Король пепла

Гэбори Мэтью

ПРОЛОГ

На границе, отделяющей Ликорнию, Землю Единорогов, от империи Грифонов, царило молчание. Глухой шум торговых караванов уже смолк. Дороги, соединяющие эти страны, казались лишь черными лентами, тропами, пахнущими пеплом. Харония оставила на священных дюнах длинные рубцы. Они, словно раны, избороздили ранее воспетый за сияние песок, ныне блеклый и серый. Ни одно из обитавших в этих местах племен не смогло помешать гидре Темных Троп разлечься в самом сердце старинных дюн. Невидимые преграды, возводимые под покровом ночи ликорнийской магией, падали одна за другой.

Лишь два ликорнийца все еще могли смотреть, как заходит солнце над этой зловещей границей. Старшего из них звали Эзра. Глубокие морщины прорезали его черное как сажа лицо, на котором выделялись седые, коротко подстриженные волосы и глаза цвета оникса, обращенные к бирюзовой линии закатного горизонта. Его костлявое тело было облачено в белый шерстяной бурнус с капюшоном, расшитым красными нитками. Эзра был муэдзином: этот титул давал ему право ездить верхом на Единороге и быть душой племени, разделяя радости и горести с Хранителем.

Он провел по гриве Единорога пальцами, кожа которых напоминала высохший пергамент. В ответ Хранитель задрожал. В наступающей темноте Единорог пристально смотрел на Эзру с высоты в четыре локтя. У Единорога, как у всех его сородичей, были мощные мохнатые ноги. Его шерсть медной окраски была нежна как шелк. Копыта, отливавшие бриллиантовым блеском, свидетельствовали о гармоничном взаимодействии между Хранителем и ликорнийским песком, что позволяло ему легко нестись вскачь по дюнам. Лоб Единорога украшал прозрачный как стекло кольчатый рог. Внутри рога, в жидкости янтарного цвета, виднелись маленькие, отливавшие фиолетовым вены, похожие на ветви дерева. Наездник-ликорниец научился понимать малейшие оттенки этого светящегося рисунка и по его сиянию оценивать состояние животного.

ГЛАВА 1

Януэль открыл глаза. Его мать, одетая, сидела возле него, легко касаясь рукой его лба. Щурясь, он попытался сосредоточиться. Конечно, это, скорее всего, был сон, однако обстоятельства, при которых он покинул храм Пилигримов, заставляли его насторожиться. Возможно, Зименд сумел открыть себе путь в его сознание, чтобы потянуть за самые чувствительные нити его жизни.

Его воспоминания были нечетки. Молния не ударила в него со всей силой, но как бы окутала, будто его подобрала теплая рука великана. Его память застыла в тот момент, когда в душу Януэля проник поток искр. Он услышал крик — возможно, это кричал Феникс Истоков, заключенный в его сердце. Затем вновь воцарилось безмолвие, и он упал без чувств.

Место, где он теперь находился, походило на поляну, окруженную старыми дубами с уже пожелтевшими листьями. Он лежал прямо на земле, в расселине меж крупных узловатых корней. Небо над ним напоминало чернильно-темное озеро, постепенно светлевшее после грозы. Понемногу в его теле начали возникать ощущения. Он почувствовал, как веточка колет спину, как влажный мох, устилающий землю, обдает холодом его босые ноги. Вдруг он заметил, что обнажен, и невольно попытался прикрыть руками чресла.

— А ты все так же стыдлив, — шепнула мать.

Он оставил без внимания ее замечание и с подозрением оглядел подступы к поляне. Он искал Зименца и хотел понять, почему тот остается невидимым. Вся сцена представлялась ему хрупкой как хрусталь: в любой момент все могло разбиться, треснуть, чтобы обнажить гораздо более гнусную реальность. Какую извращенную игру задумал Василиск в тени этого леса?