Принуждение, капитал и европейские государства. 990– 1992 гг

Тилли Чарльз

Георгий Дерлугьян. Военно–налоговая теория государства

Перед вами итоговая работа одного из наиболее влиятельных сегодня исторических социологов. Благодаря своей легендарной собранности и самодисциплине Чарльз Тилли успел написать очень много — более тридцати книг плюс сотни статей, научных обзоров и рецензий. Известность пришла к нему в 1964 г. уже с первой монографией, название которой состояло из всего–навсего одного, хотя исключительно знакового топонима «Вандея»

[1]

. Там, где профессиональные историки ранее лишь описывали с точки зрения якобинского Парижа либо с позиций патриотического краеведения печально известное и малопонятное контрреволюционное восстание конца XVIII в., Тилли увидел социологическую проблему объяснения

вариативности

политических и идеологических альянсов времен Великой французской революции. Почему в аристократическо-плебейском Париже, столице дворцов и трущоб, торжествует радикализм, в зажиточной Жиронде — осторожная и в итоге обреченная буржуазная умеренность, а в провинциальной глуши Вандеи французские крестьяне так ожесточенно отстаивают вроде бы дряхлые структуры феодально–клерикального угнетения? Крепкая социологическая теория, считал Тилли, должна уметь объяснить не только предполагаемую центральную норму (революционное брожение Парижа тех лет), но и различные местные «отклонения» от нормы — тем более что этих отклонений, от Аквитании до Эльзаса, набиралось статистическое большинство случаев, и притом полное местного разнообразия.

Вместо обычных для прежних поколений историков эрудированных и порою элегантных, но несистематичных рассуждений о характере французских провинций, Тилли выдвинул общую модель с множественными переменными, которую можно было протестировать на эмпирическом материале по самым различным параметрам: демография, классовый состав местностей, характер землевладения, административные практики Старого режима, доступ к рынкам, плотность сети дорог, уровень грамотности, присутствие центральной бюрократии в лице суперинтендантов либо сеньориального косвенного управления замков и аббатств, дислокация королевских гарнизонов, наличие или отсутствие крупных региональных городов. Такая задача потребовала долгого сидения в архивах, чем ранее занимались только историки, но никак не социологи, тем более американские. В дело были пущены все виды источников, причем не столько политические речи, письма и мемуары видных деятелей или декреты властей, сколько всевозможная архивная мелочовка, которой в Европе сохранилось ох как немало. Тут дворянские прошения и крестьянские жалобы, амбарные книги, рекрутские росписи, приходские регистрации крещений и смертей, податные списки, судебные тяжбы, закладные и векселя, контракты и деловая переписка, рыночные прейскуранты далеких лет, статистические таблицы и старинные карты. «Вандея» Тилли стала такой знаменитой, поскольку наглядно, в реальном деле, показала, как социология и история могут взаимоусиливать друг друга.

Все эти массовые архивные материалы в принципе были давно известны, но в них долго не замечали особой драматичности и тем более фундаментальной значимости. Конечно, к тому времени, где–то с конца 1950–х гг., становится очевиден переворот в науке о прошлом, начатый еще до войны школой журнала «Анналы» под многолетним предводительством многомудрого и всезнающего Фернана Броделя. Но «Анналисты» все–таки оставались включены в профессиональную гильдию французских историков. Даже вводя в оборот новые, структурно–долгосрочные, темы и массовые обиходные источники они по–прежнему чурались теоретических моделей, относя подобные занятия к чуждой им епархии экономистов, политологов и социологов. Это прекрасно видно на примере работ самого Броделя, который в каждой главке берет некий феномен или взаимосвязь, приводит массу интереснейших и порою неожиданных деталей, углубляет картинку, высказывает целый ряд обобщающих рассуждений, наводящих на новые, более широкие обобщения — и затем переходит к следующему разделу в своем грандиозном историческом повествовании. Броделя интересовали именно взаимосвязи множества деталей и неочевидные обобщения, он мастерски ткал свое богатое, плотно текстурированное историческое полотно, оставляя другим выявлять более абстрактные причинно-следственные цепочки.

Научные революции, как показывает Рэндалл Коллинз, совершаются не одиночками, какими угодно блестящими, а авангардными интеллектуальными движениями, целыми группами единомышленников, попутчиков и, неизбежно, также соперников, оказавшихся в некий момент на переднем крае своих социальных сетей

Сам Тилли (как и Валлерстайн) совершенно не был склонен к бунтам и конфликтам. Неизменно веселый и приветливый Тилли, всегда готовый помочь с организацией очередной конференции или защитой диссертации, оставался даже на пике своего научного влияния и славы вполне доступен, поскольку обладал заразительно искренним интеллектуальным любопытством. Он постоянно чтото писал, мастерил какие–то аргументы и гипотезы. Когда несколько лет назад пронеслась обескураживающая весть, что у Тилли обнаружен рак, он нашел силы появиться на ежегодной конференции Американской социологической ассоциации и блестяще выступить на пленарном заседании, посвященном памяти его друга Пьера Бурдье. Медицина либо жизнестойкость Тилли, казалось, творили чудеса. Раз за разом он возвращался из больницы, измученный и безволосый после химиотерапии, объявляя потрясенной и ликующей аудитории, что слухи о его кончине по–прежнему преувеличены. Более того, каждый раз он писал в больнице по новой книге. Очевидно это то, что поддерживало в Тилли энергию и волю к жизни. Болезнь взяла свое лишь весной 2008 г.

Предисловие

Я это называю творческим неврозом, имея в виду искусство превращения собственных непреодолимых влечений и страхов в интеллектуальную продукцию. Предлагаемая вниманию читателей книга может служить иллюстрацией этого явления. В настоящем случае мое стремление обнаружить или придумать симметрию в сложных событиях соединилось с желанием уйти от другой тягостной и ответственной задачи, которая к тому же была не так заманчива. Читатель настоящей книги с легкостью заметит приметы моего непреодолимого стремления к порядку и простоте. Второй мотив, впрочем, следует несколько разъяснить. И раньше я неоднократно брался за трудную работу, чтобы избежать другой, которая мне представлялась неприятной и мучительной. На этот раз, принявшись вместе с Вимом Блокмансом собирать материалы по взаимодействию городов и государств в Европе, я начал писать исключительно амбициозную книгу, сравнивая роль определенных городов и государств в нескольких частях Европы начиная с 1000 г. н.э.

Настоящей книгой я намеревался ответить на смелый вызов Пери Андерсона: «Сегодня, когда «история снизу», став лозунгом марксистов и немарксистов, принесла значительные плоды в нашем понимании прошлого, необходимо тем не менее вспомнить одну из аксиом исторического материализма: вечная борьба классов разрешается в конечном счете на

политическом

— а не экономическом или культурном — уровне общества. Другими словами, покуда существуют классы, главные изменения в производственных отношениях завершаются созданием и разрушением государств» (Anderson, 1974: 11). Я надеялся в новой книге соединить три главных своих интереса: история и динамика коллективного действия, процесс урбанизации и формирование национальных государств.

Я понимал, что подобная работа потребует обращения к экзотическим источникам и знания языков, не говоря уже о том, чтобы составлять громадные списки и рассматривать статистические выкладки, находя для каждой подходящее место. Я начал писать и скоро обнаружил, что зарываюсь в материал, обращаясь за ним в самые невероятные места, что мне приходится учить новые языки и вспоминать уже известные. Корнельский университет предоставил мне возможность проверить некоторые основополагающие идеи книги, где я прочитал в 1987 г. курс. Впрочем, обсуждение в Итаке показало, что мои идеи еще плохо оформлены, но сам вопрос очень важен и заслуживает дальнейшей продолжительной над ним работы.

Когда в феврале–марте 1988 г. я работал над этой книгой, я читал лекции в Institut d’Etudes Politiques в Париже. (За предоставленную возможность я должен поблагодарить Алена Ланселота и Пьера Бирнбаума, я также благодарю Клеменс Хеллер за оказанную мне фондом Maison des Sciences de l’Homme поддержку во время моего пребывания в Париже). Между лекциями я планировал поработать в парижских архивах. Но почти сразу стал читать лекции о европейских городах и государствах. Размышляя над интересными возникавшими у слушателей вопросами, я понял, что на подходе новая книга: гораздо более всеобъемлющая, краткая и одновременно выполнимая, чем та, которую я уже начал писать. Занявшись этой новой книгой, я смогу с честью (хотя и временно) выйти из пугающе громадного проекта. Вместо того чтобы ходить в архив, я оставался работать дома и начал быстро строчить новый том. Начавшейся работе нисколько не мешали мои (скорректированные относительно новых задач) лекции, так что, когда в конце марта я вернулся в Нью–Йорк, основные главы новой книги были уже написаны.

Оставив другие планы, для реализации которых Фонд Рассел Сейдж предоставил мне оплаченный годовой отпуск, я бросился к компьютеру и продолжил работу над начатой книгой. (В продолжение этого времени Полин Ротштайн и ее помощники в Рассел Сейдж предоставляли мне неоценимую помощь с книжными источниками, Камил Йеззи очень облегчала повседневную работу, Эрик Уоннер и Питер де Жаноси великодушно меня поддерживали, а Роберт Мертон и Вивиана Зелизер вдохновляли меня на рассмотрение больших структур, широких процессов и на масштабные сравнения.) К июлю 1988 г. был уже готов первый, хотя и не окончательный вариант книги. Этот первый вариант и последующие назывались (соответственно):