Черное и белое

Бойкова Светлана

Человек привык мыслить земными человеческими категориями, хотя он — существо, принадлежащее Космосу.

Эта книга поможет почувствовать причастность каждого человека к происходящим во Вселенной переменам.

Мир разделен на белое и черное, Зло и Добро, светлые и темные миры.

Творчество, любовь, героизм, мудрость, гениальность и талант заложены в каждой душе, с помощью этих качеств человек идет к Свету.

Гордыня, творческая пустота, прозябание, стремление утвердить себя за счет остальных и всего остального — эти пути навязывает человеку Тьма.

Владыки Света и Тьмы, Зла и Добра имеют материальные воплощения и ведут ожесточенную борьбу за человечество. Главный герой книги Алекс, живя на Земле, знает о себе лишь то, что он биоробот. Его биография начинается и заканчивается номером 232, присвоенным ему. Он живет в государстве с полицейским режимом, позволяющим контролировать жизнь каждого. Алекс хочет докопаться до тайны своего происхождения и, трагически погибая, он узнает — он человек. Смерть дает ему возможность путешествовать по тонким светлым и темным мирам и находить там ответы на волнующие его вопросы: Кто правит миром? Ради чего он должен делать добро, а не зло, если зло так привлекательно? Как предотвратить возможность возникновения войн и тирании? От чего зависит судьба человека? Он приходит к выводу, что жизнь планеты Земля, человечества, природы зависит от каждого человека, от его разума, совести…

Алекс узнает, что Вселенной грозит опасность — Силы Тьмы захватили часть миров и Земле уготовано порабощение и уничтожение! Герой проходит свой увлекательный, порой опасный, путь по мирам Вселенной, по путям космического восхождения и просветления.

Ему раскрываются такие тайны и дары, перед которыми преклоняются даже могучие темные иерархии…

Часть первая

Я робот?

Маленькая уютная спальная комната озарена солнечным светом. Дверь из комнаты на большую веранду открыта. Легкий теплый ветер играет с прозрачной занавеской, развешенной вдоль большого окна и открытой дверью. Он проснулся, но находится в приятной дреме, когда не хочется открывать глаза и ощущать этот упоительный волнующий мир, вдыхать напоенный ароматом лаванды воздух, слышать звуки пения птиц и стрекотание насекомых. Солнечный луч подкрался по подушке к нему и ласково целует щеку. Его сердце переполнено светлой радостью. Он слышит легкие женские шаги, он узнает их и счастлив приближению.

Он притворяется, будто погружен в глубокий сон и, когда женская рука ласково прикасается к его голове и перебирает густые темные волосы, сердце его ликует, он готов рассмеяться, открыть глаза и взять ее руку в свои. Но неожиданно он понимает, что случилось что-то печальное, темное. Отчего-то все замерло, затихло: и ветер и птицы и солнечный луч, соскользнув с подушки, исчез. В комнату проникло зло. Женщина о чем-то тихо и печально говорит. Он пытается открыть глаза, но тщетно. Каждая его клетка превращается в слух, но он не в силах разобрать ни единого слова. Ее слова растворяются в воздухе, как шелест осенних листьев. Он не в состоянии понять происходящее или изменить его — тело обездвижено и абсолютно утратило свою нужность. Леденящее отчаянье пронизывает его несчастное Я… Он слышит — женщина тихо плачет, и в этом плаче заключена непостижимая душевная мука. Рука женщины прижимается к его затылку так, как обычно зажимают открытую рану. Усилием воли он пытается заставить двигаться предательски непослушное тело. Еще рывок, и какая-то страшная сила швырнула его вверх, и он начинает смутно понимать, что падает, падает… но не в кровать, а в разверзшуюся, как жадная пасть, бездну. Страшная сила крутит и вращает его, как тряпичную куклу. Скорость падения стремительно возрастает, и тело его превращается в вытянутую фигуру. Отсутствуют всякие ориентиры, но ноздри его улавливают острый запах земли и сырых камней. Его сердце замерло в ужасе от понимания того, что падение представляется невозвратным. Бесстрастный мозг уже решил, что всему конец — свету, утру, миру. И это произойдет вот-вот, сейчас, в этот миг. Задыхаясь от этой мысли, он открыл глаза и… проснулся. Этот сон снился ему часто, почти ежедневно. Он посмотрел на большие зеленые цифры электронных часов — они равнодушно отсчитывали секунды. Оставалась ровно минута до того, как зажжется красная лампочка и зазвучит сирена, означающая подъем. Он — биоробот, и знает об этом, и еще он знает, что его плазменный мозг не может видеть сны никогда. У него нет имени, и вся его биография заключается в номере 232. Он — биоробот последнего поколения, и по этому поводу разрешено испытывать нечто, отдаленно напоминающее человеческую гордость. 232-ой расстегнул молнию своего спального мешка, — футляра, как здесь принято говорить, и осмотрелся. Все было как всегда. Его товарищи-биороботы спали, заканчивался технический перерыв. Все находились на своих местах. У каждого был свой спальный мешок и место на деревянном стеллаже в верхнем или нижнем ярусе, в соответствии с его номером. Здесь проходили технический перерыв десять биороботов. Все они были сконструированы по человеческому подобию. Скелет, полностью соответствующий человеческому, был собран из полимерных материалов. Как могучая и ветвистая лиана оплетает ствол дерева, не оставляя ему и малой свободы, скелет оплетали различные, весьма чувствительные системы. «Лиану» окутывала биомасса, которая имела возможность расти, развиваться, и требовала питания и тренировок. Биомассу покрывала теплая на ощупь и ощущающая все, что способен ощущать человек, кожа. Особой гордостью роботов этого поколения были растущие ногти и волосы, это привносило особый эстетический шарм — позволяло менять прически и украшать ногти. Были сохранены внешние различия женских и мужских фигур. Их тела отличались атлетической красотой. Это комната, напоминающая коробку с одной дверью, была предназначена для технического перерыва биороботов-мужчин. Она хорошо проветривалась, была сухой и теплой. Комната была достаточно освещена ночными светильниками, те оставляли причудливые блики на светло сером потолке и стенах. Сегодня 232-ой проснулся позже обычного, и на размышления оставалась лишь минута. Он любил это тихое утреннее время, когда предоставлялось столь редкая возможность подумать о своей «жизни» — если это можно назвать так. Вопросов возникало множество и все они не получали ответов. Необычайность, непостижимость того, что он видит сны, приводила его в смятение. Горячей, неутолимой страстью разгоралось в нем желание узнать правду о снах, о себе. Все объяснения были туманны и искажены. Он ощущал себя другим, исключительным. В его голове возникали странные, но ничтожные по своему существу догадки, что он вовсе не робот, а нечто другое. Но кто он? С одной стороны — он робот и, сколько себя помнит, живет в этом доме, работает всегда в дневную смену, занимается компьютерным обеспечением. С другой стороны… Прерывистый звук сирены заставил его вздрогнуть. Привычным движением 232-ой выскользнул из спального мешка, сложил его и встал в строй, который прочие роботы уже успели сформировать вдоль стены. Освещенность комнаты заметно возросла, дверь распахнулась и на пороге возникла огромная фигура главного наставника роботов. Во всем доме не было более могучего и сильного человека.

— С добрым утром! Господа роботы! — сказал он и громко рассмеялся своей шутке, сверкая белозубой улыбкой на своем темнокожем лице. В руках этого человека соединялась вся полнота власти над роботами — физическая, нравственная, власть закона. Он не испытывал к роботам ни любви, ни ненависти, его удовлетворяло лишь полное их повиновение. Наставник тренировал тела роботов и занимался этим очень серьезно. Он знал множество видов борьбы и единоборств. Этим он охотно делился со своими подопечными. Он разработал и внедрил систему сурового внутреннего подчинения и считал, что эта система безупречно правильна. Он воспитывал смелость и волю у своих подопечных, которые в случае малейшей опасности, грозящей хозяину и его семье, отразили бы ее. Но мозг роботов он держал в тесных рамках и не терпел склонности некоторых к рассуждениям — гасил все проблески творчества и индивидуальности. Поощрялся лишь рост технической мысли. О, а как он умел имитировать душевное тепло и вызывал к себе полное доверие! И как он умел вступать в жестокую борьбу с отступниками… Джинсовый комбинезон был его излюбленной одеждой, лишь футболки под ним меняли свои цвета. Сейчас мышцы его рук играли под белой футболкой.

— Парни! Как спалось? Кто видел сны? — наставник, предвкушая нечто интересное, потирал руки. — Это так интересно… правда. Просыпаешься и есть, что вспомнить. 231-ый, что тебе снилось?

— Ничего, — скованно отозвался 231-ый. — Я не вижу снов сэр.

Побег

Время подходило к полудню, основная работа была завершена и появилась замечательная возможность воспользоваться свободным временем. 232-ой имел неутолимую любовь к познанию и тайно выуживал знания о жизни людей, животных, растений из глубин интернета, не было исключений для космоса, других миров и иных языков. Он пытался понять истинное значение событий, их масштабы и глубину.

В самом потаенном уголке своего «Я» надеясь, что эти приобретенные знания пригодятся ему, возможно, в его другой, неизведанной жизни. Он знал: это только начало, рано или поздно, когда-нибудь случится нечто, что перевернет всю его жизнь. И в ожидании этого время казалось бесконечным. Целью номер один было познать себя, для этого необходимо было лишь вычислить код от главного входа, суметь проникнуть в большой мир и раствориться в нем. Он неустанно работал над этим и почти решил проблему. Он выиграл у компьютера все цифры кода от входа в большой мир, кроме одной, последней. И сейчас напряженно пытался раскрыть тайну последней цифры. Скрипнула дверь в его кабинете, но он так был поглощен своим занятием, что появление на пороге девушки-робота со стаканом воды и энергетической таблеткой было весьма неожиданным.

— Спасибо! — сказал он, с явным удовольствием глядя на девушку.

Ее голубые доверчивые глаза притягивали взгляд, гладкие каштановые волосы касались ее плеч, а под комбинезоном угадывалась прекрасная фигура. Девушка лишь улыбнулась в ответ и, уходя, торопливо закрыла за собой дверь. 232-ой привычным движением положил таблетку в рот, глядя на монитор, провожая девушку, сделал глоток воды и едва не выронил стакана из рук, услышав крик девушки, которая только что вышла из его кабинета.

— О, мой господин! — девушка стояла на коленях и обнимала ноги хозяина дома. — Простите… Помилуйте! Не надо, я все отдам! — Она подняла на хозяина глаза, полные страха и бессильного отчаяния.

Свобода

«Вот и все! Я свободен! И — будь что будет!» — подумал он и шагнул дальше, вглубь леса. Едва заметная тропинка вела его в неизвестность. Прекрасные, высокие, раскидистые деревья, полные невыразимого величия, окружали его; их зеленые, желтые, багровые листья трепетали от малейшего дыхания ветра, подставляя себя потоку солнечного света. От запахов травы, опавших листьев и нагретой земли кружилась голова. Серебристые нити паутины флагами развевались надо всей этой растительностью. 232-ой пробирался сквозь, как ему казалось, дикие заросли. Но вскоре характер леса существенно изменился: буйные заросли уступили место кустарникам и лугам, зыбь теней на его плечах исчезла и уступила место солнечному свету, день обещал быть сухим и жарким. Между тем, луга постепенно превращались в газоны, а кустарники представляли собой стриженые композиции, все чаще встречались каменные скамьи. Сомнений не было — цивилизация наступала, подчинив себе лес и превратив его в парк. 232-ой с удивлением заметил — в столь ранний час он в парке один, и нет ровным счетом ничего, что могло бы угрожать ему. Впрочем, нет, он был не один — черная, с белой грудкой и белыми лапками кошка без всякого смущения бежала по тропинке, неся что-то в зубах. Пройти мимо такого чудесного существа не было сил, он остановился и почувствовал себя другим, новым от нахлынувшей свежести ощущения мира. Он стоял неподвижно, боясь испугать животное, и улыбался, восхищаясь красотой и грацией этого маленького существа. Живых животных 232-ой некогда не видел; мертвых — да, когда хозяин возвращался с охоты. Он живо вспомнил гордого хозяина и, глядя на кошку, которая деловито прыгнула на скамейку и прижала лапкой свою ношу, подумал, что охота — осквернение и разрушение свободной природы. 232-ой сделал несколько осторожных шагов вперед, чтобы лучше разглядеть животное. Но кошка прижала лапкой добычу — неизвестную ему птичку, цветные перышки которой были растрепаны; маленькая птичья головка свисала со скамьи. Он намеревался еще чуть приблизиться к кошке, но та издала какой-то урчащий звук, прижала уши к голове и вцепилась зубами в маленькое птичье тельце. А глаза зверька сверкнули сердито и угрожающе. Она как будто совсем недвусмысленно говорила: «Птичку ты не получишь, так и знай! Я съем ее сама и не с кем делиться не собираюсь!» 232-ой стоял тихо, не шелохнувшись, едва сдерживая смех.

— Ешь, я не трону тебя, — отчего-то вслух сказал он.

Кошка тут же успокоилась. Деловито ощипала птичку зубами, образовав вокруг себя и под скамьей ворох маленьких цветных перышек. Некоторые из них прилипли к ее мордочке и она, смешно фыркая, осторожно и умело убирала их лапкой. Когда появились первые капли крови, она с аппетитом принялась за еду. «Вот кошка, — думал 232-ой, — настоящее живое существо, спокойно доедает свой завтрак. Возможно, я тоже живое существо — человек. В таком случае, сама природа обязала меня есть человеческую пищу, и никакие запреты не станут мне преградой, чтобы осуществить это. И это будет настоящим доказательством моей человеческой сущности.

Умница киска!» — Воодушевленно подумал он, глядя, как кошка розовым язычком очищает свой мех — лапками терла мордочку, за ушками и, несомненно, ощущала себя счастливой. 232-ой почти физически чувствовал, как он меняется — уходит страх и жесткое самоограничение, приходят силы и уверенность в себе. «Несомненно, необходимо сделать лишь первый шаг на своем пути — просто поесть. И прекратить терзать себя ожиданиями и неизвестностью», — подумал он и решительно зашагал по парковой дорожке. В кармане его комбинезона гремела мелочь, которую он украл у детей хозяина, опустошив их копилки, перед тем, как покинуть дом. Он извлек и пересчитал деньги, но ему пришлось признать, что он не способен понять, много их или мало — он никогда не пользовался деньгами. Парк был безлюден, и он безбоязненно переходил с одной парковой дорожки на другую, пытаясь найти выход. Наконец, пройдя сквозь зеленую арку из деревьев, он обнаружил ворота кованого железа с затейливым узором. Это и был выход. Сразу за воротами, вдоль парка, тянулась асфальтированная дорога, по обе стороны которой вереницей росли деревья с раскидистыми кронами. За дорогой в особом порядке стояли двух-трех этажные дома, окруженные садами, цветниками и газонами. Высотных зданий здесь не было, возможно, это был небольшой городок, а, может, окраина большого города. Единственное здание выделялось из всего спокойного тихого ансамбля. Оно находилось напротив парковых ворот, через дорогу. К нему вели с десяток мраморных ступеней, что возвышало его над ландшафтом. Утреннее солнце малиновыми и желтыми бликами отражалось в стеклянных дверях здания — их было четыре. Большая, светящаяся неоном буква «Т» гордо венчала крышу здания.

— Тоннель! — вполголоса произнес 232-ой. Там, в доме хозяина, черпая информацию, предоставляемую компьютером, он узнал, что за стеклянными дверями — тоннель, в нем проходят железные дороги и там внутри, несомненно, множество торговых аппаратов с огромным ассортиментом вкусных вещей. По дороге почти бесшумно промчались две дорогие машины — начиналась активная жизнь городка. 232-ой, недолго думая, пересек дорогу, почти взлетел вверх по ступенькам и, удерживая взволнованное дыхание, лишь на миг остановился у дверей. Одна из них открылась, и он, шагнув вовнутрь, оказался на самом верху широкой многоступенчатой лестницы, ведущей вниз. Он не спеша спускался, давая себе возможность оглядеться и оценить ситуацию. Взору открылся большой мраморный зал, его разрезал пополам строй квадратных колонн, уходящих в далекую темноту тоннеля. По правую сторону от колонн располагалась широкая платформа с мраморными скамьями, до блеска отполированными миллионами человеческих прикосновений. По левую сторону, вдоль стены, находилось множество торговых аппаратов, что несказанно обрадовало 232-ого. Вероятно, рекламные компании немало потрудились, чтобы каждый проходивший мимо, имея при себе хотя бы несколько монет, обязательно сделал покупку, да не одну, а с удовольствием потратил все до копейки. Аппараты торговали конфетами в разноцветных золотистых фантиках, шоколадом разного сорта, булочками, печеньем, напитками, пирожными и еще чем-то таким, о чем 232-ой вообще не имел никаких познаний. Но внимание 232-ого привлекло мороженое. Реклама обещала неповторимый, богатый разнообразными оттенками вкус. А вкус для 232-ого был непознанной и необъяснимой тайной. Он, полный неизъяснимого смущения, засунул руку в карман, достал горсть монет и очень удивился и обрадовался — денег хватило на большую порцию мороженого, которую под торжественный музыкальный перелив аппарат 232-ому и выдал. Он взял золотистый, хрустящий фольгой пакет и едва не выронил его — изморозь обожгла пальцы. Горячая волна хлынула ему в лицо, он почти не дышал, пытаясь вскрыть фольгу, и она поддалась, обнажив пышную белую шапку мороженого в вафельном стаканчике. Воздух наполнился ароматом. «Как это едят?» — преодолевая волнение, спрашивал сам себя 232-ой. И тут же, неожиданно для самого себя, кончиком языка решительно лизнул верхний завиток лакомства. Реклама не обманула — оттенков вкуса 232-ой испытал предостаточно: сначала холодный колючий ежик промчался по его языку, затем свою партию сыграли сладкий, сливочный, карамельный вкусы, и в завершении добавилась легкая кислинка какого-то фрукта. Мороженое было восхитительно вкусным! И вкус этот опрокинул восприятие 232-ого. Магия, с которой он столкнулся, была невероятной и загадочной. Непостижимо, но сладость на языке давала ощущение радости, торжественного спокойствия и наслаждения. Почти не отрывая взгляда от мороженого, 232-ой медленно удалялся от шумных торговых аппаратов лишь с одним желанием — присесть на скамью и доесть мороженое. Робкий огонек надежды отразился блеском в его глазах: «Возможно, я — человек? И если так, страшно, — грусть стеснила его грудь, — как я мог влачить жалкое существование, жить без наслаждения. Чувствовать лишь страх неизбежного безвременного исчезновения, блуждание от сомнения к сомнению, от одного заблуждения к другому… — 232-ой шагал по краю платформы и предавался мыслям: — Я выбрал путь, и надо идти, ничего не отвергая решительно и ничему не вверяться слепо. И пусть…»

Часть вторая

Путь в другой мир

Было совершенной неожиданностью для 232-ого, когда разорвалась какая-то связь, и он за ненадобностью сбросил с себя что-то, освободился от чего-то, что очень стесняло его всего лишь какое-то мгновение назад. Сила, независящая от него, вытолкнула его вверх, к самому потолку, как поплавок из воды. Он мог лишь ясно созерцать происходящее. Такое положение не было помехой, нисколько не смутило его, наоборот — он испытывал легкость, неимоверную гибкость и присутствие ясного здравого смысла. То, что произошло, трудно поддавалось логике рассудка, но 232-ой спокойно воспринял происходящее как нечто правомерное и естественное. Он взглянул вниз. Зрелище было ошеломляющим — странное бесформенное существо лежало на железнодорожных путях, что-то узнаваемое было в нем. «Что это?» — подумал он, пытаясь найти связь, соединяющую его с этим бесформенным существом; воспоминания о нем всплыли из глубины сознания 232-ого как нечто ранее живущие и принадлежащие ему. Но неожиданно для себя он понял, что объект созерцания не волнует его. И все, что случилось, осталось в прошлом, в другой жизни. Новое мощно захватило его в свои объятья, путь назад был отрезан. Трудно найти равное тому наслаждению, какое овладело им. Все мрачное, суровое отпало, и он вновь открыт всему новому, перед ним другой необъятный мир и — неоспоримое осознание себя человеком. Все тот же комбинезон с цифрой 232 был на нем, но чистый и не тронутый. 232-ой вытянулся у самого потолка, рядом с большой круглой лампой дневного света, похожей на перевернутую вверх дном тарелку, засиженную мелкими букашками и пауками. Его переполняло захватывающее чувство, он видел и слышал то, о чем раньше не имел никакого представления. Его слух улавливал стрекотание, шуршание лапок и хлопанье крыльев этой мелкоты. А глаза самым чудесным образом видели ворсинки, прожилки на их крыльях, их челюсти и сложные глаза. Такая неожиданная способность его тела нравилась ему и забавляла, но стойкое желание покинуть тоннель было непреодолимым. Главной помехой был грязный воздух и пыль. Каждая пылинка воспринималась его тонким телом, как некое грубое вмешательство, дышать было трудно. Он затаивал дыхание, затем делал вдох — это не давало ему ощущать свободу и полноту своих возможностей. «На свободу, на свежий воздух, скорее в парк… куда угодно, только подальше от этой духоты!» — думал он и почти без усилий заскользил в пространстве к выходу, к стеклянным дверям, через которые мощным потоком бил свет. Он летел, как мотылек на блистающий свет, но случилось невероятное — вокруг сгустился сумрак, и тьма поглотила его, перечеркнув радость и надежду, оставив ему растерянность и насытив чувством своеобразного ужаса. Тьма, густая и вязкая, как черная вода, простиралась от края до края, не оставив ему никаких ориентиров. 232-ой двигался в этом пространстве, как неумелый пловец, прилагая титанические усилия. Казалось, он тонет или тьма тянет его на дно, но тьма приоткрылась как бы на узенькую щелку, и где-то высоко над его головой сверкнул яркий свет, точнее, не сверкнул, а пролился во тьму яркой белой струей. Это дало слабую надежду на спасение, и он заспешил к свету, пытаясь вынырнуть. Но страшный крик, пришедший из глубин тьмы, остановил его, заставив прислушаться. Крик прозвучал неожиданно, как выстрел, и сердце 232-ого екнуло и замерло — безмерно жуткий крик без сомнения принадлежал человеку и был обусловлен болью и страданием. Холодное, бессильное отчаяние овладело 232-ым. Неведенье — вот тому причина, тьма была столь непроницаемой, что он был словно пленник, которому завязали глаза и толкнули в открытую дверь, один на один противостоять неизвестности и мраку. 232-ой не видел ни жертв, ни того, что мучило их, но человеческие крики обрушались на него со всех сторон, как лавина, образуя безмерное море страданий. «Дурной знак!» — подумал 232-ой и предпринял очередной рывок к свету, но пространство вокруг него тяжело завибрировало, выдавая чье-то могучее движение. Рядом, почти за его плечами, хриплый, похожий на рычание старой собаки голос, дерзко произнес:

— Не набрасывайся на него, не спеши, он наш, мы первыми нашли его. Пришло время обеда, и мы его никому не отдадим. Весь гаввах, который мы возьмем у него, будет наш!

232-ой молниеносно оглянулся, но встретил лишь пустоту.

— Не приказывай мне! — разорвал тишину свирепый голос у самого лица 232-ого. — Ты знаешь, как я голоден, мне нужны страдания и кровь.

— Не ори, так ты соберешь голодных, — гнусно предупредил первый голос. — Пусть только сунутся… он наш, и все! Я достиг высочайшей степени получения гавваха, мой ранг высок…

Наставник воинов Света

Башня возвышалась над всем видимым миром, ее врата, сияющие и легкие, как крылья бабочки, отворились и несшие его буквально закинули 232-ого в огромный круглый зал и удалились так же тихо и незаметно, как и появились ранее. 232-ой был здесь совершенно один и, постояв какое-то время у входа, справедливо полагая, что его должны встретить, но так и не дождавшись никого, решил сам приоткрыть завесу тайны своего присутствия здесь. Он уверенно зашагал вдоль высоких стен по инкрустированному камнями полу, рассматривая стену, искусно драпированную одинаково белыми кусками ткани, которые изысканной цепью переплетались между собой. Голографическая, нанесенная белым по белому, сверкающая надпись на непонятном языке красовалась на каждом из них. Надпись не поддавалась прочтению, несмотря на все усилия 232-ого. Он подходил к надписи то с одной, то с другой стороны, а буквы играли с ним, создавая иллюзию, позволяющую видеть их со всех сторон, но тайны свои раскрывать не спешили. Надпись, казалась, поэтично звучала в пространстве, и 232-ой определенно слышал ее торжественный заоблачный голос. На каждый кусок этой ткани был водружен великолепный обоюдоострый меч, лезвие которого сверкало, но совсем не холодно, а олицетворяло собой исключительную доблесть. Синие, зеленые и прозрачные драгоценные камни легко, таинственно и многогранно отражали свет на рукоятке меча и его ножнах. Благо, этот свет лучезарным и мощным потоком беспрепятственно лился внутрь зала из отверстия, бывшего вместо потолка. В самом конце зала стоял трон, обтянутый все той же белой тканью, а подлокотники и высокая спинка его сияли той же гаммой драгоценных камней. «Зачем я здесь?» — любопытство разъедало 232-ого, а глаза искали кругом хоть кого-то. Предвкушение чего-то необыкновенного волновало его кровь.

— Алекс! — услышал он имя, произнесенное позади себя, и обернулся, ища того, кому, возможно, и принадлежит это имя.

— Не ищи никого! Это ты — Алекс. Так тебя назвала твоя мать, и ты должен помнить свое имя. И еще… Ты — воин Света! Ты сам сделал этот выбор. — От противоположной стены зала на встречу 232-ому шел старик. Поступь его была легка и уверенна. Лицо испещрено глубокими морщинами, но глаза его, окруженные тенью лет, были по-юношески живы и выразительны. Белый плащ покрывал его плечи, а не прикрытая плащом рукоятка меча таинственно мерцала камнями, так же, как рукоятки мечей, висящих на стенах.

— Кто вы? — произнес 232-ой, скрывая тайное волнение, и собственный голос показался ему незнакомым.

— Верховный наставник воинов Света, — сдержанно представился старик.

Страна великого отдыха

Процесс перехода не произвел на Алекса никакого впечатления, возможно, он был не в состоянии ощутить его, изможденный тревогами и пережитым. Но, сделав еще шаг, Алекс погрузился в покой и ощутил мягкий ласковый свет, сравнимый лишь с легкостью весенних небес, тишайшую проникновенную музыку и любовь, разлитую всюду и предназначенную только ему. Множество светлых, ликующих лиц окружили его. Это были люди, пришедшие сюда ранее и уже достигшие невероятного преображения, они ухаживали за Алексом с неистощимой радостью и любовью. И, когда по истечении времени Алекс ощутил нарастание сил, свежесть и ясность мыслей, он стал как бы другим и готов был совершить невозможное. Глаза его были прикрыты, он еще покоился на своем ложе, когда услышал голос наставника.

— Время пришло. Я вижу, ты окреп и готов для серьезного разговора.

— О да, если бы я обладал поэтическим даром, мой язык показался бы нищим для выражения словами радостных переживаний, полученных здесь. Я чувствую крылья за спиной и силу, способную и горы свернуть!

— Гор сворачивать ты не будешь, это я тебе обещаю… А если серьезно… Ну, да ладно, вставай, совершим прогулку и обсудим все на свежем воздухе.

Наставник откинул полог шатра, в котором все это время находился Алекс, и небесно-синий свет весело ворвался снаружи. Алекс шагнул вперед и взлетел, бесшумно ворвавшись в струящийся поток. Он ранее испытывал чувство полета, вернее, какая-то сила толкала его к свету вверх, и это происходило помимо его воли. Но это было необычайным ликующим чувством. Он летел спокойно, без усилий, тихо дыша и наслаждаясь.

Врата в темные миры

Скольжение в пространстве на этот раз сопровождалось головокружением и несколько затянулось. Наконец Алекс рухнул на твердую поверхность, едва удерживая равновесие, присел, но быстро поднялся. Рука его не выпускала рукоятку меча. Серая пыль, похожая на пепел, хлопьями оседала вниз, занимая пределы видимости. Возможно, это он растревожил ее своим появлением. Пыль улеглась, и взору Алекса предстала гнетущая картина: низкое серое небо неподвижно висело над его головой, и Алекс явственно чувствовал его холодное дыхание; на мутном небе, словно нарисованном широкими мазками грубой кистью, не было видно ни светила, ни звезд. Тусклый серый свет, напоминающий туман, клубился, извиваясь вокруг морщинистых коричневых скал, которые хищно упирались в небо, а начинались где-то на дне черных мрачных и таинственных пропастей. Безликость и бесцветность ландшафта разбавляли лишь чахлая бурая трава и низкорослые растения, напоминающие кустарники. Всматриваясь в нудное вязкое пространство, Алекс неожиданно для себя начинал видеть зловещие причудливые образы, сотканные из клубов серого и черного туманов. Эти образы растворялись и появлялись вновь. Картину обезбоженного мира еще более омрачали огромные врата, тянувшиеся от края до края. Как и скалы, они упирались в мрачный небосвод. Изъеденные ржавчиной, густо покрытые пылью врата довершали картину черной безысходности. Алекс шел вдоль врат, не имея никакой возможности открыть их, но в надежде найти хоть малую зацепку для осуществления этой цели. Ступал он бесшумно и осторожно, осматриваясь по сторонам, и меч его был наготове. Он шел наугад, не имея никаких ориентиров и возможности понять, что делать дальше. Где-то вдалеке сверкнул яркий свет, словно горящая стрела рассекла туман. «Этого не может быть! Показалось. Здесь в принципе не может быть белого света…» — думал Алекс, всматриваясь и продолжая идти. Но свет не угас, а наоборот — быстро разрастался и приближался, и вскоре стало совершенно ясно — это человек в ореоле света идет навстречу Алексу.

— Кто ты? Стой там, где стоишь! — Серый туман, нехотя заколыхался от крика Алекса.

— Я стражник, — ответил идущий и голос его гулко отозвался в молчаливых ущельях.

— Стой! Какой еще стражник?

Но стражник и не думал останавливаться, и вскоре Алекс без труда мог разглядеть его. Стражник был хорошо сложен, высок и черноволос: лицо его было смуглым, большие миндалевидные глаза выражали радушие. На первый взгляд ему было не более двадцати пяти лет.

Тоска великой покинутости

Пройдя несколько шагов, Алекс остановился, давая себе возможность осмотреться. Он затаил дыхание, в сердце его предательски заползла тревога и не желала убираться вон. Вокруг царствовал сумрак, граничащий с ночью, все было призрачно и тихо, как в ветхом, давно заброшенном подвале. Почва слабо фосфоресцировала у него под ногами, создавая впечатление зыбкости и ненадежности. Грубые мелкие растения излучали тусклый, мутный неоновый свет, который медленно перетекал внутри них при малейшем движении. Багровые капли, чем-то отдаленно напоминающие земные ягоды, редкими пятнами покрывали растения и почву. Благодаря светящимся скалам, ландшафт не лишен был своеобразной мрачной красоты. Этот свет отдаленно напоминал фиолетовый.

«Да, — думал, Алекс, — хорошего здесь ожидать не приходиться. Кругом сплошная тоска дремучая».

Он кожей ощущал, что каждый миг пребывания здесь — опасен, и нечто зловещее возможно вот-вот ворвется в его жизнь. Здесь не было ни каких-либо сооружений, ни человеческих толп, однако Алекс ощущал невидимое присутствие множества других. Вокруг него происходило нечто, что наполняло атмосферу движением, кто-то заставлял шуршать и гнуться траву, на почве появлялись неясные отпечатки и очертания. Все это выдавало присутствие многих. Алекс слышал неясные голоса, вздохи, тихий плач, причитания. Шуршание на почве в нескольких шагах от себя привело его в смятение, он крепко сжал рукоятку меча и был наготове. Кто-то невидимый шел прямо на него. Еще мгновение, и перед лицом Алекса кто-то вздохнул и женский голос горестно произнес:

— Доченька моя, если ты слышишь, прости меня, милая, любимая, я так скучаю по тебе… Я была холодна и жестока, ничего не хотела видеть и понимать!

Алекс отскочил в сторону, он понял, что шедшая на него, невидимая, женщина не воспринимает его совсем и уверена в своем полном одиночестве. Сам не понимая, отчего Алекс последовал за ней, а женщина продолжала: