Мой гарем

Андрески Софи

Софи Аидрески является самым популярным автором эротических произведений в Германии. Рассказы в ее сборнике бесстыдно великолепны. Бесстыдны они как в прямом, так и в переносном смысле — они сексуальны и остроумны одновременно, это совращения совершенно особого рода. Ни один автор не пишет красочнее о любви, ее эротических страстях и безумствах.

В гареме — 1

Групповой портрет с дамой

Ездить без моего гарема? Да никогда. Во-первых, как бы это смотрелось? Вы что думаете, я была бы сейчас королевой порнографии, если бы ходила везде в твидовом костюмчике, таскала за собой дипломат и болтала в кегельбане о гомеопатических видах слабительного? Звали бы меня тогда мои мужчины «Джинни из бутылки»? Особенно когда я в будуаре исполняю самые странные желания? И во-вторых, я слишком люблю своих парней. Они для меня больше чем просто гарем, они моя семья. К тому же в любой момент мне что-нибудь может прийти в голову, и кто тогда будет записывать мои идеи, приносить зеленый чай или шампанское? Без рассказов Падди о его не в меру болтливом коллеге-диджее из «Улисса», который постоянно безуспешно пытается снять девчонок, мне никогда бы не пришла в голову история о Макгайфере. Кто будет меня смешить, дергая сосками с пирсингом в такт песенке «Маленький зеленый кактусик»? Кто будет массировать мои замерзшие ножки или шептать на ушко, как я прекрасна? Может быть, вы?

Так вот, если вы хотите, чтобы я после обеда заглянула к вам на вечеринку в честь выхода нового журнала, то я приеду только вместе с моим гаремом. Кстати, запомните, нам нужно отдельное купе, естественно первого класса. Кроме меня приедет DJ Падди — ну, этот тип с пирсингом, — чтобы мы не скучали. А еще мой смуглый Паоло — он должен повидать мир, и хотя я занимаюсь его воспитанием уже почти год, он все еще довольно неуверенно чувствует себя в обществе. Кроме того, я ни в коем случае не могу отказаться от моего викинга Серена — атлета с русой косой. Я впадаю в депрессию, если нужно войти в новый номер отеля, а рядом нет Серена, который перенес бы меня через порог. Юнихиро, мой нежный японец, останется дома заботиться о гардеробе и нашей беременной горностайке, хоть я не люблю путешествовать и без Юни. Никто не завяжет мне корсет, не сделает прическу так, как он. Юни — прирожденная горничная. Но Ксавера, нашего любимчика, я все-таки захвачу с собой. Он хорошо себя ведет и учится не только у меня, но скоро окончит и колледж. Это я пообещала его матери: «Не волнуйся, солнышко, — сказала я ей два месяца назад, — пару недель в гареме с образованными, обходительными мужчинами, без неудачных попыток склеить девчонку — и с Ксавером снова все будет в порядке. У кого достаточно секса и любви — тот красть не станет». Так и получилось. А пока что Ксавер заведует деньгами, отведенными на путешествие, а мои мальчики помогают ему учиться. Так что сами видите, было бы безответственно оставлять его дома, ведь я не смогу за ним присматривать.

Но, скорее всего, с вечеринкой ничего не получится, хотя мне очень жаль. Собственно, мы вообще не можем уехать, несмотря на то, что гарему срочно нужна смена обстановки. Мальчики в последнее время все больше ленятся, ссоры в нашем доме их изматывают. Мужчины из гарема всегда очень мнительны. У них нет никакого желания вести войну с соседями, а именно это и происходит. Хозяин дома осложняет нам жизнь. Он сказал, что невыносимо терпеть наше присутствие в его благопристойном доме. Ему стало ясно, что тут живет женщина с пятью мужчинами и что мы не веники вяжем.

Как-то ему в коридоре повстречался мой милый нежный Юни в кимоно. Хозяин дома увидел его живот с вытатуированными бабочками и пришел в такую ярость, что теперь вынуждает нас переезжать. И чем скорее, тем лучше. Я лично думаю, что хозяин дома чувствует себя оскорбленным, потому что Юни и все остальные такие привлекательные и образованные, а он — волосатый урод по имени Мончичи с IQ косолапого медведя.

Обвинить нас он ни в чем не может; В квартире хорошая звукоизоляция, мальчики по очереди убирают на лестнице, я вовремя плачу за квартиру, мы все законопослушно выбрасываем мусор и всегда вежливо с ним здороваемся. Но не только мои мальчики нервничают от постоянных телефонных звонков, стука в дверь, подбрасывания записок на циновку у входа. Мне эта игрушечная война тоже надоела.

Лагерь Макгайфера

В нашем отделе работает человек по имени Макгайфер. С тех пор как я с ним знакома, у Макгайфера только одна тема — секс. Обычно в перерывах он стоит в окружении других мускулистых качков из лагеря, дергается как бешеный и рассказывает скабрезные истории о своих еженедельных завоеваниях. Иногда к группе подхожу и я, пытаясь незаметно подслушать, о чем они говорят, потому что напала на след великой тайны, к которой меня должен привести Макгайфер — герой влажных трусиков, мастер сосковых оргазмов, победитель в неандертальской войне с телками.

В лагере я стараюсь казаться очень занятой, заниматься какой-то сортировкой, чтобы никто меня не заметил и не закричал: «Рут, не бойся, детка, иди сюда-а-а!» — таким отвратительным стаккато в стиле рэп, которым сейчас все разговаривают, потому что считают это клевым. И вот я как раз сверяю выдуманный мной же список с имеющимися предметами, а это стадо павианов, как обычно, стоит в углу вокруг Макгайфера и с восхищением заглядывает ему в рот. Тот вываливает язык, как сенбернар в коме, и скашивает глаза к переносице, рассказывая, как недавно удовлетворял одну женщину по-французски и язык у него при этом занемел, как щека после укола у стоматолога, потому что женщина предохранялась вагинальными таблетками.

Все заходятся от смеха, а он во всех подробностях описывает, как он забрался ей между ног и уже начал ей отлизывать, когда подумал: хм, пахнет аптекой, а потом, когда хотел отпустить какую-то пошлость, заметил, что уже не контролирует свой язык. Тогда он вывалил язык и попытался что-то сказать, а женщину это завело. Ниточка слюны свисала с его губ, а глаза он выпучил, как чокнутый профессор из фильма Диснея.

Да уж, талантом он не обделен, этого у него не отнимешь. Но, согласитесь, как просто быть смешным, когда ты настолько уродлив, что смотришься как ходячая карикатура. Макгайфер обеими руками хватается за язык и с громким чавканьем пытается впихнуть его обратно в рот. Но язык выскальзывает в другом углу рта. Его фанаты ликуют, а он повторяет свой номер снова и снова, так что я решаю лучше пойти в кафе.

Я презираю Макгайфера. Хотелось бы говорить с мужчиной так, чтобы при этом из его рта к моим ногам не стекал поток слюны. Но он мне еще нужен. Так что я с ним мила. Время от времени я приношу ему кофе или делаю для него ксерокопию. При этом я стараюсь выглядеть по-пацански, чтобы ему в голову не пришла идея, будто он меня интересует. Он должен считать меня приятельницей, боевым товарищем, которому можно все рассказать. А рассказать мне кое-что он должен.

Под крышами Ниццы

Послышалось тихое шуршание. Казалось, огромный жук медленно разъедает камень. Звук донесся из-за вычурной балюстрады, выложенной зеленой изразцовой плиткой, и сразу затих. Потом шуршание послышалось во второй раз, и звук воплотился. Из-за парапета показалась рука, ладонь потянулась к колену, прижатому к плитке. Свет фонаря падал на черный латекс, подчеркивавший очертания тела. Послышался вздох, стук фонарика о кафель, и дело было сделано. На балконе стояла молодая женщина. Она потянулась и размяла руки, болевшие от трудного подъема по балюстрадам, уступам стен и вьющимся растениям.

— Санни, — пробормотала она, — моложе ты не становишься. В тридцать ты дойдешь до того, что начнешь пользоваться лифтом.

Она еще раз оглянулась на сад — широкие дорожки, усыпанные гравием, заросшие цветами клумбы, из которых к ней тянулись темно-красные цветы. Ей хотелось постоять еще немного и посмотреть на сад.

Там, где она жила, такого не было.

Там, где она жила, между камнями мостовой пробивалась сорная трава, а постаревшие женщины, у которых уже много лет не было секса, выращивали маленькие жал-кис растеньица в пыльных цветочных горшках. И чем иссушеннее становилась владелица, тем иссушеннее становились и ее цветы.

Джинни в бутылке

Дорогой незнакомец!

Когда ты найдешь эту бутылку, а в ней письмо, я наверняка все еще буду сидеть на этом острове. Не знаю, сколько времени я уже провела здесь. Я отправилась на небольшой яхте, хотя в клубе, где проводила отпуск, меня предупредили о шторме. Но мне необходимо было уехать, и я немедленно вышла в море, а потом меня ударило мачтой по голове и я потеряла сознание.

Не знаю, сколько времени я почти без сознания держалась за обломок корабля, а когда пришла в себя, то увидела островок на горизонте и попыталась подплыть к нему на том, что осталось от моего судна. Сейчас я здесь. Тут все выглядит как на островке из рекламы «Баунти», если ты ее видел. Мне еще повезло: здесь достаточно воды, берег напоминает фильм с Леонардо ди Каприо, еду мне тоже легко находить — фрукты, кокосы и все такое. Мне удалось спасти несколько вещей из моей каюты, эту бутылку, бумагу и карандаш, которым я пишу тебе, чтобы ты меня спас. Очень хочется пива и чипсов «Тако». И конечно же, мужчину».

Может быть, это уже слишком? Надо ли писать так сразу, с места в карьер? С другой стороны, это же правда, мужик мне нужен. Кроме того, все приличные методы я уже испробовала, а если он купится на сказочку с парусником, то и на все остальное тоже. Так что пишем дальше.

«Вначале атмосфера казалась мне очень романтичной. Я все время хожу голой, много укпаюсь и чувствую себя замечательно. Вода теплая и очень плотная. Когда я раздвигаю ноги, вода, как стайка рыб, касается влажной промежности, это меня всегда заводит, так что я плаваю быстрее и быстрее, чтобы вода струилась между моими половыми губами. А как возбуждается в воде грудь! Раньше я ходила плавать только в бикини, а ведь в бассейне не станешь ласкать соски и клитор, — я даже не знала, как великолепны эти ощущения в воде. А когда я в изнеможении возвращаюсь на берег, то мечтаю о том, что ты придешь и заберешь меня домой. А еще я надеюсь, что ты будешь высоким и загорелым, у тебя будут белоснежные зубы и родинка в форме звезды на внутренней части бедра».

В гареме — 2

Серен в Зазеркалье

— Кожа у меня как дерево, — говорит Серен, приближая подбородок к зеркалу.

Юнихиро стоит у него за спиной, расчесывая его длинные светлые волосы. Он многозначительно смотрит на меня. Паоло натирает блестящую лысину каким-то лосьоном и пыхтит. Да, что-то здесь не так. Вот уже несколько дней Серен ведет себя очень странно.

— Ты только посмотри, — говорит Серен, глядя на меня, — вот тут, на подбородке, выступ. Твердый, как кора дерева.

Я протягиваю руки, касаюсь его лица ладонями и говорю:

— Мой викинг, ничего там нет. Я ничего не вижу.

Дорогой господин режиссер

Дорогой господин режиссер!

К сожалению, я не успела дописать обещанный вам сценарий, хотя приложила все усилия для этого! В это воскресенье я изо всех сил старалась создать рабочее настроение. Отослала своего парня Матце бегать, отдала кота подруге, выключила телефон и зажгла темно-красные свечи в большом светильнике. Подобрала волосы, чтобы они не спадали на лицо, а джинсы и мужскую рубашку сменила на короткое черное кимоно — когда я пишу, мне всегда жарко. Так что сами видите, я была полностью готова приступить к работе, и даже название уже светилось на экране компьютера. «Ликующие Луэки любят это». И если бы я ненадолго не заглянула в Интернет, у меня все бы получилось. Был уже поздний вечер, и на выходных я, как правило, не получаю писем, но в это воскресенье все было иначе. Должна признаться, я очень люблю получать письма. В рабочие дни я утром сижу в засаде у двери, как сторожевая собака, ожидая почтальона, которого про себя называю «почтовой улиткой». Когда он идет слишком медленно или опаздывает, мне каждый раз хочется покусать его и с громким лаем выгнать из дома, чтобы он поторапливался. Женщины и почта — это как мужчины и пасхальные яйца. Ну, просто нужно проверить, нужно — и все тут, понимаете?

Вот поэтому я кликнула на свой почтовый ящик. Отправителя этого письма я не знала. [email protected] или что-то в этом роде. Уже бывало, что мне писали чужие люди, узнавшие мое имя из титров после фильма «Рыжие распутницы развлекаются с раскованными развратниками». А так как в большинстве этих писем можно найти смешные предложения, я уже заранее радовалась.

Но это письмо было достаточно странным. «Привет, Симона, — было написано там, — в этом кимоно ты выглядишь так сексуально». Я сразу подошла к окну возле письменного стола, но соседский дом стоит слишком далеко, чтобы меня было оттуда видно. Я не знала, что мне и думать, и в ответ написала «Правда?», потому что не хотела признавать, что смущена.

Ответ пришел меньше чем через три минуты. «Я хотел бы поцеловать тебя в пупок, — прочитала я, — и в лобок, там, где начинают расти первые волоски, хотя ты там такая чувствительная».

У кого ножки мерзнут больше?

— А эскимосы вообще сексом занимаются?

Да, мужчинам минет, кажется, лучше не делать, подумала Лотта, тогда им в голову приходят безумнейшие идеи, будто им отсосали мозг, а не… Может, мозг у них сделан из того же материала? Она повернулась на живот и посмотрела на Мануэля. Скорее всего, На такие философские рассуждения его настроила густая метель за окном.

— Эскимосы, конечно, размножаются, или ты думаешь, они все возраста снежного человека, потому что не стареют от холода?

Мануэль не сдавался:

— Но как они это делают? Раздеваться же они наверняка не могут. А если будешь слишком страстно кричать, то какой-нибудь топающий мимо медведь может решить, что ты самочка с течкой, и сожрет тебя от разочарования, что ему не удалось потрахаться.

Ножницы кельтов

Дорогой Карстен!

Поехать на выходные в Гельголанд — отличная идея. Настроение у меня было подавленным из-за развода. «Чувак, Нобби, да ты ж теперь свободен», — говорили мне все. Но мне это было как мертвому припарки. Чтоб жены не было дома, когда я прихожу с работы, чтобы мы вместе не смотрели телевизор, не занимались сексом… Ужасно!

Гельголанд в ноябре выглядит так, словно тут устраивает вечеринку сама смерть. Везде холодно, везде сквозит, все кажется покинутым, и туман тянется между домами. В гостиничном номере лежал список беспошлинных товаров, в котором среди прочего указывались «мертвые тушки птиц». Интересно, что они имели в виду? Дохлых чаек? Могу тебе сказать, что уже в первый день я был достаточно разочарован. Когда стемнело, я наконец взял себя в руки и прогулялся по скалам на берегу мимо маяка. Слушай, там такой шторм, что тебя практически смывает в море. Ветер настолько сильный, что перехватывает дыхание и вырывает слова прямо изо рта. Местность сверху выглядит так, что тут можно снимать «Секретные материалы». Воронки от бомб времен войны поросли травой, холмы притаились в траве, как огромные закопанные амебы, постоянно меняющие цвет от серого к зеленому, когда ветер поворачивает их ворсинки, то есть траву, в другом направлении.

Уже смеркалось, а в Гельголанде это означает непроглядную тьму: улицы почти не освещаются. Через секунду три луча света щупальцами протянулись через остров, а все освещенное ими выглядело призрачно-бледным. Поэтому, увидев Стину, я подумал, что сошел с ума, что у меня похмелье после развода или особое гельголандское воспаление мозга. Она стояла в плотном черном пальто, прямо у скал, и только когда свет маяка повернулся к ней, я увидел в темноте ее белое лицо. Вверху на скалах очень шумно, и она не слышала, как я подошел. Поэтому она так вздрогнула, когда я потянул ее за рукав. Я только хотел спросить, далеко ли отсюда до Высокой Анны, местной скалы-достопримечательности, а она так резко обернулась, словно хотела разрубить меня на части. Но услышав, что мне нужно, сразу рассмеялась, объяснила мне дорогу и посоветовала посмотреть Анну при дневном свете. Я уже был немного удивлен.

В отличие от жителей Гамбурга, которые готовы покусать собеседника только из-за того, что им сказали «Привет», жители Гельголанда чрезвычайно милы. Возможно, это связано с близкородственными связями на острове или с большим количеством беспошлинных гагарок, я не знаю. Как бы то ни было, мы вместе пошли выпить по коктейлю «Волна», и уже в свете бара я увидел, какая она красотка. Длинная светлая коса, серые раскосые глаза, высокие скулы и фигура, как у статуи на носу корабля, ну знаешь, это тебе не рентгеновский снимок какой-то. Тут было за что подержаться. Когда я берусь за чью-то грудь, хочется прикоснуться ладонью к чему-то мяконькому, а не играть на ребрах, как на ксилофоне. Думаю, я ей тоже понравился, но в первую ночь у нас ничего не получилось. На следующий день мы пошли гулять на северный пляж. Мне хотелось поцеловать ее прямо при встрече, но она оказалась очень застенчивой. Однажды она сказала, что у меня такие прекрасные «зеницы». Я потом посмотрел в словаре: «зеницы» значит «глаза», и это не диалект, это литературный язык. Зеницы… Вот странно, я это слово совсем не знал. Мы помолчали. Когда мы спустились к воде, она внезапно нагнулась и протянула мне камень. Камень выглядел как широкая буква «V». Стина подержала камень в ладони, а потом сказала, что нам повезло — это редкая находка, древний кельтский артефакт. Раньше в Гельголанде были кельтские захоронения — это я знал. А это, — она запнулась, словно пытаясь о чем-то вспомнить, — предмет культа, что-то эротическое. Я стал слушать внимательнее, потому что, честно говоря, намного больше ландшафтов острова меня интересовали ее широкие бедра и впадина между грудями, о которых я постоянно думал. Как я узнал, предмет в ее руке был кельтским украшением, которое девушке надевали на шею во время женской инициации. Здесь, — она провела по «V», — отчетливо видно изображение вагины. Девушек, рассказала мне Стина, в день летнего солнцестояния красили, раздевали и с факельным шествием вели на скалы. Там их ждали с песнями. Потом на скалы поднимались мужчин и, и происходила дикая оргия. Да и сейчас, — ее голос задрожал, — от этих редкостных находок исходит магическое влияние. Еще Стина рассказала мне, что ее соседка однажды нашла камень демонов и той же ночью повесилась. Но этот камень — однозначно эротическое украшение, она это точно знает.