему на ухо. После этого он кивнул, выпрямился и снова закричал толпе:

— Так что же тогда? А я вам скажу что! Тогда конгресс заявит ему, что он может убираться ко всем чертям, а они, конгрессмены, продолжат защищать честь нашей страны. Мою и вашу честь? Черта с два! Проливать мою и вашу кровь. Там, в Европе, стряпается новый коктейль, его приготовление, идет уже более года. Creme de sang — так назвали его. Это по-французски, а по-нашему получается «Крем-кровь». Не водица, а настоящая кровь! Кровь немецкая, кровь английская, французская, итальянская, русская, японская, польская — все взяты в оборот. Там проливаются реки крови, и океаны полнятся ею! Теперь они хотят, чтобы проливалась и наша кровь. Конгресс соберется завтра в полдень, и не важно, что скажет президент, конгрессмены проголосуют за то, чтобы послать нас на войну, в ад, который царит там. Вы это понимаете? Они пошлют на войну нас, рабочих. А это значит — тебя, меня, всех нас! Реки крови! Реки нашей крови! Однако конгрессмены могут передумать, если мы решительно выступим с протестом. Да, товарищи, они могут проголосовать и против войны! Ладно-ладно, смейся, ты, там! Конечно, я — коммунист. Родом я из Бостона, штат Массачусетс, и насколько мне известно, это территория Америки.

Глава 4

— В этом нет абсолютно никакого смысла, — произнес дородный седой джентльмен. — С таким же успехом я мог бы остаться в Нью-Йорке и спать в собственной кровати.

Стоявший рядом с ним молодой человек выглядел смущенным и расстроенным.

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказал он, — я даже представить себе не мог, что он откажется принять вас.

Помещение, в котором расположились четверо мужчин, было большим, элегантным, пропитанным духом уверенности в незыблемости существующего порядка. В стенных нишах находились шкафы, за современными раздвижными стеклянными дверцами которых рядами выстроились книги; сами стены были закрыты панелями темного дерева; выполненная с большим вкусом отделка бронзой эффектно завершала облицовку камина, а обтянутые коричневой кожей кресла удачно вписывались в общую цветовую гамму комнаты. Двое мужчин, один из которых был средних лет, лысый и с острым носом, а другой — старый и сморщенный, сидели у края большого стола в мавританском стиле и разглядывали титульный лист старинного фолианта. Седой джентльмен с комфортом устроился в кресле возле окна; на низеньком столике, что был расположен на расстоянии вытянутой руки от его кресла, стоял стакан с коктейлем. Перед этим джентльменом в позе глубокого почтения стоял мужчина помоложе, красивый, с мягкими чертами лица.

— Мне очень жаль, — повторил тот, что был помоложе. — Однако, если мне будет позволено высказать свою точку зрения, ваша поездка стоила того, чтобы ее совершить. Я думал, что вы сможете встретиться с президентом и склонить его на свою сторону, и просто поражен тем, что он отказался принять вас. В полдень я говорил по телефону с Роллинсом, и он сказал мне, что, в сущности, устроить эту встречу легко. Но я не знаю, может быть, у него ничего не вышло, может быть, переубедить президента оказалось невозможно; я уже в течение добрых двух месяцев даю работу журналистам, поручая им клеймить президента как человека колеблющегося. Полагаю, что вы заметили это?

Глава 5

Широко раскрытой ладонью миссис Бэртон прикрыла распахнутый в зевке рот.

— Ох, господи, господи, — сказала она и зевнула снова, — я полагаю, случись мне каждый вечер быть на ногах до одиннадцати часов, я бы вскорости привыкла к этому. Но никак не могу приспособиться к тому, что Гарри садится завтракать в полседьмого утра. Извините меня, миссис Бреннер. Да, вы абсолютно правы, и в этом не может быть никакого сомнения: если японцы выиграют войну, первое, что они сделают, отберут у нас Калифорнию и Небраску, а именно оттуда мы получаем продукты питания. Могу утверждать, что кое-что понимаю в этом, ведь мой муж — бакалейщик. Вы были бы изумлены, увидев названия местностей, которые встречаются на крышках ящиков и на картонках, — это просто потрясающе. Мэрион, у вас нет иного выхода, кроме как согласиться с этим: мы должны хотя бы защищать те районы, которые не дают нам умереть с голоду.

В ответ миссис Вотер презрительно фыркнула:

— Чепуха. Мне кажется, что мы уж как-нибудь исхитримся прокормить себя. Я считаю, что нам вообще нельзя ввязываться в войну. Да, именно это я и хочу сказать.

— Да бросьте вы! — вступил в разговор еще один голос. — Именно это говорит Чарльз нашим детям, когда они приходят из школы и начинают болтать о войне.

Часть вторая

Вторник — Состояние растерянности

Глава 1

В тот день, когда президент США выступает на объединенном заседании обеих палат конгресса, Вашингтон, раскинувшийся по берегам ленивого Потомака, превращается в столицу мира. Этот город, построенный людьми, которые привыкли самостоятельно определять свою судьбу, обычно довольствуется ролью этакого огромного доходного дома с меблированными комнатами для тех, чьим царствием небесным является общественное учреждение, а надежда на спасение заключена в ведомости на оплату труда. Но время от времени город пробуждается и неохотно осознает тот факт, что он является ядром самого могущественного и динамичного соединения из всей шестерки атомных групп, олицетворяющих крупнейшие империи мира. Такое бывает в день инаугурации президента — раз в четыре года; к таким же событиям отнесен день встречи Нового года.

Еще одной причиной подобного пробуждения, правда в гораздо меньших масштабах, является день, когда президент выступает в конгрессе. Видимые свидетельства отличия этого дня от любого другого едва различимы.

Просто больше полицейских прогуливаются по Пенсильвания-авеню, больше народу толпится на тротуарах, больше дорогих лимузинов направляется в Капитолий.

А еще чувствуется изменение в психологическом настрое обитателей города. Нет, общество здесь не бывает наэлектризовано до такой степени, как в Кливленде или в Сент-Луисе в день открытия чемпионата мира по бейсболу, однако и здесь пролетают искры и возникают такие разряды, которые в обычное время отсутствуют.

В десять часов утра находившийся в кабинете министра обороны генерал-майор Фрэнсис Каннингем выглянул из окна и, не оборачиваясь к хозяину кабинета, проворчал:

Глава 2

Галерею посетителей заполняли жены членов сената и палаты представителей, работники посольств, лоббисты, вдова экс-президента, вице-президент Американской федерации труда, жены судей, пестрое сборище государственных чиновников из различных бюро, комиссий и комитетов и небольшая группа тех, кто может быть отнесен к простому народу. Поскольку еще не прозвучал призыв соблюдать тишину в связи с началом работы сессии, шум, производимый множеством голосов, был оглушающим и характеризовался необычной высотой тона — настолько сильным было всеобщее напряжение. Здесь были собраны люди знающие; им была известна расстановка сил в палате представителей, выступающий за войну блок ястребов в сенате, они знали лиц, уполномоченных вести заседание, на котором будет присутствовать президент. Здесь знали всех в лицо, здесь было известно, что миссис Стэнли еще не прибыла и что важнее всего: здесь знали, что не только великая нация, но и весь мир, вся громадная, страдающая цивилизация затаила дыхание в ожидании того, что раньше всех увидят и услышат глаза и уши этой всеведующей публики.

Среди тех, кто оказался в ложе прессы, находились не только зрители, но и действующие лица драмы. Они, то исчезая, то появляясь снова, беспокойно передвигались с места на место, переговаривались друг с другом и оглядывали зал. Некоторые что-то писали в своих блокнотах. Здесь находились главы информационных бюро, звезды журналистики, а также все те газетчики рангом помельче, которым выпал случай попасть сюда.

И сами парламентарии, как сторонники правового решения вопросов, так и сторонники насильственных действий, в большинстве своем заняли места в зале; отдельные группы стояли в проходах, депутаты то выходили из гардеробов, то вновь скрывались в них; то тут, то там мелькали служители Капитолия. Среди ветеранов и лидеров политических группировок парламента был замечен Рейд, который стоял у стены рядом с членом палаты представителей Мортоном и, нахмурившись, слушал его, Коркоран, беседовавший с группой, включавшей в себя председателя палаты представителей и вице-президента; неподалеку переговаривались о чем-то сторонники мира Стерлинг и Джекмен. Аллена и Уилкокса видно не было, а Тилни сидел неподвижно, закрыв глаза и опустив подбородок на грудь. Все волновались, и нервы у всех были взвинчены, даже у тех, кто занимал низшую иерархическую ступень в стане парламентариев и заранее знал, как ему голосовать, что бы там ни случилось. Им, подобно статистам в театральной постановке, разрешалось разделять только тревоги и волнения, оставив всю славу ведущим артистам. Однако никто не мог лишить их права хотя бы на это.

В три минуты пополудни и председатель палаты, и вице-президент поднялись каждый на свою трибуну, последний стукнул деревянным молотком по столу, что-то пробормотал и свирепо оглядел зал. Шум голосов постепенно замер, члены парламента прошествовали к своим местам, снова раздался стук молотка, и в зале воцарилась тишина.

Секретарь палаты что-то начал читать, что именно — никто не слушал. Какой-то сенатор привстал из своего кресла; его опознали и тут же втянули в дискуссию о географии Соединенных Штатов Америки. Последние, опоздавшие покидали гардероб.

Глава 3

Во множестве сообщений и слухов, что циркулировали по Вашингтону во второй половине того вторника, очень трудно было отделить факты от вымыслов. В течение трех часов, возможно, половина граждан города узнала, что на президента совершено покушение и он убит. Где зародился этот слух, никто не знал, но он носился и по городу, и за его пределами.

Вот каким он был — полдень того вторника. Кроме того, говорили, что, чтобы принять решение, президенту Стэнли требуется дополнительное время, или что у него нервный срыв, или что он вдруг напился. А еще утверждалось, что он был убит красными или серорубашечниками, а то и вовсе япошками или же что ему быстро удалось добиться успеха в конгрессе. Самое странное было то, что подобные фантазии обсуждались не только простолюдинами, которым, так или иначе, дозволяется знать только то, что считается полезным для них, но и лицами, привыкшими оперативно получать более точную информацию. Несмотря на нечеловеческие усилия, руководство сената и палаты представителей, а также послы первого ранга и руководители агентств печати довольствовались сомнительной возможностью копаться в обрывках самых диких предположений и догадок.

В половине четвертого стало известно совершенно точно, что члены правительства вызваны в Белый дом.

В четыре часа дня в зале для пресс-конференций Государственной канцелярии США появился государственный секретарь. Он без излишних дипломатических тонкостей известил, что до окончания заседания кабинета министров никаких сведений дано не будет и что он не знает, когда оно закончится. С этими словами секретарь удалился, а представители прессы выли ему вслед от злости.

Но еще более уязвленным, чем законодатели внутри Капитолия, чувствовал себя народ, собравшийся перед его стенами, с тем чтобы продемонстрировать свое отношение к тому или иному вопросу. Первоначально во всем случившемся демонстранты увидели грязные происки, направленные на то, чтобы сокрушить их движение. Они завопили и стали озираться, дабы найти подходящую голову, которую стоит разбить, или кого-нибудь, кого можно сбить с ног. Однако полиция отнеслась к таким порывам серьезно, и вскоре стало ясно, что всеобщая неуверенность и неразбериха привели к тому, что настроение демонстрантов от боевого задора на грани готовности к самопожертвованию изменилось до состояния элементарной озлобленности. С такими проявлениями эмоций в толпе бороться гораздо легче, и демонстранты были безо всяких церемоний рассеяны, а площадь перед Капитолием очищена от пришельцев.