В долине Маленьких Зайчиков

Рытхэу Юрий Сергеевич

1

Коравье стоял на краю сугроба, уходящего подтаявшим боком в горячую темную воду. Покрытые беловатым налетом камни устилали дно теплого ручья.

Солнце слепило глаза, блестел снег, и казалось, что уже кругом все тает и этот журчащий ручей только что родился из белого снега. Но воздух был холодный, снег сухой, шуршащий, и кончики ушей пощипывал мороз.

Время весны еще не пришло. А этот теплый ручей никогда не замерзает, даже в самые сильные холода. Никакая пурга не может закрыть снежным покрывалом горячую воду. Многоводные реки, ворочающие большие камни, оказываются бессильными перед холодом, но даже лютому морозу не под силу победить этот маленький родник.

Коравье пошевелил ногой, и снег тонкой струйкой потек вниз. Кипящая вода подхватила его и поглотила. Сколько ни вали в воду снега, пар по-прежнему будет подниматься над горячим источником. Воистину силен Гылмимыл, обладающий чудодейственной целебной силой!

– Мэй! Что ты тут делаешь?

2

В стойбище Локэ смерть не была такой редкостью, чтобы вызвать переполох. Поэтому к похоронам готовились, как к знакомой, неизбежной работе, и делали ее с такой же добросовестностью, как если бы пасли оленей, мастерили новую нарту, собирали ярангу.

Когда Коравье увидел распухшее тело мудрейшего, он не смог сдержать жеста отвращения и отвернулся, чтобы не смотреть на выпученные, как у вареной рыбы, побелевшие глаза.

В пологе выла косоглазая Тилмынэу, жена Локэ, незаметная, тихая женщина, всю жизнь страдавшая от неутоленной жажды материнства.

Локэ не собирался так рано умирать, поэтому у него не было готовых погребальных одежд. По всем ярангам собрали лучшие белые выделанные шкуры и отдали их шить мастерицам стойбища.

В чоттагине яранги Локэ было оживленно, как во время празднества. О чем-то своем разговаривали женщины, проворно, в лад языкам, двигая иглами. Изредка, словно спохватившись, кто-нибудь из них взвывал, и плач, в котором слышалось больше усердия, чем чувства, заглушал громкие голоса мужчин.

3

Праву получил письмо перед самым отъездом из Ленинграда. Он сунул его в карман, решив прочесть в вагоне.

Когда поезд тронулся и за окном замелькали огоньки пригородных поселков, Праву вошел в купе. Он с удивлением обнаружил, что испытывает те же чувства, с какими он пять лет назад ехал в Ленинград. Нет, все-таки есть разница. Большая разница.

Праву смотрел в окно. В темноте лишь редко мелькал огонек да у самого стекла проносились столбы.

Грустно уезжать отсюда. Сколько сил и стараний было положено на то, чтобы поехать в Ленинградский университет. Пять лет жизни – большой срок. Праву привык к городу, к его неумолчному, как океанский прибой, шуму. Задолго до защиты дипломной работы кафедра рекомендовала Праву в аспирантуру. Но именно в го время, когда определилось его будущее, Праву охватила тоска по родным местам. Он целыми днями просиживал в газетном зале Публичной библиотеки, листал «Советскую Чукотку» и «Магаданскую правду», ловил каждого приезжего с Чукотки и жадно расспрашивал о делах на родине.

Научные работники кафедры, возвращавшиеся из экспедиций, жаловались, что на Чукотке исчезают объекты для изучения этнографии: сносились яранги, редко можно встретить кожаную байдару, а шаманов вовсе не осталось, даже самых захудалых…

4

Долгожданное лето пришло на чукотскую землю. О пурге и морозах напоминали лишь снеговые заплаты на северных склонах гор. Тундра покрылась нарядной камлейкой цветов, огласилась птичьим гомоном, теплый воздух ласкал обожженные морозом лица оленеводов.

Со дня смерти Локэ прошло две полные луны. Труп старика давно сожрали песцы и расклевали хищные птицы. На погребальном холме от мудрого Локэ остался безглазый череп и серые, не успевшие побелеть кости.

Путь к стаду, которое караулил Коравье, проходил как раз мимо могилы Локэ, и созерцание ее каждый раз наводило пастуха на мысль о будущем стойбища.

На первый взгляд в жизни его обитателей не произошло видимых изменений. Но смерть Локэ поселила неуверенность среди людей. Мир, которым так пугал Локэ, вплотную придвинулся к ним…

Вот отбежали телята. Переполошились и кинулись от реки на склон долины и другие олени. Вскоре Коравье услышал странное тарахтение, не похожее на звук летящих железных птиц. Из-за излучины реки показалось громыхающее чудовище. Коравье застыл как вкопанный. Он не мог оторвать ног от земли, не мог отвести глаз в сторону.

5

Праву сидел на кровати и чинил брюки, распоровшиеся по шву, когда он вчера выпрыгивал из вертолета. Напротив, на полу, на разостланной оленьей шкуре, спал Коравье. Он часто беспокойно вздрагивал во сне, с кем-то разговаривал и звал Росмунту.

Праву с улыбкой вспомнил, как летели Коравье и Росмунта на вертолете. Сначала оба зажмурились и долго не открывали глаз. Потом Праву удалось уговорить Коравье взглянуть на землю.

Любопытство пересилило страх. Коравье пододвинулся к окну и тут же отпрянул назад. Но люди, сидящие у круглых окошек, продолжали спокойно смотреть на землю.

Непривычно и странно выглядела тундра с высоты. Коравье не раз приходилось подниматься на высокие горы и с их вершин оглядывать открывающийся простор. Но то, что он видел сейчас с вертолета, мало походило на тундру с горной вершины. Там земля была неподвижна, а здесь она разворачивалась, открывая долины, маленькие ручейки, блестевшие на солнце озера. Все двигалось, казалось живым…

– Что ты там видишь, Коравье? – тихо спросила Росмунта.

Так я быстро выучился говорить по-русски, и меня даже иногда просили быть переводчиком. Однажды приехал какой-то начальник из района и говорил речь. Мне велели переводить. Он говорил долго и все повторял, что надо работать хорошо. Я его речь за пять минут перевел. Он рассердился и потребовал, чтобы кто-нибудь другой перевел все заново…

В заключение Кэлетэгин предложил:

– Давайте учить русскому языку Коравье и Инэнли! Я, конечно, не учитель, но разговору могу поучить.

– Что ж, – согласился Праву. – Это дело. Правда, пособий у нас нет.

– Да прямо по этой книге и будем учить, – Кэлетэгин кивнул на томик Пушкина. – Вспомним школьные уроки.

17

Каждый день рождались телята. Инэнли бегал от важенки к важенке, прислушиваясь к их радостному, взволнованному хорканию. Он перегонял телят на свежие проталинки, где виднелась прошлогодняя трава, уже согретая солнцем.

Вдали от стойбища сердце Инэнли успокоилось. Он почти каждый день видел Нину Ротваль, но у него хватало силы смотреть на ее красивое лицо и оставаться спокойным. От его взгляда девушка хмурилась и краснела, но уже не так поспешно отводила глаза, как раньше.

Инэнли радовался, что Ротваль больше не избегает его и даже разговаривает. Какое это счастье – слышать разговор любимой, а потом переживать наедине музыку ее голоса! Пусть другим кажется, что она говорит обыкновенные слова, но для Инэнли эти слова обретали другой, только ему понятный смысл.

Иногда он вспоминал жену, которая досталась ему по древнему закону. Старший брат оставил на попечение младшего жену и сына, названного в честь Инэнли – Инэнликэем… Долг предписывал жить с женой, данной обычаем и законом, воспитывать племянника, ставшего сыном.

Но как быть, если ты нашел ту, которую видел в неясных мечтах, во сне? Увидел тогда, когда был уже связан древним обычаем с другой женщиной?