Очерки старой Тюмени

Боярский Лев Владимирович

Захваткин Николай Степанович

Иванов Аркадий Александрович

Карнацевич Станислав Иосифович

Улыбин Алексей Степанович

Тюмень: П.П.Ш, 2011

На основе музейных и архивных материалов Л. Боярский и др. подготовили к печати сборник «Очерки старой Тюмени», в который включены воспоминания «наивных историографов» — Николая Захваткина, Аркадия Иванова, Николая Калугина, Станислава Карнацевича и Алексея Улыбина.

Очерки опубликованы в 2011 году в тюменском издательстве «П.П.Ш.» на средства подписчиков.

Предисловие

Определение жанра

Опубликованные в этой книге тексты относятся к тихой, таинственной области биографического жанра. С точки зрения отечественной ученой традиции, внимательной к формальной стороне старинных повествований, их следует включать в число

источников личного происхождения

, и именовать

мемуарами

. Мемуарами называют «

повествования о прошлом, которые основаны на личном опыте и собственной памяти повествователя

» (А. Г. Тартаковский)

[1]

. По мысли того же автора, мемуары в их подлинном смысле появляются тогда, когда возникает

историческое самосознание личности

, т. е. когда человек, записывающий свои воспоминания, начинает осознавать их историческую ценность для современников и последующих поколений. Мемуары, таким образом, предполагают читателя, адресата: иногда он хорошо известен автору, иногда неясен.

Это безусловно верно в отношении большинства тюменских воспоминаний, опубликованных ниже. Хранителями областного краеведческого музея, прежде всего Алексеем Ивановичем Харитоновым, начиная с 1950-х годов, проводилась работа по сбору воспоминаний жителей Тюмени, участников гражданской войны и установления Советской власти

[2]

. Однако, помимо санкционированных начальством воспоминаний о борьбе с контрреволюцией, на встречах ветеранов старики «травили байки» про повседневную жизнь в старой Тюмени, рассказывали о своем детстве и юности. Вероятно, при соответствующем оснащении мы бы имели сейчас замечательный фонд «

устной истории

», но диктофонов не было и записей на магнитофонную ленту практически не делалось. Единственным возможным вариантом были письменные воспоминания. Кто-то посоветовал старикам перенести свои рассказы на бумагу. Так в конце 1950-х — начале 1960-х гг. появилось несколько великолепных текстов, ярких образцов «народной истории». Среди них были и публикуемые в настоящем издании манускрипты, хранящиеся ныне в фондах Тюменского краеведческого музея.

Тюменские старожилы подчёркивали свою роль «

живого документа»

истории. Вот что, например, писал переплётчик А. А. Иванов: «

И хотелось бы помочь нашим читателям стать поближе к живым людям — документам прошлого. Не в обиду будь сказано тем историкам, которые пишут свои материалы на основании хранящихся в архивах документов и не верят в живого человека, для них бумажка это все: нет бумажки — нет человека. Я не против, чтобы историю писать по документам. Это очень важно. Но в документе всего не прочитаешь. Так как об этом расскажет живой человек

Автобиографический акт

Очевидно поэтому, что употребление термина «

мемуары

», вызывающего стойкие ассоциации с литературным жанром (воспоминания «участников исторических событий», писателей, военных, политиков), требует и еще одной оговорки: конечно же, напечатанные в этой книжке мемуарные тексты составлены авторами неискушенными. Трудовая биография многих из них была далека от высоких сфер и интеллектуальных занятий; лишь на склоне лет, на пенсионерском досуге, довелось им обратиться к перу. По аналогии с самодеятельными художниками, каждый из них может быть назван «

историком выходного дня

»; и, вероятно, каждый из них, сбиваясь на устную речь, тем не менее, следовал в своем творчестве, как некому смутному идеалу, определенным письменным образцам.

Можно убедиться, что рассказы тюменских старожилов не всегда соответствуют канону привычного, выстроенного по хронологии автобиографического повествования от первого лица:

автобиографией

в подлинном смысле можно назвать сочинение образованного С. И. Карнацевича, но, например, автобиография А. Г. Галкина, вероятнее всего, происходит из личного дела автора, беспорядочные записи А. А. Иванова о прошлом представляют собой копии отправленных писем в различные газеты и наброски к выступлениям перед школьниками, а текст А. С. Улыбина составлен как историческое сочинение о Тюмени начала XX в., своего рода «

наивная историография

». Для нас это жанровое разнообразие есть повод перейти от определения формального к определению социокультурному.

Действительно, общее, объединяющее эти воспоминания, лежит не в самих текстах, но как бы за ними. Американские исследовательницы С. Смит и Дж. Уотсон, издавшие пособие для чтения подобных народных мемуаров, предпочитают именовать их «

жизненными рассказами

» (life narratives)

[3]

. Главная отличительная черта «

жизненных рассказов

» — их самоописательный характер. Очевидно, что не все тексты, которые создаются людьми, желающими поведать другим о собственной жизни, являются автобиографиями в каноническом смысле, и наша книга тому подтверждение. Но, однако, все подобные тексты объединяет их социальная функция: все они представляют собой средство коммуникации между поколениями, материальное следствие того, что в указанной книжке называется

При таком подходе к воспоминаниям отдаляются на задний план различия между между устной речью и записью, но зато проясняются отношения, связывающие мемуариста с обеими эпохами его жизни — прошлой, о которой он вспоминает, и нынешней, в которой и для которой он вспоминает. Становится очевидной политическая сущность памяти: рассказы стариков, конечно же, посвящены субъективной «правде», а не объективным «фактам». Такое воспоминание представляет собой автопортрет автора, соединяющий фотографическую точность с творческим воображением, картину, на которой прошлое изображается современными красками и в духе нового времени. Вспоминающий не пассивен: он активно реконструирует прошлое, используя мнемонические образцы и модели той эпохи, в которой теперь живет, редактирует собственный жизненный опыт, чтобы утвердиться в своей роли «

Общее в воспоминаниях старожилов

Темы, сюжеты, особые краски воспоминаний зависят не только от личности рассказчика. Как явление социальное, «

автобиографический акт

» предполагает участие многих сторон: книжка Смит-Уотсон хороша тем, что предоставляет их читателю прямо списком. Следуя этому перечню, мы можем составить собственную программу исследования тюменских воспоминаний, исследования будущего — ведь по многим пунктам у нас сейчас недостаточно информации:

1) О

вдохновителях

проекта по сбору тюменских воспоминаний мы уже упоминали выше, здесь важна роль музейщиков и общая атмосфера 1950-х — ранних 1970-х, стимулировавших мнемоническую активность простого cоветского пенсионера; лучшим примером является А. А. Иванов, пробовавший себя в роли газетного корреспондента, ветерана, выступавшего перед пионерами и т. д.;

2) Для воспоминаний тюменских старожилов характерно сильнейшее ощущение

места

: все они патриоты города, затерянного на просторах западно-сибирской равнины, мемуары их представляют собой цельный корпус источников по истории повседневности. Более того, все наши авторы принадлежат к одному времени, первому десятилетию XX в., и даже отчасти происходят из одной социальной группы: многие из них были «газетными мальчиками», торговавшими печатными изданиями на Царской улице;

3) Личность каждого из

авторов

может быть представлена как ансамбль трёх «Я»: во-первых, это

рассказчик

, который не всегда совпадает с героем повествования, и может говорить об авторе воспоминаний в третьем лице (мы встречаемся с этим явлением в текстах А. А. Иванова и Н. С. Захваткина, возможно, оно отражает стремление рассказчика оставаться беспристрастным историком); это

протагонист

, непосредственный участник повествования, та версия собственного молодого «Я», которая наиболее устраивает пожилого воспоминателя, и замечательно его характеризует; наконец, это

цензор

, который подвергает воспоминание соответствующей духу времени идеологической обработке. Все наши тюменские мемуары полны риторических конструкций, без которых невозможно представить советский рассказ о тяжелом дореволюционном прошлом; тусклый и багровый, этот мрачный тацитовский колорит окрашивает даже самые светлые детские воспоминания;

Николай Захваткин

Детство и юность Марасана

Захваткин Николай Степанович (1903–1995).

Работник торговли, спортсмен-тяжелоатлет, спортивный судья. Служил во флоте матросом-электриком на канонерской лодке «Троцкий», с 1928 по 1938 г. — сотрудник ОГПУ-НКВД, принимал участие в репрессиях. В 1938 г. уволен из органов и исключён из партии. Был директором ресторана станции Тюмень, в 1958–1965 гг., вплоть до ухода на пенсию, директор гастронома. Трижды вступал в партию (РСДРП, ВКП(б), КПРФ), дважды был исключён из ВКП(б) и КПСС (1938 г., 1958 г., в КПСС больше не вступал).

Отец Марасана Степан вырос в сиротстве — без отца. Мать его работала няней у господ. Степанушко — так называла его мать, находился в чужих людях, кормился тем, что приносила его мать: остатки с господского стола, что постоянно выбрасывалось для рогатого скота и собакам.

На такое житье никто не жаловался. Степан был и рос крепким, здоровым парнишком. Мать возлагала на него большие надежды в будущей жизни. Степан не обременял свою мать и квартиросдатчика, которому отводился угол на кухне или на сеновале.