Бунт мужчинистов

Тенн Уильям

1. ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ ГУЛЬФИКА

Историки, занимающиеся периодом между 1990 и 2015 годами, до сих пор яростно спорят между собой о причинах Бунта мужчинистов. Некоторые рассматривают его как сексуальное землетрясение в масштабах всей страны, причем весьма запоздавшее. Другие настаивают на том, что один пожилой холостяк основал Движение только для того, чтобы избежать банкротства, не увидев в нем того жуткого монстра, в которого оно превратилось и который сожрал живьем и его самого.

Так вот, П. Эдуард Поллиглоу — последователи дали ему ласковое прозвище «Старина Пэп» — был последним представителем славившейся в течение многих поколений династии производителей мужской одежды. Принадлежавшая Поллиглоу фабрика выпускала изделия только одного наименования — универсальный мужской комбинезон — и всегда работала на полную мощность, пока не вошла в моду взаимозаменяемость мужской и женской одежды. И тогда совершенно неожиданно, казалось, всего за одну ночь, не стало рынка чисто мужских одеяний.

Поллиглоу решительно отказывался признавать, что и он сам, и весь его отлаженный производственный механизм стали теперь абсолютно никому не нужны в результате каприза моды. Неужели унификация одежды ликвидирует все половые отличия?

— Ну-ка, попробуйте заставить нас стерпеть подобное, — зубоскалил он поначалу. — Только попробуйте!

Тем не менее, испещренные красными чернилами

[1]

страницы гроссбухов фирмы показывали, что его братьям по полу, как бы недовольны подобным нововведением они ни были, все-таки приходилось терпеть такое положение.

2. ДОРСБЛАД

В тот день взбунтовались мужчинисты в одном из калифорнийских городов и взяли штурмом местную тюрьму. Вместе с карманниками всех мастей, взломщиками и запойными пьяницами на свободе оказался и некий Генри Дорсблад, человек, который провел в секции, отведенной под содержание неисправимых алиментщиков целых восемнадцать лет. Более чем кому-либо другому, именно Дорсбладу было суждено придать мужчинизму ярко выраженную политическую окраску и создать особый, характерный только для мужчинизма жаргон, изобиловавший необыкновенно яркими идиоматическими выражениями. Тот, кто когда-нибудь слышал этот жаргон, никогда не забудет его, как и могучий рев, исторгавшийся из тысяч мужских глоток, поющих популярную песнь:

«Адскопламенный Генри», «Ханк-Танк», «Ну-ка, выкуси — у Хэнка!», «Мужик из мужиков — Дорсблад!» — вот тот культурный герой, который завладел воображением американцев в еще большей мере, чем когда-то Билли де Кид, он же «Малыш Билли», прославившийся в семидесятые годы девятнадцатого столетия как минимум двадцатью убийствами за неполные двадцать два года жизни и увековеченный в доброй полусотне голливудских фильмов. И подобно Билли де Киду, Генри Дорсблад внешне был самым настоящим замухрышкой.

Необычайно низкорослый, рано облысевший, с безвольно отвисшей нижней челюстью и более чем солидным брюшком, юный Дорсблад не представлял ни малейшего интереса для подавляющего большинства женщин даже как жертва, с которой можно делать все, что вздумается. Тем не менее, хозяйка дома, в котором он снимал комнату, женщина более чем средних лет, заставила его вступить в брак с нею, когда ему было всего двадцать два года, после чего сразу же накупила в рассрочку на двенадцать тысяч долларов самой различной бытовой техники. Естественно, она рассчитывала провести остаток жизни в комфорте и довольстве. Дорсблад вполне оправдывал ее ожидания в течение нескольких лет, вкалывая, как проклятый, на двух работах в полные две смены и еще прихватывая по уик-эндам. Он был квалифицированным программистом компьютеров, начислявших зарплату. В те времена один такой работник вполне мог заменить две бухгалтерии, укомплектованные опытными бухгалтерами, и с лихвой отрабатывал свой довольно высокий заработок. Кроме того, таких программистов было не так уж много, и на рынке труда на них всегда существовал высокий спрос, что позволяло Дорсбладу не очень-то заботиться о завтрашнем дне. Однако изобретение самопрограммирующихся компьютеров положило конец этой безмятежной идиллии. В возрасте двадцати пяти лет Генри Дорсблад обнаружил, что стал жертвой технологического прогресса, пополнив многочисленную армию безработных полуголодных программистов, бродивших по улицам финансовых центров крупных городов Америки в поисках хотя бы поденной работы в какой-нибудь замшелой фирме, никак не решавшейся заменить допотопное, но до сих пор верой и правдой служившее оборудование. Он также отчаянно пытался стать специалистом по обслуживанию аппаратной части новейших самопрограммирующихся компьютеров. Однако двадцать пять лет оказались не совсем оптимальным возрастом для освоения новейшей техники. На таких как он, работники отделов кадров процветающих фирм смотрели как на граждан, получивших лишь начальное образование и не имеющих должной подготовки для учебы в старших классах средней школы. В течение какого-то времени он еще кое-как перебивался в качестве уборщика помещений, в которых эксплуатировались компьютеры, подметая полы, обильно засыпаемые в течение рабочего дня крохотными круглыми или прямоугольными конфетти, образующимися при работе перфораторов, готовящих программы на перфокартах или перфолентах для компьютеров. Но даже здесь наука и промышленность продвигались вперед семимильными шагами, габариты запоминающих устройств уменьшились настолько, что отпала необходимость в предварительной записи программ на особых носителях, а Генри Дорсблад снова оказался на улице без средств к существованию. Видя, как прямо на глазах тает ее банковский счет, миссис Дорсблад обратилась с жалобой в суд на то, что ее муж не в состоянии содержать семью. Генри Дорсбладу пришлось отправиться за решетку, а миссис Дорсблад удалось получить развод да еще и отсудить алименты — суд счел ее запросы весьма скромными и вполне благоразумными — в размере всего лишь каких-то трех четвертей от наибольшего заработка, который он когда-либо получал ранее. Будучи не в состоянии выплачивать даже чисто символические алименты в качестве демонстрации честности своих намерений, Генри Дорсблад так и остался в тюрьме как несостоятельный алиментщик. Раз в год на выездной сессии суда, в состав которого входили только женщины, ему задавали один и тот же вопрос: какие усилия он прилагает к тому, чтобы погасить задолженность и тем самым реабилитировать себя в глазах общества. Когда Дорсблад на одной из таких сессий в лукавой попытке уклониться от прямого ответа разразился целой речью, в которой пожаловался на то, что не так-то просто подыскать какую-либо работу, находясь безвылазно за решеткой, то получил серьезнейший разнос да еще схлопотал перевод в камеру особо строгого режима содержания. После этого он совсем замкнулся и озлобился, превратившись в типичного закоренелого неплательщика алиментов. Прошло восемнадцать лет. Его бывшая жена еще трижды вышла замуж, двух мужей похоронила, а третьего тоже упекла за решетку за отказ от уплаты алиментов. Поскольку злостное уклонение от выполнения супружеских обязанностей со стороны его преемников никоим образом не освобождало его самого от ответственности за собственную финансовую несостоятельность, Генри Дорсблад давно уже потерял всякую надежду выйти на свободу. Он научился гнать брагу в бидоне у себя под койкой и, что более существенно, с наслаждением ее глушить. Научился сворачивать сигареты из туалетной бумаги и табака, извлеченного из окурков, притаптываемых охранниками. И еще он научился думать. Он провел восемнадцать лет в размышлениях о том зле, воображаемом и настоящем, которое было ему причинено, восемнадцать лет изучал социальные причины подобного зла, восемнадцать лет читал только таких признанных классиков в области углубленного изучения взаимоотношений между полами, как Ницше, маркиз Де Сад, Мухаммед, Гитлер, Тарбер. Именно к этому периоду его жизни, заполненному глубокими раздумьями и напряженными нравственными поисками, следует присмотреться особенно пристально, если задаться вопросом, почему такое робкое и бессловесное ничтожество превратилось в самого горластого краснобая-агитатора, самого коварного политического лидера своей эпохи. Совершенно иной, новый Генри Дорсблад был выпущен на свободу толпой разъяренных мужчинистов. Он сразу же возглавил шествие как упившихся освободителей, так и опьяненных свободой бывших заключенных, своевременно выведя их из-под готового вот-вот рухнуть объятого пламенем пожара здания тюрьмы, и отбивая такт ударами столовой ложки по каске, сорванной с головы одного из охранников, начал разучивать вместе с ними сочиненную прямо на ходу песню, в которой толпа подстрекалась к еще более крупномасштабному бунту.

Тогдашние сильные мира сего довольно быстро научились с ним считаться. Вновь арестованный в одном из штатов и приговоренный к выдворению в Калифорнию, Дорсблад не соблаговолил дать интервью губернатору этого штата только на том основании, что это была женщина. Свободнорожденный гражданин мужского пола, упрямо твердил он, никогда не сможет смириться с политическим или судебным верховенством любой из женщин. Губернатор только улыбалась, глядя на то, как пузач-недомерок, закрыв глаза, прыгал козлом по камере и выкрикивал нараспев: «Кухни и юбки! Вуаль и чадра! Гаремы и бардаки!» Однако через неделю она уже не улыбалась, когда его последователи разгромили ее тюрьму и вынесли Генри на своих плечах, а тем более через год, когда не была избрана на повторный срок — и то, и другое несчастье ей пришлось пережить под аккомпанемент все тех же памятных выкриков.