«1212» передает

Бургер Хануш

Западная Европа, 1944–1946 гг. Управление стратегических служб американской армии приглашает на новую радиостанцию опытного пропагандиста, сержанта Петера Градеца. Вещающая на длине волны 1212 м, эта радиостанция выдает себя за немецкую с целью дезинформировать противника. Однако вскоре Петер выясняет, что коррумпированное руководство радиостанции «1212» ведет двойную игру, преследуя цели, идущие вразрез с союзническим долгом. Петер начинает собирать разоблачающие факты…

Операция «Анни»

Это началось в Люксембурге

На рассвете был воздушный налет. Сигнал тревоги раздался, как обычно, с опозданием, когда рвались уже первые бомбы. Летчикам, наверное, было дано задание нанести удар по вокзалу и цистернам с горючим, что находились на футбольном поле рядом с улицей Брассер. Но бомбы падали беспорядочно. Воздушные асы, восседавшие в командирских кабинах из плексигласа, по-видимому, не смогли выйти на заданную цель и теперь, на обратном пути, освобождались от своего груза, сбрасывая его куда попало. Верховное главнокомандование вермахта могло с гордостью записать на свой счет: сожжены три крестьянских дома под Эхтернахом, разрушена школа в Пфаффентале, остальные бомбы образовали в чистом поле большие воронки.

Из сбитого Ю-88 выпрыгнули на парашютах три летчика. Бинго и я сразу же выехали туда на мотоцикле, так как нам во что бы то ни стало нужно было достать свежий материал для очередной вечерней передачи.

Бортрадист получил сильное сотрясение мозга и не мог говорить. Двух других можно было допрашивать: у одного — перелом ноги в двух местах, у другого — вывихнута рука и исцарапано лицо. Люксембургские крестьяне, задержавшие гитлеровцев, не церемонились с теми. Их летная форма, подбитая овчиной, была вся в грязи. И теперь три немецких аса валялись у забора рядом с сараем, куда жители снесли тела девяти школьников, погибших во время воздушного налета.

Пленные не сообщили нам ничего нового: бомбардировщики были из эскадрильи, которая в течение шести недель действовала на Восточном фронте, а теперь находилась на отдыхе в Битбурге.

Откровенно говоря, это не было похоже на допрос. Мы мирно беседовали с пленными и привели в порядок наши сведения о противнике. В последнее время все происходившее вокруг все больше и больше напоминало мне шахматный турнир, после окончания которого противники идут в кафе и оживленно обсуждают некоторые партии.

Рыцари плаща и кинжала

В начале войны в Вашингтоне появились новые правительственные органы. По заданию верховного командования они выполняли самые различные функции. Каких тут только названий не было — УВИ

[2]

, ОСКБОВ

[3]

, КВПП

[4]

и таинственное УСС!

О таинственной деятельности УСС догадывался каждый американец хотя бы уже потому, что во главе этого органа стоял генерал-майор Уильям Донован, который еще в годы Первой мировой войны, будучи доверенным лицом президента Вильсона, выполнял многие секретные и несекретные задания. «Дикий Билл» — так называла его тогда пресса.

О методах УСС ходили всевозможные легенды. Так, например, осенью 1942 года сотрудники этой организации буквально «атаковали» простодушных беженцев из Европы, прибывших в Штаты, и начали скупать у них всевозможную одежду европейского покроя, вплоть до нижнего белья: для выполнения своих секретных делишек в оккупированной Европе агенты Донована стремились экипироваться так, чтобы комар носу не подточил. Продумано было все до последней пуговицы. Даже на кальсонах у этих агентов были пришиты ярлыки известных парижских или венских фирм.

Французам — офицерам иностранного легиона поручалось научить курсантов УСС карточной игре «Бело» и отучить их во время еды перебрасывать вилку, подобно жонглерам, из левой руки в правую, как это делают все американцы.

Жена владельца одного универсального магазина, которая раньше обычно проводила лето в Бретани, по секрету рассказала своим подругам, что ее настоятельно просили передать в распоряжение УСС несколько сот метров узкой пленки, на которой эта дама была увековечена в самых забавных позах на фоне широко известных достопримечательностей Атлантического побережья.

Игра в замке

О майоре Шонесси впервые мы услышали после взятия Шербура.

Очевидцы в один голос утверждали, что он бесстрашно вывел джип на позиции немцев около порта. Рядом с Шонесси сидел капрал, говоривший по-немецки. Капрал, бывший служащий отеля в Карлсруэ, должен был призвать немцев сдать город без сопротивления. Гитлеровский гарнизон сдался, и прежде всего потому, что призыв капрала эффективно поддержала батарея полевой артиллерии. Капрала при этом ранило осколком снаряда в правое бедро, а о поступке майора через три дня написали газеты «Филадельфиа инкуайер» и «Чикаго трибюн». Последняя напечатала статью с нарочито сентиментальным заголовком, которыми грешат лишь провинциальные газеты: «Парень из нашего города достойно проявил себя».

Таким образом, когда мы встретились с Шонесси, первое боевое крещение у него было уже позади. В то время он был, между прочим, еще капитаном. Звание майора ему присвоили позднее, в Париже…

Наша небольшая группа состояла из людей, хорошо знающих языки. Мы уже успели кое-что повидать, например, несколько жарких деньков на участке высадки «Омаха». Нас было четверо, и мы считались головным отрядом нашей части, которая в то время еще находилась в Южной Англии.

Спустя три дня после взятия Шербура, когда мы, усталые как черти, тащились по шоссе, ведущему от Грап-Кам-сюр-Мер в Изиньи, возле нас остановился джип. Вот тогда мы впервые и услышали вялый, трескучий голос Шонесси.

Кирпичный завод в Рамбуйе

Моя вторая встреча с майором Шонесси состоялась через восемь недель, во время освобождения Парижа. До этого мы находились в Коломье. Наши нескладные и чересчур высокие радиовещательные установки, смонтированные на автомашинах, постоянно привлекали внимание противника, который сразу же открывал по ним огонь. Солдаты за это ненавидели нас. Успехи же наши были практически равны нулю. Отчего все так получалось, мы и сами не могли понять. В нашем лагере в штате Мэриленд был сержант финн по фамилии Авакиви. В прошлом он сражался в Интернациональной бригаде имени Авраама Линкольна в Испании (между прочим, за это его не произвели в офицеры и не послали на фронт). От Авакиви мы узнали об успешном применении громкоговорителей в Испании.

С Восточного фронта время от времени также поступали известия об успехах устной пропаганды. Но никто не мог толком рассказать, к каким методам прибегали русские. Я несколько раз пытался поговорить об этом с профессиональным журналистом капитаном Фридменом, который только что принял руководство нашей пропагандой.

— Конечно, у русских есть свой метод, но он не годится для нас… — улыбался капитан.

Наша небольшая походная типография работала успешно. В ней печатались короткие воззвания к солдатам и офицерам гитлеровских частей, которые находились на нашем участке фронта. Мы от души радовались, когда нам сообщали, что у перебежчиков обнаруживали нашу литературную продукцию.

Мои приключения, которые вновь свели меня с Шонесси, начались 18 августа 1944 года на залитом солнцем лугу у Сент-Совер, в Нормандии. У меня на коленях лежало предписание. В нем говорилось, что техник-сержант Петр Градец направляется в разведывательную группу, которая с 19 августа 1944 года приступает к выполнению специального задания, и так далее.

«Бернкастельский доктор»

Итак, 6 октября 1944 года я сидел на первом этаже люксембургской радиостанции в парадной канцелярии напротив майора Патрика Шонесси, на отворотах френча которого красовались скрещенные винтовки американской пехоты, хотя, вероятно, майор ни разу не заглядывал в эти винтовки.

— Мой вопрос, хотите ли вы сотрудничать со мной, — чистая формальность, — повторил Шонесси. — С вашим капитаном в Спа мы уже все обговорили.

Я прекрасно понимал, что в случае отказа организация, на которую работал майор, могла сделать со мной все что угодно. Следовательно, меня вежливо принуждали, а это было мне совсем не по душе.

Зачем я ему понадобился? Там, в Штатах, я никогда его не встречал. Между агентом чикагской рекламной фирмы и проживающим в Нью-Йорке скромным чехословацким пейзажистом, который с грехом пополам зарабатывал на кусок хлеба, не существовало никаких точек соприкосновения.

А теперь майор несколько раз заступался за меня и оказывал различные услуги. Именно благодаря ему я участвовал во вступлении американских войск в Париж.

Домой

Без господ

Все окна были распахнуты настежь, и солнце проникало внутрь комнаты, освещая убогую мебель. Масляные картины, казалось, вот-вот вылезут из своих рам. От плюшевых занавесей пахло табачным дымом. В саду, где еще позавчера стояли наши машины с передающей аппаратурой, в огромных лужах плавали окурки и обертки от жевательной резинки. Вилла на улице Брассер опустела. Точнее, почти опустела, так как Тони Брейер и я еще жили в ней. По утрам мы варили в опустевшей кухне кофе, а в остальном ничем не отличались от других солдат.

За одну ночь обитатели виллы разъехались во все стороны. И мадам Бишет наконец-то смогла вернуться в свою Францию. Полковник Макдугал улетел в Висбаден. Шонесси поселился в Бад Наугейме, в отеле «Бристоль». Георг, как служащий военной администрации, выехал в Трир, а многочисленные редакторы, дикторы, писатели и надзиратели вернулись в свои подразделения, надеясь выгодно устроиться в будущей военной администрации в оккупированной Германии.

Остались на вилле только Тони и я. Наша миссия казалась нам смехотворной, совсем неважной и скучной…

Капитан Фридмен и его группа, которую Гектор Лансон по обыкновению называл «венгерским чудом», также «ушли вперед», чтобы под руководством Ганса Хабеса организовать несколько немецких газет.

Радиопередачи для солдат германского вермахта резко сокращались, как и сам вермахт, и теперь, до полной ликвидации противника, должны были состоять только из самых важнейших известий с фронта и комментариев.

Направление: домой!

Маленький «рено» трясло и подбрасывало. Ветер свистел в ушах. Обе канистры с бензином ерзали по багажнику, а я и Тони распевали песни, какие только приходили нам в голову.

Все это казалось просто невероятным. Нелегко было поверить, что война и Третий рейх вдруг перестали существовать. Теперь мы смотрели на мир совсем другими глазами, хотя ландшафт вокруг нас был таким же, как и вчера: повсюду следы гусениц танков, колючая проволока, многочисленные дорожные указатели.

Зато в селах все было иначе. На крыше любого домика торчал национальный флаг Люксембурга, а в окнах пестрели фотографии великой герцогини и командующих союзническими войсками. На улицах небольшими группами стояли крестьяне и, приветствуя нас шляпами, лишний раз убеждались: правда ли, что кончилась война. Им было приятно слышать радостный ответ.

У Гревенмахера мы вышли к Мозелю. Здесь дорогу нам преградил духовой оркестр. Нас заставили выпить по одной (если бы только по одной!). Мы сразу же захмелели, так как с самого утра ничего не ели, а ночью спали не более двух часов…

Вассербилих встретил нас неприветливо. Там, где слева в Мозель впадает Зауер, проходила граница с Германией. Через эту пограничную речушку был перекинут временный мост.

Свет из прошлого…

К нам пробирался какой-то толстый господин. Мы беспомощно стояли перед отелем «Флора». Это был последний отель, в котором мы пытались остановиться на ночлег. Но все кровати уже занимали красноармейцы. Узнав, что мы американцы, толстый господин на довольно беглом английском языке предложил нам переночевать у себя.

Он вместе с женой и мачехой занимал целый этаж. Каким образом ему удалось удержать за собой семь комнат в период оккупации, осталось для нас загадкой. Нас с Блейером поселили вместе, Шонесси получил отдельную комнату. Джо остался в городе у одной девицы.

— Можешь идти, но завтра ровно в девять — чтоб быть здесь! Да смотри выспись! — крикнул ему вдогонку Шонесси.

Толстый господин оказался владельцем известной консервной фабрики. Я сразу же вспомнил рекламу этой фабрики. Господин был монополистом в этой области.

На рукаве у него была красная повязка, однако, как только хозяин захлопнул за собой входную дверь, первым делом он снял эту повязку.

Почему так поздно?

Доктор Машка, эпидемиолог по специальности, был доцентом Евы. Она не раз рассказывала мне о нем… И как только я запамятовал это!

Судьба доктора Машки сложилась следующим образом. Осенью 1944 года некоторые врачи-патриоты обратились к своим коллегам с призывом принять необходимые меры предосторожности на случай возникновения эпидемии. Близился конец войны. Скоро из концлагерей будут выпущены на свободу сотни тысяч узников. И, безусловно, это создаст опасность распространения различных болезней.

Подпольное руководство коммунистической партии откликнулось на этот призыв. Машка не был коммунистом, но он был известен как патриот, и потому его тоже не обошли стороной…

Тайно от гестапо собирались медикаменты, инструменты для взятия проб, стерилизаторы и тому подобное. Формировались группы врачей и сестер, похищалось горючее для автомашин.

В апреле 1945 года Машке стало известно, что в Кениггреце тридцать шесть случаев подозрительного заболевания. Судя по всему, это был сыпной тиф.