По багровой тропе в Эльдорадо

Кондратов Эдуард Михайлович

События, о которых рассказывает эта повесть, — не выдумка автора. Более четырехсот лет назад испанский завоеватель Франсиско де Орельяна с полусотней мужественных, но жестоких и алчных «рыцарей креста и шпаги» — конкистадоров совершил беспримерное по мужеству и дерзости путешествие через южноамериканский континент. Испытав невероятные злоключения, кучка испанцев перевалила заснеженные Анды, пробилась сквозь дикие заросли тропического леса и у экватора набрела на огромную, неведомую реку — самую могучую, самую полноводную реку мира — Амазонку. Следуя на жалких суденышках вниз по ее течению, Орельяна и его спутники претерпели несчетные испытания и все-таки добрались до Атлантического океана.

Имя Франсиско де Орельяны вошло в историю географических открытий наряду с именами Христофора Колумба, Васко да Гамы, Васко Нуньеса де Бальбоа, Америго Веспуччи и других знаменитых первооткрывателей неведомых земель, а его маршрут удалось повторить лишь двести лет спустя. Но, говоря, об открытиях Орельяны, мы не должны забывать и о другом — о том, что именно такие люди, как он, положили начало ужасам колониализма. Испанские завоеватели — конкистадоры были первыми и невольными исследователями Нового Света — невольными, потому что, как говорил о них Карл Маркс, «разбой и грабеж — единственная цель испанских искателей приключений в Америке…»

Слухи о мифической стране Эльдорадо, что в переводе с испанского означает страна Золотого короля, зажигали глаза рыцарей наживы жадным блеском. Тропы, которые прокладывали завоеватели, были обагрены кровью индейцев. До нас дошли отрывки из путевых записей монаха Гаспара де Карвахаля, бывшего спутником Орельяны. И даже эти старательно приглаженные и смягченные заметки монаха-конкистадора не могут скрыть жестокой и горькой правды о страшных событиях тех дней.

Прошло четыре столетия… Затрещала по швам и рухнула колониальная система, закабаленные народы Азии, Африки, Америки обретают свободу и независимость. Но мы не смеем забывать, с чего начинался колониализм, мы не можем простить ему того громадного зла, тех страданий, слез и ужасов, которые он принес людям!

Повесть «По багровой тропе в Эльдорадо» раскроет перед вами одну из мрачных страниц истории колониальных завоеваний. События, описанные в ней, — подлинные факты, имена героев — подлинные имена. А нить рассказа об экспедиции знаменитого Орельяны поведет ее участник — семнадцатилетний испанский дворянин Блас де Медина.

ПРОЛОГ

Генри еще раз осторожно потер спичку о коробок. Напрасный труд. Все к черту отсырело — и спички, и одежда, и продукты. Проклятые дожди! Вторую неделю не жизнь, а мука. Говорят, здесь в Бразилии, с неба льет целыми месяцами. Видно, пора сматывать удочки.

Невыносимо хотелось курить. Но даже мысль о том, чтобы сходить за спичками, вызывала отвращение. Надо будет вылезать из гамака. Хлюпать по жидкой грязи чуть не сто ярдов. Потом возвращаться… Брр!..

— Якоб! — рявкнул Генри Мойн без малейшей надежды, что его услышат. На всякий случай прислушался: не чавкают ли сапоги Нильсена? Разумеется, нет. И все же стоит попробовать еще разок.

— Я-а-коб! Эй, кто-нибудь, отзовись!..

Бормоча под нос ругательства, он сполз на земляной пол. Подтянул сапоги, отогнул влажный ворот куртки. Все-таки придется идти за огоньком. Угораздило же потерять зажигалку!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В СТРАНУ ЗОЛОТОГО КАСИКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

НЕОЖИДАННЫЙ АРЕСТ

Неясные, сумбурные сны внезапно отпрянули. Я почувствовал, что просыпаюсь и что голова моя раскалывается от тупой ноющей боли в висках. Задыхаясь, я привстал на локтях и сразу же ощутил, как побежали по лицу, по рукам, по спине тысячи быстрых струек горячего пота. Мне не хватало воздуха в этой тесной каменной коробке, накалившейся за день под немилосердными лучами солнца. Мне казалось, что еще немного, и я потеряю сознание, задохнусь, умру.

Поспешно, кое-как одевшись, я неверными шагами пересек комнату, нащупал дверь и вышел во двор.

Было далеко за полночь, и черное небо, унизанное звездами, чуть посерело и уже не казалось таким бархатным, каким оно по ночам бывает здесь, в Индиях

[1]

. Живительной прохладой веяло с невидимых гор, и я полной грудью вдыхал свежий воздух, упоительный после духоты вонючей комнатки, в которой я задыхался всю эту долгую ночь. Я знал, что скоро, через несколько часов, солнце опять обрушит на землю свои палящие лучи, что недолго смогу наслаждаться предутренней прохладой, но мне не хотелось думать о знойном и тоскливо длинном дне, который наступит и, наверное, опять не принесет мне ничего, кроме напрасных ожиданий и бесплодной надежды.

Слава богу, теперь я здоров. Почти здоров, но скоро буду совсем крепок, и тогда, быть может, кончится мое заточение, и я снова смогу чувствовать себя способным совершить нечто большее, чем то, что успел сделать за свои семнадцать лет. Вот уже около двух недель, как я встал с постели, и каждый день щедро прибавляет мне сил, наполняет меня радостным ощущением возвращения к жизни.

Хвала святому Яго! Это его милосердие удержало костлявую руку смерти, уже занесшей было косу над моей головой. Проклятая индейская лихорадка, терзавшая меня два долгих месяца, не смогла пересилить мое страстное желание жить. Жить, чтобы хотя бы краем глаза увидеть то, о чем так жарко мечталось в пыльном Медина-дель-Кампо, родном моем городишке, оставшемся где-то там, далеко-далеко за морем, в благородной и бедной Кастилии.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА ХУАНА ДЕ АРЕВАЛО

Судьба ехидно посмеялась надо мной: солдаты Орельяны заперли меня в ту самую отвратительную комнату, где я томился долгие недели болезни. Сторожить меня, вероятно, никому не хотелось: я слышал, как переругивались солдаты, подпирая дверь снаружи колом, и как потом ушли, продолжая громко осуждать бесстыдный поступок Гонсало Писарро, который коварно нарушил договоренность с капитаном о совместном походе в страну Корицы. Теперь до меня доносились лишь приглушенные толстой дверью обрывки разговоров, ржание коней да злобный лай обалдевших от шума псов Родриго.

Первые полчаса своего неожиданного заключения я метался в ярости по комнате, не находя себе места, не в силах примириться с тем, что произошло. Я готов был броситься на дверь, вышибить ее и ринуться к капитану, чтобы доказать ему, что он не вправе держать под стражей дворянина, искренне готового вручить ему сердце и шпагу, что всему виной проклятое недоразумение. Я не сомневался, что широкобородый, которого я невзлюбил с первого взгляда, внушил Капитану дурные мысли обо мне. Но больше всего я негодовал на Родриго Переса — ведь он одним только словом мог развеять всяческие подозрения, ибо ему, как никому другому, было хорошо известно, что я собой представляю. Жалкий трус, как он был перепуган и бледен, когда пытался на своей деревяшке поспеть за капитаном! Уж ему-то нечего было бояться — в конце концов, не его вина, что Писарро ушел раньше времени. Решил промолчать, видя гнев Орельяны, а еще бывший конкистадор!.. Рассказывает о своих подвигах! Хвастун он, а не храбрец.

Наконец, мне надоело метаться от стены к стене. Я прилег на свою убогую постель и предался невеселым размышлениям. Никогда раньше не думал я, что окажусь таким неудачником. Невезение преследовало меня: заболел в дороге, опоздал прибыть в Кито, а сейчас вот, подозреваемый чуть ли не в шпионаже, подобно пленному, индейцу, заперт в четырех стенах и совсем не знаю, как повернется моя судьба.

Я лежал с закрытыми глазами, наверное, около часа, и сам не заметил, как уснул. Не знаю, сказалась ли моя слабость после болезни или, быть может, тревожная нынешняя ночь, но, так или иначе, я уснул и пробудился лишь от звуков громких голосов.

Открыв глаза, я увидел, что дверь в мою каморку распахнута настежь, что на дворе уже вовсю палит полуденное солнце и что возле моей постели стоят двое солдат — уже знакомый мне бискаец и другой, низенький и толстый, с седеющими усами на оплывшем лице пропойцы.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПРОЩАЙ, КИТО!

Вспоминая свой первый разговор с капитаном Франсиско де Орельяной, я до сих пор так и не могу понять, отчего сеньор капитан не только решился взять меня с собой, но и почтил своим покровительством.

В самом деле, у него было, немало оснований для категорического отказа. Я неопытен и молод, новичок в этих краях и к тому же только что перенес тяжелую болезнь, то есть, как солдат я представлял собою сомнительную ценность. Хуже того, я мог оказаться лазутчиком врагов капитана — их у него в Индиях было немало. Никто в Кито, в том числе и колченогий Родриго Перес, не мог поручиться, что я тот самый человек, за которого себя выдаю. А Игнасио Варела, хорошо знавший моего дядю, недвусмысленно заявил капитану, что он ни разу не слыхал от Кристобаля де Сеговии даже упоминания о родственнике по имени Блас, собирающемся приехать к нему из Испании. Так оно, конечно, и было: мой дядя не мог предполагать, что его племянник, которого он видел в последний раз семилетним, окажется вдруг в стране поверженных инков

[6]

. Наконец, достаточно странным могло показаться и мое поведение: недаром же меня заподозрили в шпионаже. Кто знает, не подосланный ли убийца этот упрямый парень, рвущийся встретиться с глазу на глаз с известным завоевателем?

Тем не менее, Франсиско де Орельяна, поговорив со мной несколько минут, решился включить меня в состав своего отряда. Он сказал, что верит моему слову и что среди его солдат племянник доблестного Мальдонадо найдет верных товарищей, готовых разделить и хлеб, и горе с каждым рыцарем, вставшим на путь борца за торжество веры. Он велел позвать Хуана де Аревало и, когда тот вошел, поручил ему позаботиться, чтобы я был принят солдатами, как равный. Затем он отпустил нас обоих, пожелав стать друзьями.

Так уж получилось, что наша большая дружба с молодым кастильским дворянином Хуаном де Аревало началась с благословения славного воина сеньора Франсиско де Орельяны.

Когда мы с Хуаном вышли на площадь, он пылко обнял меня и вложил в руку увесистый мешочек с монетами. Оказалось, мои двадцать песо были роковыми для тощего Гарсии де Сория: Хуан не только отыграл чужие деньги, но и с лихвой вернул назад все свое состояние, проигранное им Гарсии ранее. Изменчивое счастье, наконец, улыбнулось ему, и если бы не Орельяна, позвавший Хуана к себе, долговязому пришлось бы совсем худо.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ТЕНЬ НА СТРЕМНИНЕ

…Задыхаясь от напряжения, ощущая, что силы мои на исходе, я последним усилием мускулов подтянулся на руках и грудью упал на площадку, усеянную мелкими острыми камнями.

Несколько мгновений лежал неподвижно. Затем, подобрав повод и еще несколько раз обмотав его вокруг запястья, я поднялся и начал осторожно помогать своему гнедому Федро карабкаться по крутому склону ко мне наверх. Прижав уши к голове, оскалив желтоватые зубы, Федро судорожно цеплялся копытами за убегающие из-под ног камни. Но вот он нашел, наконец, опору под ногами, рванулся и тоже выбрался на площадку. Слава богу, еще один подъем позади. Право, я совсем не был уверен, что на этот раз все сойдет благополучно.

Однако надо было поторапливаться: из-за остроконечного валуна показалась блестящая каска Хуана, а затем и пышная грива его вороного жеребца. Хуан брел с опущенной головой, спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу. Удивительно: за эту неделю, что мы в горах, несмотря на тяготы пути, я как будто даже окреп. А вот многие здоровяки, могучие и закаленные, явно сдали. Да и Хуан, кажется, совсем не так бодр, как требовалось бы для продолжения трудного похода. Как бы не заболел…

— Хуан, лови!

Я бросил ему конец длинного сыромятного ремня, которым снабдил меня в дорогу Родриго Перес, и помог взобраться на уступ. Затем совместными усилиями мы втащили и его коня.

ГЛАВА ПЯТАЯ

СЫН ИНДЕЙСКОГО КАСИКА

— Ну, иди же… Иди же сюда, я обогрею тебя… Слышишь, честное слово, не съем… Хотя сейчас я слопал бы и драную кошку… Но тебя не трону, не бойся…

Но нет, небольшая птичка с огненно-красным оперением не доверяет мне. Ей, конечно, очень холодно, сегодня на редкость промозглое утро, но она храбрится, прыгает по камням, с любопытством поглядывает на меня и не улетает. Удивительная птица! Она не поет, а громко хрюкает, совсем как свинья. Помню, как смеялись мы над толстым Педро, когда он полчаса искал в чаще у подножия гор дикого кабана и обнаружил, к своему великому разочарованию, лишь такую вот красавицу птичку. Любопытно, что эту занесло так высоко…

Улетела… Странно, как странно все в этом диком краю… Птицы, хрюкающие, как свиньи, и ревущие, как быки. Похожие на старцев обезьяны с черными бородами и бакенбардами, которых мы видели в предгорьях в самом начале похода. Красивые и гордые ламы, похожие на верблюдов без горбов, их вкусное мясо дважды спасало нас от голодной смерти. И даже сами скалы и горные пики поражают своим невиданным великолепием….

Сегодня я дозорный, мне следует смотреть в оба — десятый день индейцы не оставляют наш отряд в покое. Но я не могу не залюбоваться величественной картиной, что открылась моему взору. Гигантские каменные стены, бурые, желтые и серые, вздымаются к поднебесью, заканчиваясь остроконечными пиками. Глыбы скал беспорядочно громоздятся одна на другую, а вдали, будто острия боевых копий, вонзившихся в серое небо, ярко пламенеют кроваво-красные вершины гор-великанов, обрамленные белизною вечных снегов. Рядом с диким величием царственно спокойных гор невольно ощущаешь, как мал и бессилен человек, как ничтожен он в своем честолюбии, в своих жалких потугах казаться властелином земли.

Вот и я, Блас де Медина, безусый конкистадор, мечтающий о славе Писарро и Кортеса

[9]

. Много ли успею я сделать за свою жизнь, чтобы на смертном одре сказать: да, свершено все, что возможно было свершить мне, человеку, чтобы без сомнения и страха предстать на страшном суде? В отряде капитана Орельяны началась моя взрослая жизнь, в семнадцать лет я стал воином, чей долг — сражаться во имя прославления христианства и испанской короны. Но хватит ли у меня сил и мужества, чтобы пронести этот крест через всю жизнь, чтобы стать человеком с сердцем из чистой дамасской стали — таким же неистовым в битве и твердым в своей вере, как великий человек по имени Франсиско де Орельяна.