Дети заката

Алексеев Тимофей

В увлекательном романе Тимофея Алексеева, члена Союза писателей России, события разворачиваются и в начале первого тысячелетия, и в наши дни. Хотя участвует в них один и тот же человек.

Со времен пророка Заратуштры волхвам славян был известен напиток перемещения во времени и измерении. Но воспользоваться им мог только вольный человек, никогда не носивший имени раба, и только во спасение родов славянских от рабства и гибели. И покуда на Руси есть люди, встречающие зарю, хранящие нравственность, самобытность и волю, — народ Руси непобедим!

Добро и Зло… Мужское и Женское начала… Все и всегда должно находиться в гармонии, чтобы не произошло мутации и исчезновения человечества. Это равновесие и оберегает род Невзора, ушедший в небытие от порабощения…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КОМА

Глава 1

Дмитрия Ковалёва искали тринадцать дней. Сначала родственники, потом всей деревней, а после уже привлекли областную службу МЧС и местный леспромхоз.

Дмитрий ушёл на два дня в тайгу и должен был явиться в субботу вечером, к бане, — так обещал жене Валентине. Но прошло два дня, потом ещё два — Дмитрия не было. Сначала Валентина не беспокоилась: бывало, пропадал в лесу и по неделе — такой уж был человек. Но он всегда предупреждал, что может задержаться. А в этот раз ушёл избушку на Каменной речке поправить да на дрова сушняка напилить: когда начнётся охота, некогда станет заниматься хозяйством. До солнца на путик охотничий встанешь — только ночью возвратишься.

И лишь после четвертого дня защемило сердце у Валентины — уж не случилось ли чего? Сначала отправила брата на Каменную, однако вернулся тот ни с чем.

— Леший, он и есть Леший, — сказал. — Чего с него взять?

— Что? Нету?! — ахнула, ужаснулась и обмерла сестра.

Глава 2

Над берёзовым лесом выплывало светило, летнее, радостное. Лучами своими обливало молодые зелёные листья на берёзах, обнажая от темноты их белые стволы. Туман, как лёгкая косынка, голубоватым волнением качался и уплывал в синие небеса. Щебет птиц струился отовсюду, качая ветви. Просторно и хорошо! Душа радуется от леса белого, от запаха травы. А солнце играет, смеётся, глядеть невозможно, как будто корона золотая на нём, заставляет глаз опустить долу…

Невзор стоял на высоком берегу и шептал никому неведомые слова, обращаясь к голубоватой дали, простирающейся за рекой. Рано. Никого ещё нет на краю леса, но скоро потянутся все: и малый, и старый — все придут поклониться Даждьбогу. Только вот неспокойно на душе последние годы. Люд по его земле идёт незнакомый. Даже не идёт, а бежит, чтоб скрыться в лесах от силы, что ползёт на Русь. А виною всему свои же князья, которые стали чужому богу поклоняться да в жертву свой народ приносить…

Бежит люд веру свою сохранить. Только куда убежишь, когда вокруг уже церкви да монастыри строят. Словно злые кочевники селения окружают, чтобы никого не выпустить некрещёным. Все должны предстать перед их новым богом, голову до земли склонить, выражая рабское повиновение. И весь род Невзора тоже давно бежит по Руси. Ещё и самого Невзора не было, а деды его уходили от крещения. Но оно шло за ними следом, словно чума. И люди, только отстроив новые дома, снова уходили. И так несколько поколений. Некоторые роды останавливались на понравившихся плодородных землях и принимали новую веру, тем самым думая обрести наконец-то покой.

Род Невзора, наверное, уже был последним непокорённым родом. Он бежал по земле, отыскивая глухие уголки, куда ещё не пришли черные люди-монахи, а несмиренных «язычников поганых» гнали ещё глубже, за Уральский камень, пока Невзор не остановился на каменистой реке, где было много лесов и лугов. Сам владыка Даждьбог, коему поклонялся род, наградил внуков за их вековые мытарства.

Глава 3

Ну, вот он, последний виток водоворота. И даже не виток — полвитка. И воронка, в которой нет воды. Яма! Глубокая чёрная яма! И летит он, как в преисподнюю, вместе с обласом. А вода, она рядом, вокруг него. Колодец с водяными стенами. И уже над Лешим вода! Чёрной волной, словно крышкой, закрывает небо. Пропал и облас. Темнота. И он один в этой чёрной яме.

Но вот голубой поток живой воды, сильный и напористый, он бьёт из-под земли и даже в черноте колодца мерцает и светится. И это голубое, как небо, свечение обволакивает безжизненного Лешего, вдыхает в него свою живительную силу. А потом с силой и каким-то стеклянным звоном, словно о камень, разбивается сосуд, выталкивает его на чистый белый песок, искрящийся при солнечном свете.

И рассеялся туман, исчезла огромная птица, птица Гамаюн. Всюду голубое небо, как тот живительный поток, что выкинул Лешего на поверхность…

И вдруг, почувствовав свой вес, почувствовав земное притяжение, пал с неба наблюдавший, марлевый. Пал на распростёртое тело на белом песке, и они снова соединились. Снова стали одним целым — душа и тело. А в приоткрытые глаза, впервые за столько дней и ночей, пока крутил водоворот, резанул на мгновение земной свет. Первый земной свет…

Глава 4

Долго кричал людей Дмитрий. Голос уносился, рассыпался эхом по вечернему лесу и опять же возвращался к нему. Орал до хрипоты и боли в горле. Только тишина кругом на многие километры, в ответ одно лишь эхо летит. Заблудился… Ведь вроде и люди рядом были, машину слышал на старом лесовозном волоке, но теперь, конечно, уж уехали — не местные. Сам виноват: всё нетронутую бруснику искал, не любил по оборышам собирать. Вот и набрал… Тяжёлое ведро с ягодой оттягивало руки, но бросить жалко — столько трудов… Леший присел на гнилую, покрытую мхом валежину, поставил злополучное ведро у ног. Хотелось пить, но и воды рядом нет… Да и откуда в бору ей летом взяться?

Сначала, пока кричал да бегал, кидаясь из стороны в сторону, пытаясь отыскать тропинку или старый волок, было чувство страха, оно и заставляло его кричать да бегать. А когда сел вот на эту валежину, страх исчез, стало как-то всё равно. Наверное, от усталости. А может, потому что знал — не пропадёт! За бором-то всё одно пойма пойдёт, а там река. Лишь бы не закрутиться, а то будешь по одному месту ходить. Даже задремал, очнулся, когда солнце уже садилось. К ночи надо готовиться, место искать для ночлега.

Уже совсем смеркаться стало, когда добрёл до низины. Вот по этой низине и дошёл до небольшого ручья, что вытекал из болота. Припал к ручью, пил тепловатую воду, насилу жажду утолил. Бор кончился, лиственный лес пошёл кругом. Нашёл место повыше и, сняв с себя рубаху, высыпал ягоду на неё, оставшись в пятнистой энцефалитке. Поставил ведро с водой на костёр… Надо ночевать, всё равно ночь — поймой реки не пройдёшь, все глаза повыткнешь, а утро вечера мудренее. «А чего Лешему в лесу бояться?» — улыбнувшись сам себе, подумал о своей с детства прилипшей кличке.

Прозвище Леший Дмитрий носил давно, как начал себя помнить. Его первым так назвала сама мать за неугомонный характер. Да и родила она его в лесу, до райцентровской больницы не донесла. Одна дома в то время была, отец-то на Каменной речке соболя промышлял. А рожать — некогда ждать. Вот поутру, почуяв, что пора, и ушла одна ещё потемну. Только не суждено было дойти… И в заснеженном чернолесье, под разлапистой пихтой, среди зимы и появился на свет Дмитрий Ковалёв. Мать долго удивлялась, что роды прошли быстро и безболезненно и пацан появился крепкий да здоровый, заорал сразу. Да и как не заорать, когда после тёплой материнской утробы в снег шлёпнулся. Сначала-то она звала его ласково — Лесовичок. Это потом, когда подрос да озорничать начал, то и Лешим стал.

Глава 5

Всю долгую зиму терзали его мысли. Воспоминания настоящей жизни не приходили, оставалось всё, как было. Валентина, наблюдая за ним, грустнела лицом, понимая, что он может и не вспомнить то, что было у них в жизни. Дмитрий больше уединялся под разными предлогами: то уходил в лес, то уезжал в город в больницу. Она чувствовала, что его не отпустила та выдуманная история Лешего и Ведеи. Он изменился, словно и правда стал неродным. Даже дом для него стал чужим! Раньше что-то поправляет: то забор, то сараюшку — топор из рук не выпускает. А сейчас словно отрешился от всего. Будто не его это, и нет до этого дела. Сидит да только думает, а о чём — не говорит. Плакала, не показывая своих слёз, да только слезами разве поможешь. Понимала, что он вбил новую свою жизнь в голову и молчал, редко она его могла вытянуть на разговор.

Валентина даже поссорилась с ним, когда он отказался ехать с ней к врачу в психиатрическую больницу. Она увидела в нём другого Митю — резкого, не желающего слушать человека.

— В психушку хочешь меня упрятать? Не выйдет! Никуда я с тобой не поеду! Дурака из меня хочешь сделать?

— Митя, я хочу, чтобы память к тебе вернулась.

— О чём ты! Я всё помню! Разве можно это забыть…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РАВНОВЕСИЕ

Глава 1

По спустившимся наземь сумеркам печальными плачущими аккордами плыла музыка. Она, подобно туману, обволакивала землю, ложилась на темное ночное зеркало воды, а потом, коснувшись земли и реки, снова улетала в небо. Музыка не баюкала, а наоборот — поднимала в душе какую-то неустроенность и безысходность, от которой почему-то хотелось плакать или взять в руки топор и крушить все, что перед глазами.

А под темным небом все замерло, остановилось. Река, всегда бурлившая на камнях, затихла, словно слушала плач гитары, не смея прервать шумом своим и всплесками страдания струн. А звуки, собравшись в мелодию, уносились в безлунную ночь, к первым загоревшимся звездам, и, наверное, навсегда оставались там, замерзая в тёмном холодном небе осени.

Наконец последний, режущий ножом звук, словно прощальный крик, не дозвучал в ночи до конца, не допел, оборвался. Лопнула поющая болью струна, тенькнула испуганной синицей, а в уши ударила выстрелом тишина и контузией осталась в голове. И заплясало небо в реке, и закачались звёзды, пьяно мигая, а в камнях то ли засмеялась, то ли заплакала вода.

С треском напомнил о себе костер. Выхватило пламя одинокую сгорбленную фигуру человека и черный гитарный гриф, торчащий из огня. Он, словно оторванная рука с порванными жилами, с растопыренными от боли колка́ми, в последней агонии просил помощи. От жара огня струны еще пели, тихо-тихо, надо было только прислушаться. Этот звук, печальный и нежный, услышать мог не каждый, как не каждый может оценить старое вино. Но звук был. Было слышно последнее пение струн, только играл сейчас не человек — печальные октавы выводил огонь. И казалось, что в пламени костра склонились к партитурам огненные музыканты, исполняя реквием.

Человек у костра качался из стороны в сторону, зажав ладонями голову, чтобы не слышать музыки огня. Но звуки проникали в него, как проникает жар костра в озябшее тело. Он ловил эту музыку всей своей кожей, дышал ею. Когда она вытеснила из головы все мысли, заполнила его всего, человек закричал, стараясь заглушить звуки срывающимся голосом, но мелодия только усиливалась… И только тогда он понял, что эта музыка в нем живет, что она часть его организма, как сердце и легкие. Человек опустился на горячую траву у костра и закрыл глаза: он понял, что болен. И скорее всего, это новая, никому еще неведомая болезнь.

Глава 2

В невысоких, поросших пихтой и елью горах ударила гроза. Из темных, почти черных туч вылетела ломаная молния и огненным бичом хлестнула по сопкам. Треск долетел до реки после того, когда, ослепнув от молнии, человек разлепил веки, но ничего не увидел. В глазах от яркой вспышки кружили два расплавленных солнца. Они менялись в цвете: из ярко-красных становились то белыми с синеватым свечением, то белесо-желтыми, как первые одуванчики по краю леса. Наконец они погасли, подернулись коричневым, а затем черным, и вместе с ними потемнела вся земля. Лес за рекой стал темным, неприступным, и вода потеряла свою серебряную притягательность, превратилась в тяжелую и черную, как смола. А ударивший полосой дождь пузырил, и смола казалась кипящей. Небо еще источало свет, серый и какой-то призрачный. Сквозь него еще местами проглядывало солнце, но казалось — оно ненастоящее. Оно было белесое и слабое, словно головка спящего уставшего ребенка на покосе. Небосвод стал вдруг вогнутым, как будто перевернулся, упал на вершины сопок, и острые пихты и ели проткнули его. А налетевший ветер из урочища раздирал упавшее небо в рваные лоскутья, нес над землей и, позабавившись, бросал, словно серую вату, под ноги.

Не повезло и большой птице, попавшей в эту круговерть. Ее то уносило с большой скоростью вверх, где на сером пологе туч она становилось почти незаметной, то бросало вниз, и она, крича, падала почти до самой земли. Но, почуяв мимолетную слабость ветра, птица растягивала обессиленные крылья, чтобы спастись от неминуемой смерти. Коснуться спасительной земли ей не удавалось, ветер вновь, играючи, закидывал ее в облака, а потом сломал ей крылья, растрепав перо, потому как уже в последний раз она молча падала бесформенным комком, не сопротивляясь, безмолвно. И человек, наблюдавший за борьбой птицы, даже как будто слышал мягкий стук о землю. И в то же время за ближайшим лесом на лесном кордоне тонко и протяжно завыла собака. Раскалывающие раскаты грома глушили вой, но только затихало последнее, удаляющееся эхо, вой начинал крепнуть и заползать холодной змеей под рубаху Севы.

— На свою голову вой, дура!

Коротин поднимался по мокрому склону к заросшей скале, там и увидел расщелину с козырьком и темным углублением.

— Отсижусь, пока дождь. — И покрутил головой. — И откуда только принесло? Погода была — ни одного облачка! — чертыхался и материл себя. — Правильно не советовал мне идти Данила, так куда там! Синоптикам поверил, дурило. Теперь сколько вот тут сидеть? Да еще добраться до нее надо…

Глава 3

На пульт вневедомственной охраны поступил сигнал о взломе квартиры. Квартира числилась в особо охраняемых, так как человек находился в отъезде. Но не только в этом дело было. Она принадлежала полковнику ФСБ в отставке, и в отделении, заключившем договор на охрану, знали, чем занимался хозяин в былую молодость. И чтобы не проколоться и не иметь потом больших проблем, охраняли тщательно, как никакую другую. Наряд через пять минут был уже на месте. Только всё равно опоздали.

Они это поняли сразу: дверь была открыта нараспашку и ни одной души в квартире. Вызванная следственная группа определила: кто вскрыл квартиру, точно знал, зачем шёл. В комнатах — идеальный порядок, ничего не тронуто. Открыта лишь дверь одной антресольной секции на самом верху, под потолком. Там были старые журналы «Вокруг света» и «Приусадебное хозяйство». Поверх этих журналов лежал небольшой лоскут материи, по которому явно было видно, что в него заворачивали прямоугольный предмет: сгибы на ткани ещё не разгладились. Осторожно положив ткань в пакет, отправили на экспертизу криминалистам, закрыли двери и опечатали.

По почерку вора в квартире работал специалист. Ни одного свежего отпечатка, хотя дверки антресолей были в пыли. Но взломщик не коснулся их, открыл хитро. Это потом уже Саша Негодин догадался по небольшой царапине от ножа на торце дверки. Знал преступник и о сигнализации, и, видно, даже знал примерное время прибытия опергруппы. Завели пока дело о взломе квартиры. Хозяина нет, что пропало — не узнаешь. И вообще, пропало ли? Но кто был в квартире, шёл на риск. А значит, то, за чем человек шёл, представляло какую-то ценность.

Через два дня Негодину пришли данные экспертизы. Читая, понял, что воры приходили за какой-то информацией, потому как на ткани были обнаружены частицы видеопленки и даже определен формат кассеты. Ясно было одно: квартиру вскрыли не просто домушники, а может, даже какие-то спецслужбы. Знать бы Негодину, какая информация была на кассете, можно было начинать поиск.

Соблюдая инструкцию, разошлись опера по соседям да по лавочкам у подъезда расспрашивали. Только мало кто чего видел. Были люди незнакомые — мебель привозили, но совсем в другой подъезд. Нашли хозяина купленной мебели — подтвердил. Вроде нет никаких шансов, но зацепка все же нашлась. Водила с фирмы, что занимался развозом купленной мебели, указал на одного человека. Полоротый, мол, какой-то спешил из соседнего подъезда на стоянку за домом и чуть ему под колеса не попал. Он его ещё обложил трехэтажно в открытое стекло, а тот и головы не повернул — вот это ему и показалось странным. Другой бы сам обложил вслед, а если из интеллигентов, то извинялся бы полчаса.

Глава 4

На голой вершине горы горел огонь. Он вырывался из расщелины и проходил сквозь хитро сложенную пирамиду камней. И со стороны казалось, что горят сами камни. Огонь, белый у основания, в камнях терял свою силу и менял цвет. Он становился красным, а у самой вершины почти багровым, и отрывался красно-чёрными лоскутьями, и улетал в дымное небо. В отсветах пламени бесновались и преломлялись тени от голых тел, вставших в большой круг. Они неслись в каком-то безумном танце под глухие звуки бубнов. Казалось, что их тела не имели костей, словно это были черви или змеи. Они порой разрывали круг и сплетались в один неистово дышащий клубок. А то, снова схватившись за руки, неслись по кругу, с шумом выдыхая воздух как будто из сдавленной груди. В запахе серы, пота и мочи неслись скрипучие гортанные звуки невидимого человека.

Это не была молитва — это были заклинания древнего, когда-то немого народа, что жил в давние времена в глубоких пещерах, никогда не выходя на солнце. Они выползали только ночью, одетые в звериные шкуры, охотились на людей, зверей и скот. Сжигали поселения, сжигали посевы. Они обладали знаниями чародейства и заклинания, во время которых издавали почти звериные звуки, перемешанные иногда с клёкотом орлов и вороньим гаем. Им всегда покровительствовала тьма и холодная безжизненно-жёлтая луна. Но потом они исчезли, а может, погибли — никто не знает. Но в разных народах живут старые предания, что они разошлись, рассеялись среди людей, следуя пути, который им указал их подземный бог. Они понесли зло разным народам в разные земли. Не исчезнув бесследно, они приспособились, чтобы нести в мир то, чем наделил их подземный бог, — черной и вязкой, как смола, наукой.

Хотя немой люд исчез давно, никто уже и не помнил когда, колдуны и черные жрецы остались. Мало кто из них мог понимать древний звериный язык, но всем он и не надобен. Если злое начало проявится у всех, друг друга убивать начнут, чтобы только быть главными. И его, слепца, тоже давно бы уже убили, только ведь боятся, знают силу его.

А народ собрать вокруг себя — самое простое. Вон и монахи собрали. И у него поводыри в разных землях, да почитай во всех монастырях и приходах. Изнутри, тайком веру ломают. А когда последнюю жертву, последнюю ветку княжеского рода, который хоть как-то с непокорёнными будет связан, найдут да изведут, вот тут-то род Невзора и выйдет из небытия. Пусть не скоро это будет, но это время придёт, и тогда подземный бог воскресит их из мёртвых, и они будут жить вечно. И тогда преисподняя станет раем.

Глава 5

Крутой чёрный джип развернуло поперёк колеи недалеко от Буранова. Он ревел, чадя дизельным топливом, дергался взад и вперед, вращал широкими шинами, кидая жёлтую глинистую воду, но прилип к земле своим импортным, тяжёлым брюхом. Издали он напоминал огромного жука, перевернутого на спину, который силился подняться или перевернуться, но только жужжал крыльями да крутился на одном месте.

— Ты мне ещё движок запори… Недоношенный.

— Кажись, приехали, босс. — Водитель высунул ногу из дверей в узкой, похожей на щуку туфле. — И наступить-то некуда, утонешь.

— А ты гачи-то засучи, плыть легче будет. — Ворон выпрыгнул на доставшуюся ему сухую обочину. — Ну, давай побыстрее трактор гони или ещё чего — не ночевать же здесь. А мы с Винтом костерок разожжём да ждать вашу милость будем.

Из дверей показалась голова Винта. Он оглядел полянку перед лесом, потянул в себя знойный воздух, перемешанный с запахом смолёвой хвои и горькой осины. Обернувшись к водителю, прокричал: